Этюды об ибн Пайко [Тройной роман]

Отец Петре, Благоя, Байко, блаженный Блаже, был кузнецом: в монастырь он пришел из-под Струмицы, из села Градец, а Петре был его вылитой копией. Кто это знает? Это были слова Байко и слова Петре. Они оба были одинаковыми, как семечки в тыкве. Кто это знает? Неверным теперь и на спине глаза нужны, сказал бы Благоя, будь он жив. Так-то так, да что из этого! Разве раньше, при прежних царях-королях было по-другому? Налогов и тогда было сколько хочешь! А уж землю только что не в блошиных прыжках мерили. При сербах область Струмица хрисовулом[12] была передана в собственность Хиландарского монастыря[13], так что дважды в год, в середине сентября и в середине марта все, что собирали с народа, везли в Хиландар, а на хрисовуле была свинцовая печать, чтобы никто не рыпался. Кузнец Байко, который был внесен в монастырскую книгу вместе с братом Йованом, женой Марией, единственным сыном Петре, без снохи и внуков, но с одним быком, двумя волами, с пятнадцатью овцами, четырьмя свиньями, виноградником и небольшим клочком земли — платил три перпера[14] налогов. Мыслимое ли дело? А спросили его, остается ли ему хоть что-то в рот положить? Тогда подушный налог назывался офелия или ур, а при турках — джизья. Если раньше были налоги на пастбища, на сенокосы, десятина на свиней, десятина на пчел, и даже был налог, который брали, когда скот водили в лес попастись на желудях, то теперь, как сказал бы Байко, если бы был жив, то теперь есть харадж, налог на землю для немусульман, который превосходил все старые.

Байко был большим хитрецом, и со временем придумал уловку, хотя и заплатил за нее двенадцать перперов штрафа: он перестал обрабатывать виноградник, землю отдал своему брату, зарезал свиней, пустил под нож и съел коров и овец, взял с собой навяленного мяса и — раз, два, в один прекрасный день вместе с Марией и маленьким Петре, который казался еще младше, чем был на самом деле, ушел в монастырь Святого Георгия, что на холме Вергин над рекой Серавой.

Игумену Байко сказал:

«Мы — меропхи[15], крепостные царского имения из села Градец под Струмицей. Ты же знаешь, преподобный, что по закону крепостные, кроме уплаты царского перпера должны еще два дня в неделю работать на имение — день косить, другой обрабатывать виноградник, молотить или жать, а на себя работать можно только в оставшиеся дни. И мы, пресветлый, не то что какие-нибудь нерадивые или непослушные, но, тем не менее, просим у тебя защиты. Если хозяин нас найдет, то он имеет право убежавшего крепостного клеймить железом и нос ему разорвать на две части. А мы знаем, что ты как настоятель можешь принять в монастырь любого — хоть откуда, будь то из Греции или Сербии, и свободного можешь взять, и крепостного, если хозяин его умер, и после этого прошло три года. Примешь нас? Мы все, что у нас есть, оставим монастырю».

«А что у тебя есть?» — спросил настоятель.

«Одни вши», — сказал Байко без всякого стыда.

«Так я что, пахать на них, что ли, буду?»

«Все живые твари от Бога, — перекрестился кузнец. — Но я — кузнец, мне они не шибко нужны, так что я их монастырю отдам».

И даже не хихикнул Благоя, Байко, как у него было в привычке. Очень был серьезен.

«Послушай, — сказал настоятель, — хорошо, пусть овец и свиней вы съели, но виноградник, полоска земли?»

«Нет их, — коротко ответил Байко. — Вот, гляди, сынок мой Петре подрастет, придет время, он женится, детей заведет. Они будут слугами Святого Георгия, слово даю».

Его слово, и слово ибн Байко.

Монастырь владел полем, где была одна глина, и Петре с малолетства занялся гончарным делом. Но и грамоте научился, так что его отпускали из монастыря вместе с сокальником, сборщиком сока — поземельного налога, как будто он был попов сын, значит, не мог быть меропхом. Так и хромал он везде, да и хромота его ему не сильно мешала, его недостаток не стал для него несчастьем: хитрый, как и его отец, и себе на уме, он сумел и свой изъян обратить себе в пользу: что бы он ни делал, люди ему помогали, жалея его.

Когда он достаточно вырос и с гордостью отпустил усы, а к тому времени и мать, и отец его уже переселились в лучший мир, его послали на ярмарку в Скопье.

Перед тем, как ему покинуть монастырь, новый настоятель сказал ему:

«Помни, Петре, несколько вещей. Что бы ни случилось, никто не смеет поднять на тебя руку или судить тебя, потому что ты — человек монастыря Святого Георгия. Наш монастырь хоть и немного меньше, чем Охридская архиепископия, но под нами целых 22 села, а про число клириков и монастырских людей я уж и не говорю. И даже турки были вынуждены это признать, и, слава богу, что им хватило ума не вмешиваться в наши церковные дела. Когда люди славного мученика во славу Христову Георгия попадают в Скопье, то ими никто распоряжаться не волен, и нет над ними власти ни у кого, ни у судского, ни у податного или главного в крепости, или надзирающего за складами, ни у сборщика соколов, лошадей, собак или любого другого чиновника. Запомни это. Монастырские люди не платят налога ни зерном, ни вином, ни мясом, ни сыром, ни тюрьмы не сторожат, ни глашатаями не бывают, и забрать у них ничего нельзя — будь то лошадь, осел или вол. Они государственные налоги не платят, чиновник не смеет на них штраф наложить или самовольно арестовать за клевету, непослушание или еще за что, никто судить их не смеет, потому что такие люди подсудны только монастырю и игумену».

«Понял, преславный отче», — гордо заморгал Петре.

А игумен продолжил, заходясь в старческом кашле: «Запомни еще и вот что: любой, кто приходит на ярмарку, будь то грек, или болгарин, или серб, латинец, албанец, влах[16], должен заплатить определенную законом пошлину. Кефалия, городская управа, никакого отношения к ярмарке не имеет и не может получать от нее дохода, как и никакой чиновник. Там все наше, там хозяин — игумен, а не кефалия, понимаешь?»

«Чего тут не понять», — ухмыльнулся Петре, уже порядком уставший от поучений.

«Чего, чего, вот того», — сказал игумен, которого нелегко было разозлить, потому что это был редкий человек, понимавший, что шутки дают человеку опору в одиночестве. Сам ли он был одинок, или его Божье провидение этому научило?

«Если кто-то оспорит права игумена, — тихо сказал настоятель, с подозрением глядя на дерзкого юношу, — он будет иметь дело со святым Георгием, понял? Он ему отомстит и на этом, и на том свете, и в борьбе будет ему противником, а не помощником. Вот так-то».

«Аминь», — сказал Петр и вздохнул с облегчением.

«Подожди, есть еще одна вещь, — остановил его игумен. — Ты не женат».

«Нет, отче».

«В городе и по постоялым дворам всякого полно. Знаешь ты, как вести себя с женщинами, если тебе какая-нибудь попадется?»

«Мне про это отец все рассказал», — уверенно сказал, как отрезал, Петре, но заковылял вокруг игумена, весь красный от волнения.

«И что же он тебе рассказал?»

«Женщины — не душистые цветы и не полный амбар. Но если надо, понюхай цветок и выбрось его, а из амбара бери больше, чем туда кладешь — вот какой совет он мне дал».

Игумен помрачнел:

«Что ж, тогда надо поскорее найти тебе невесту, — сказал он. — И чтобы Господь дал вам дочку, это тебе мое благословение».

Так и сделали. Женой ибн Байко стала Тодора, дочь богатого сапожника Иосифа, а первой дочери, которая у них родилась, при крещении дали имя Костадинка, Коца.

Снег все падал, падал, а Петре думал:

«Вот потрафил мне старик! Вот это да! Гроша ломаного не стоит то, чего человек не видел своими глазами и не слышал своими ушами».

И захромал — шаг за шагом — по снегу и льду, огибая большой ярмарочный сарай с монастырскими горшками, вином, мясом и хлебом. Петре обдумывал свой план. «Интересно, Баязид приедет в Скопье? — думал он. Он зимы проводит то в Эдирне, то здесь, климат здешний ему очень нравится. Вот бы его тут встретить, а? Вдруг я столкнусь с ним лицом к лицу и поклонюсь ему, а? — раздумывал Петре, видя себя гордо стоящим перед несущейся мимо него закрытой султанской каретой, запряженной шестеркой лошадей, или представляя себя — вот он впереди толпы несет царские знаки. От таких картин у Петре прямо слюнки текли, будто перед копченой бастурмой. Святой Георгий Победоносец, вот бы это и вправду случилось, а?»

Чего только на ярмарке не было — ярмарка она ярмарка и есть, глаза на лоб полезут. Мешки с зерном, головы сахара, кунжут, турецкий горох, рис для плова и для каши, амфоры с оливковым маслом и с маслинами, сушеные фрукты в корзинах, чернослив, финики, инжир, а дальше горшки с медом, жиром и курдючным салом. Через некоторое время пришли посостязаться турецкие борцы — пеливаны, полуголые и намазавшиеся маслом, в кожаных штанах, отделанных серебряным шнуром. Натянули проволоку, по ней канатоходцы ходить стали, ох ты, боже мой! У Петре перед глазами все поплыло от пестроты на прилавках, но он старался держаться — ведь у него в голове собственная задумка была. Народ из наших, крестьяне, еще турки и албанцы, а больше всего влахов, а еще — то там, то сям — кто-нибудь из Дубровника в этой их разукрашенной одежде, так и мелькали перед взором Петре. У них широкие бакенбарды торчали, как сабли, волосы были всклокоченные — ну, прямо овины на головах, они приценивались и прижимисто торговались, глядя на него, а не на горшки и вина, от всего этого у любого голова легко могла пойти кругом — но не у Петре. У него был план, так ведь, поэтому он был готов выдержать что угодно.

На второй день ярмарки, уже расстроенный, что время проходит быстро, а он ничего не предпринимает, Петре сумел как-то уговорить одного из монастырских слуг остаться вместо него у прилавка, пока он немного погуляет и поглазеет вокруг. Город был полон янычар, он знал это, и молодым людям, а тем более таким, как он, выглядевшим моложе своих лет, гулять без цели было очень опасно. Но ему бы стало еще страшнее, если бы он знал вот что: тысяча пятьсот янычаров были отправлены в Румелию[17] для того, чтобы они захватили и привезли в Турцию два раза по столько молодых рабов возрастом около пятнадцати лет, с тем чтобы там держать их под пристальным наблюдением еще лет шесть, пока они не станут сильными, смирными и послушными. Им даже сапоги носить не разрешали, раз в год выдавали им одежду из ситца, по две верхние рубахи, одну легкую накидку, два лука, саблю, щит и несколько шлемов.

И их, укрощенных таким образом, потом отправляли отбирать детей у христиан: каждый год султанская Порта подпитывалась новыми янычарами. Некоторые из них оставались во дворце стражниками, некоторых султан отсылал как солдат в крепости, платя им по три-четыре аспры в день. Были среди них, правду сказать, и трубачи, даже пушечных дел мастера, которым платили и по пятьдесят аспр в день — хорошая плата, но и они были рабами своего хозяина.

Петре же, вместо того, чтобы радоваться, что он не попал в руки этих злодеев, все вертел в уме: как бы ему увидеть Баязида, Господи! Как бы узнать, приедет ли султан в Скопье?

Сначала он прохромал через Одун-базар, потом через Туз-базар, и хотя ему на этих базарах очень понравилось, он в то же время недоумевал, зачем разному товару свой рынок: коровы и быки на Айван-базаре казались такими одинокими, отделенными от молодняка на Койин-базаре, вяленая рыба на Балук-базаре выглядела уныло, лишенная возможности украсить собой прилавки с пахтой, творогом, кругами сыра и колобками масла на Чомлек-базаре. Петре добрался, хром-хром, шаг за шагом, до Тереке-базара, где задержался дольше всего, там ему понравилась прекрасная солома для сенников, а на Налин-базаре он даже потрогал одну или две пары пестрых деревянных башмаков. «Ох, святой Георгий, о, господи! Как устроен мир! Вот глупость! Кто это здесь так все придумал?» — бормотал про себя Петре, застигнутый врасплох странной тоской по справедливости. Ему вдруг пришло в голову: разве не лучше, когда все смешано друг с другом? Как люди. Что бы было с городом, если бы всех хромых, как он, собрали в одном месте, и сверх того, они не имели бы права смешиваться с другими? Что бы стало, если бы хромые брали в жены только хромых женщин, а хромые женщины рожали бы только хромых детей!?

У него уже болело бедро, озябли ноги, но с Туз-базара он направился не к мосту через Вардар, тому мосту с четырнадцатью арками, который стоял на вакуфе[18] Иса-бея, а пошел посмотреть окрестности. Уже стемнело, а Петре успел обойти только несколько районов из сорока: он начал с Тахта-Кале, прошел по Капан-джаде и Гази-Лала, потом направился вниз к Карадаку и Кебир Челеби, при этом он все время смотрел вверх, ожидая увидеть за поворотом то одной, то другой улицы мавзолей Гази-баба, а снег все шел и шел, падал на его опинки и их кожаные ремешки, падал на ресницы, уши, закутанные платком, а еще на черепицу домов, которые ему очень понравились — красивые дома, низкие и двухэтажные, выстроенные из твердого саманного кирпича. С балконов домов на него глядели краснощекие дети, которые грызли орехи, кстати, скорлупу там не принято было выбрасывать в окно, ее собирали и выметали, чтобы были чистота и порядок, как их в монастыре учил игумен.

Полностью обессиленный, Петре завершил день под заспанным взглядом монастырского слуги, который не пустил его на постоялый двор, чтобы он мог лечь спать, как это давно сделали другие. Хочешь — обижайся, хочешь — нет. Они разожгли небольшой костер из сосновых веток, чтобы согреться, съели по кусочку копченого мяса, приготовленного для продажи, хлебнули по глотку холодного вина. И хотя они оба все еще немного злились друг на друга, обоим пришлось лечь спать, скрючившись под прилавком на коврике, от которого несло козлом, мочой, и, едва уловимо, пахло женским телом. Сверху они натянули на себя тяжелые шерстяные одеяла. Немного мыслей было той ночью в голове у Петре: он не мог думать даже о впечатлениях дня — мозг у него будто так же окоченел, как и ноги. «Может быть, Баязид приехал в Скопье, может, Баязид уже в крепости, наставь меня, святой Георгий», — только эта мысль еще теплилась у него в голове и искала путь к сознанию, но ее ритм все сильнее убаюкивал его. Впрочем, у таких людей, как Петре, и не бывает в мозгу больше одной мысли одновременно. Какими бы хитрыми, находчивыми и шустрыми они ни были, мысль у них движется медленно и возвращается назад, встретив другую, перекрывающую ей дорогу. В отличие от Петре, для монастырского слуги, который имел совсем другой склад ума, вся ночь прошла в фантазиях, где ему не было препятствий, а мысли его цеплялись одна за другую и перемешивались, и пока во сне он был самым умным и хитрым, душа его таяла в чистом блаженстве. «В Скопье ли Баязид, скажи, святой Георгий, в крепости ли Баязид?» — Эти слова несколько раз прошептал Петре под одеялом, но монастырскому слуге важность этого вопроса не была очевидной.

Шел третий день ярмарки, и Петре казалось, что именно этот день станет судьбоносным. Он решил подняться на крепость, а там будь что будет.

К счастью, самый старый монах заметил, что в крынке замерзла вода, и тогда сын Байко вызвался, вместо монастырского слуги, сбегать к колодцу на краю ярмарки и принести свежей воды для питья и умывания. Но ни слуге, ни кому-то другому не было суждено в этот день умыть лицо. Одна нога здесь, другая там — захромал Петре, шаг за шагом, хром-хром, сразу же и думать забыв, за чем его отправили, помня только о своем плане.

На крепость он сначала смотрел снизу, потому что ее башни и стены высоко вздымались прямо в центре города. Боже ты мой, наверно, аршинов пятьдесят высотой, — говорил себе потрясенный Петре, согретый непонятным теплом. Дождь прекратился, стало гораздо холоднее, а сын Байко, вот чудо, весь кипел и дымился. Крепость казалась ему еще выше, чем она была на самом деле, когда он представлял себе, что там, наверху, далеко от простого народа, находится все начальство, городская управа, наместник, городской голова, а еще — за этими стенами живут и все лучшие люди города, тут их дома и дворцы, их сокровища, гаремы и слуги, а кроме того, в крепости находятся солдаты, склады с зерном, хранилища боеприпасов, пушек, бомб, янычары и их янычарский начальник ходжа-ага[19], а еще и командующий войском, начальник полиции, и управляющий имуществом здесь, да и великий мулла не может быть вне этого места, потому что ему платят двадцать кошельков в год.

Но султан Баязид? И султан Баязид! Конечно, он здесь, наверняка!

Господи, святой Георгий, правда, он там? А не в гостях у губернатора, санджак-бея[20]? Или санджак-бей у него в гостях? У санджак-бея пятьсот солдат, он идет воевать туда, куда его посылает султан, не говоря ни слова, не колеблясь в своей верности, Баязид наверняка милостив к нему. Скопье принадлежит к румелийскому вилайету, и его много раз, как рассказывал игумен, отдавали под управление пашам, которые по своему рангу могли быть наместниками.

А может быть, прямо сейчас начальник гарнизона рапортует о состоянии стен? Или ворот? Кстати, через какие ворота он въехал в крепость, ведь в нее можно войти через трое ворот? Трое железных ворот! А какие ворота! Пещеры! Все глядят на юго-восток, и перед каждыми воротами тучи охранников. Стражники страшные, зубами загрызут, взглядом зарежут! Визжат цепи, мост опускается. Войти, что ли? Лучше всего войти вместе с ожидающей толпой. Под руку с какой-нибудь старушкой, которая боится поскользнуться на льду в своих деревянных башмаках. Кале, крепость, вся окружена глубоким рвом со стенками из тесаного камня, а деревянный мост, когда нужно, поднимается с помощью подъемного механизма и становится защитой ворот. Умно придумано. Интересно, а есть ли надпись над воротами? Что-то написано, только непонятно, если присмотреться, то сначала понятно, а потом опять непонятно, но задерживаться не стоит, сразу будет видно, что тебе тут все в новинку, что ты чужак, сразу схватят за шкирку, и все, конец тебе! Господи, боже мой, святой Георгий, как блестит этот камень! Ворота и колонны гладкие, как литой воск, мрамор сияет, как белый гипс. Ворота и стены украшены разным оружием и военными приспособлениями, вот только пушек не так много, как кажется людям, смотрящим снизу, с рынка. Да и к чему они? С крепости по полю стрелять не станут, поля и сады, когда не зима, все покрыты пышной зеленью, там послушно работают христиане, а христиане фески турецкой боятся, не то что пушки. Да и сам город не где-нибудь на окраине империи, он прямо в ее центре и защищен самим собой, большими пространствами и расстояниями, отделяющими его от мест опасных сражений и ненадежных, всегда колеблющихся пограничных государств. Отсюда видны все окрестности, многочисленные городские кварталы, красивые дома и улицы, мощеные белым камнем, и река, она течет по ущелью, страшная и буйная, лижет западные стены крепости, лижет, как собака раны, вьется перед хозяином, подвывает и мигом убегает, слушаясь команды. С другой стороны Вардара только сады и огороды, луга и рощи, которые лезут вверх, стремясь покорить холмы на юге. Боже, какие чудеса! Вон и дворец Мехмед-паши, дальше дворец Эмир-паши, дворец Коджи Сердара, и Сичан-заде… А Баязид, покажется ли Баязид в своем паланкине, украшенном перьями, шелковыми подушками и драгоценными камнями? Или он проскачет верхом со своими янычарами на вороном коне, как ветер, который проносится над мостовой, высекая из нее искры, выбивая из нее душу?

Четвертый день для Петре прошел впустую, и пятый тоже, потому что монастырские не соглашались отпустить его с ярмарки, как будто не могли обойтись без Петре. Вино покупали бочками, вяленую бастурму — целыми четвертями, глиняные горшки и миски разбирали так, будто они были полные халвы. Никак Петре не удавалось отлучиться: он делал шаг влево — и его напарник делал шаг влево, Петре вправо — и он за ним. Частично от злости, частично из зависти, но еще и от страха, что он останется один, а вдруг кто-нибудь затеет драку, и горшки, словно тыквы, покатятся в разные стороны. На шестой день погода помягчела, со стрех стало капать, и Петре охватила такая тоска, жестокая и невыносимая, что он, не сказав ни слова — мол, пойду куда-нибудь, по делу или просто поглазею, или — схожу до ветру, взял да и просто зашел за прилавок, пригнулся, чтобы его не было видно, и захромал себе, хром-хром, а разогнулся только в самом конце торговых рядов. Пойду-ка я на базар, сказал он сам себе. Чтобы, наконец, поговорить с каким-нибудь значительным человеком, с кем-нибудь достойным.

Сначала он купил плюшку в лавке у Софре-пекаря. Мимо этой лавки никто не мог пройти и не купить ничего, такие запахи текли оттуда и разливались по всему кварталу. Плюшки там готовили на чистом овечьем масле, но и булочки и бублики с кунжутом тоже выглядели очень аппетитно. Петре некоторое время стоял и глазел на выпечку, с наслаждением вгрызаясь в самое вкусное — промасленное нутро плюшки, размышляя: неплохо было бы и еще что-нибудь попробовать, так ведь? В пекарню со всей округи доставляли всякую всячину, которую нужно было запечь. Одни приносили, другие уносили противни с булочками, пирогами и пахлавой, караваи хлеба, выложенные рядком на длинной доске и завернутые в полотно, сковородки с фасолью, тушеное мясо в глиняных горшках, запечатанных крышками из теста. Глядеть — не наглядеться. Петре купил себе еще бублик и отправился дальше, с трудом оторвавшись от захватывающего зрелища.

К этому времени христиане уже заплатили поземельный налог и другие подати, люди расслабились, и Петре, проходя по базару, это ясно почувствовал. Если бы еще не янычары с их дикими нравами… Но в такое время и они казались просто порождениями какого-то сна, думал сын Байко. Хотя потеплело совсем недавно, и сосульки на крышах только начали таять, по всему было видно, что наступила весна — буйная, настоящая. Турок побогаче на улицах не было видно — они еще не выползли из своих теплых дворцов, гайдуков[21] и разных возмутителей спокойствия тоже — они, скорее всего, сидели за какой-нибудь мамалыгой у своих очагов. Вот и славно, размышлял Петре. Ставни с витрин были сняты и стояли, опираясь на стены домов под стрехами. Мотыги и лопаты, пока еще незаржавевшие, лежали снаружи под открытым небом. Упряжь, ремни, деревянные башмаки, тазы, свечи, золотые украшения, кувшины, трубы, сабли, ножи… Молотобойцы и кузнецы стучали, сапожники, работая, пели, кожевники дубили кожи в каменных корытах, ювелиры гнули разноцветные браслеты и мониста, всматриваясь в них своими двойными глазами. От лавок кожевников и скорняков, от постоялого двора Капан до Туз-базара, оружейного рынка у мечети Мустафа-паши со множеством лавок и мастерских с ножами, мечами и другим оружием до суконщиков, швецов, красильщиков, медников, седельников, стегальщиков, жестянщиков, портных и кафтанщиков, все было в движении и гремело, ковало, колотило, кричало, орало и зазывало, а лавочники расхаживали перед своими маленькими царствами, не желая думать о великой силе, которая сковала их и пила и их пот, и их душу.

Ошарашенный и почти ослепший, Петре перестал думать о Баязиде. О чем мечтал он сейчас? К чему стремился? Он уже не мог бы сказать. Внезапно он оказался посреди безистена[22], крытого рынка, и позабыл обо всем на свете, потому что ничего подобного он никогда прежде не видел.

Безистен был похож на маленькую крепость. У него было два входа с железными воротами, а купола были покрыты свинцом. Петре сначала вошел через одни ворота и вышел через другие, а потом вошел через вторые и вышел через первые. Святой Георгий, что это за чудо? Изнутри безистен был как маленький город с прекрасно вымощенными и чистыми улицами, отделенный от всякой нечистоты и человеческих страданий, с большим количеством магазинов, в которых продавались хлопчатобумажные ткани, кружево и вышивки, обувь и пуговицы, зонтики. И сами лавочники понимали исключительность этого места, так казалось Петре. Все вокруг было пропитано опьяняющим запахом мускуса и амбры. Что же это такое, господи, боже мой? Лавочники говорили ему, что летом здесь еще красивее, перед входом в каждую лавку цветы, все это надо видеть. Они были любезны, приглашали Петре зайти внутрь, то в одну лавку, то в другую, как будто он был богато одетым молодым человеком, беседовали с ним, внимательно и серьезно интересовались ярмаркой, и это было как во сне, такое уважительное отношение и такая мягкость в поведении и движениях. Правда, будто весь мир поместился в одном из тех невероятных и удивительных снов, которые снились монастырскому слуге. В конце концов, Петре решился зайти в пару лавок — лавочники, когда он входил, зажигали курильницы с ладаном, а когда выходил, опрыскивали его розовой водой, от всего этого он шел, шатаясь, на негнущихся деревянных ногах, с трудом находя дверь, чтобы выйти.

Вечером, не слушая рассказы напарника про всякие несуразицы и разоры, случившиеся в течение дня, Петре обдумывал одну-единственную мысль: почему он должен быть тем, кто он есть, а не одним из тех счастливчиков на крытом рынке? Самая страшная беда случилась на следующий день, но из нее, к счастью, Петре вышел победителем.

Вдруг на ярмарку прибежала, все переворачивая на своем пути, кусая и валя в грязь, невесть откуда взявшаяся стая бродячих собак. Один бог знает, откуда они взялись, но вскоре люди увидели, что за ними следует другая орава, на этот раз — военные, солдаты и янычары. В шуме и крике, слышавшемся издалека, но будто из-за тяжелого занавеса, который колыхался и поэтому пропускал только отдельные звуки, сначала были различимы только слова «эй, хватай его», и стало понятно, что за кем-то гонятся и что какого-то бедолагу, по той или иной причине, хотят поймать и схватить. Кого они ловят? Может, кого-то знакомого? Того, кто рядом? Кто далеко? Испуганные покупатели сначала переглядывались между собой в недоумении, с огромным немым вопросом в широко открытых глазах. Кого, кого?

«Лови, хватай!»

Чуть позже:

«Заптии идут, жандармы!»

Собак сразу и след простыл, но шум не прекратился, наоборот стал усиливаться и накатываться все ближе.

Человек, приценивавшийся к горшку, с удивлением спросил у сына Байко:

«Из-за чего такой бедлам?»

Петре быстро залез под прилавок и затащил за собой туда и своего товарища, монастырского слугу, который был моложе его, — его ум, который чаще всего работал медленно, теперь отправил ему срочное сообщение: янычары! И так, укрывшись под этим прилавком из расшатанных досок, посреди раскатившихся горшков и перевернутых глиняных мисок, превратившихся в крышки для цветочных горшков, Петре, сам похожий на цветок, сраженный морозом, с ужасом наблюдал всплеск янычарской ярости и злости. В щель между досками ему были видны то ятаганы, то лошадиные копыта, то развевающиеся гривы и поводья, перед ним мелькали перевернутые горбатые седла, сапоги, винтовки, ружья, кнут, обвивший змеей чью-то шею… А когда воздух до невозможности напитался запахом потных тел людей и лошадей так, что стало трудно дышать, Петре сказал сам себе: будь я даже последним убогим нищим, мне все равно не спастись. Заберут меня вместе со всеми, не вымолить никому пощады, хоть тысячу раз кланяйся. И вот именно тогда изъян сына Байко, который вообще-то был скорее не недостатком, а знаком некоей чудесной удачи, начал пробуждать его, доселе будто дремавшего. Он привстал с колен. Вот это да! Петре увидел, что по ярмарке словно прошла какая-то гигантская метла и смела все на своем пути, а прилавки и ряды палаток превратились в длинные диваны необыкновенно ярких раскрасок. Будто огромный дворец, не иначе как султанский, открылся перед его взором и призвал его вытянуть шею еще больше. И в то время, когда монастырский слуга и какие-то монахи, теснящиеся за мешками с хлебом и глиняными сосудами с вином, кричали ему, чтобы он лег и спрятался, он все больше и больше выпрямлялся — вот Петре увидел толпу детей, которых янычары приковали к одной общей цепи, а за ними крупы коней, гладкие и лоснящиеся, как ковры. «Святой Георгий, и что же теперь мне делать?» — спросил сын Байко и двинулся вперед, как во сне. Он решительно направился к выходу с ярмарки, не слыша выкриков, обращенных к нему.

А сон его сбылся вот таким образом:

Сын Байко добрался до рынка, хром-хром, шаг за шагом, и попал в лавку сапожника Иосифа в безистене. Сапожник побрызгал на него розовой водой и, расспросив его, что да как, приказал, чтобы позвали его дочку Тодору.

Сказал:

«Я тебя много раз видел, когда приезжал в монастырь, Петре. Я сразу тебя приметил и запомнил. И теперь, раз ты тут, хочу сказать, что был бы очень рад видеть тебя своим зятем, Петре. Было бы неплохо, если бы тебя, как моего зятя, звали отныне ибн Байко. Жена у меня умерла, дочерей я выдал замуж, из всех у меня осталась только одна дочка. Может, тебе странно, что я так тороплюсь, но ты потом поймешь, что я был прав. Я свою Тодору знаю, а то, что она тебя не знает, так это к лучшему. Я даже рад этому. Вот будет ей занятие — тебя узнавать. Она богата, у нее все есть, но я не хочу, чтобы она лентяйничала. Я хочу, чтобы она засучила рукава и стала достойной мужа. Договорились?»

«Договорились», — ответил ибн Байко коротко.

Даже не поблагодарил.

«А что, если меня поймают? Игумен и монастырь будут меня судить, от них нет спасения, — сказал Петре. — Не миновать мне тогда адского котла».

«Они подумают, что тебя забрали янычары, — сказал сапожник, поразмыслив. — Сначала будешь лавку чистить, в летние дни мостовую перед лавкой водой брызгать и подметать, воду таскать из ближайшего источника, относить домой, что нужно будет, обед брать из дома. Поначалу поработаешь младшим подмастерьем, потом главным подмастерьем, а к следующей ярмарке станешь мастером, а раз ты грамоте обучен, я позабочусь, чтобы тебя сделали писцом в нашей гильдии, сапожной. Никто тебе ничего сделать не сможет, зять».

3.

Сандри, сын Трайко или Тайко из города Струга, в первый раз встретил Марина Крусича через час или два после окончания икинди, третьей послеобеденной мусульманской молитвы.

У Марина Крусича были большие голубые глаза, синее, чем воды озера, мягкие сапоги, украшенные кисточками, штаны, стянутые ниже колен, и теплая пелерина, ненужная в это время года и в этой стране. По его наряду с первого взгляда можно было определить, что сам он из Дубровника и занимается тем, что отправляет караваны с воском и шерстью в Леш и другие города Албании.

Марин не удивлялся, глядя на рыбацкие лодки, чьи разрешения на рыбную ловлю сейчас, перед выходом на озеро, проверяли люди эмира, которые и при возвращении с таким же рвением осматривали и взвешивали их улов. Да, его взгляд не выражал удивления, как это обычно бывает у людей, много повидавших и переставших чему-либо изумляться, или у тех, кто, хоть и не видел ничего, но считает все происходящее само собой понятным и естественным. Взгляд его выражал печаль и безразличие, переходящие в тупость, как будто он не видел того, на что смотрел.

Марин Крусич знал здешние порядки. Охридский санджак-бей, хотя Струга и принадлежала к охридскому санджаку, не вмешивался в местные дела, потому что царским фирманом управление Охридским озером было отдано эмиру в качестве царского пожалования, а он за это платил в казну империи ежегодно сорок кошельков аспр. Эмир заботился об озере и его берегах, объезжая его днями и ночами со своими двумястами вооруженными людьми. По фирману ему принадлежало все вокруг озера — то, что летает в небе, ходит по земле и плавает в озере, более того, его закону подчинялись беглые рабы и соколиные гнезда, одним словом, все живое. К тому же ему поступали все доходы — от рыночных сборов, налогов на выпас скота, на виноградники, на дым и от разных других — от поземельного и подушного налога до самого ненавистного из всех, налога под названием «спенча», который в то время все еще платили детьми, хотя уже давно предпринимались попытки его отменить разными путями, включая подачу прошений в шариатский суд.

У сына Тайко, ибн Тайко, было разрешение эмира на рыбную ловлю. Без такого разрешения никто не смел выйти рыбачить на озеро. Но всякий раз, когда он подплывал на лодке, полной рыбы, к контролерам, которые должны были взять десятину для эмира, перед глазами у него возникали странные картины незнакомых мест, какие-то другие места ловли рыбы, где он один забрасывал свой невод, какие-то другие берега, весла, рассекающие серебро воды с легкостью крыльев. Вместе с этими прекрасными образами ему на ум приходили необычные мысли, которых он сам пугался — например, мысли о том, что он никому не принадлежит, что он не раб и ни от кого не зависит, и что все, что его — только его, настолько его, что он имеет право по своему желанию и разумению давать это тому, кого он любит или жалеет, а никак не эмиру, который силой отбирает им заработанное. Что означали все эти образы и неясные мысли? Значили ли они то, что ибн Тайко, глубоко внутри, хотел только одного: убежать отсюда, исчезнуть в другом, лучшем мире?

Но как убежишь? При всех этих стражниках на мостах и дорогах? Люди эмира и птицы летящей не пропустят. Они зорки, как ястребы. Глядят в оба, чтобы не пропустить гайдуков или разбойников, рыбаков-браконьеров или, не дай бог, беглых рабов. Они везде, и на главной дороге в Стругу, которая вела мимо сотен разграниченных участков для ловли рыбы и проходила через мост, на котором всякий входящий в город или выходящий из него платил рыночный сбор или десятину на рыбу. Куда Сандри пойти, чтобы ему жилось легче? Есть ли в мире такое место?

У сына Тайко было свойство, которое он, пока не встретился с Марином Крусичем, и не воспринимал особенно серьезно. Если нужно было, например, идти в отцовский сад около охридской дороги, то, еще не отправившись туда, он видел себя в саду, собирающим яблоки, а, вернувшись назад, он еще долго переживал все то, что его взор накопил, когда он был в саду. Если нужно было снарядить лодку и отправиться ловить рыбу после завершения акшама, четвертой мусульманской молитвы, он наперед знал, в каком месте в сеть попадется самая большая стая белвицы, а где будет ловиться карп и окунь. И когда он доплывал до этого места, то все происходило так, как ему представлялось, и он уже знал, как будет выглядеть его приближение к берегу, какую рыбу и сколько у него заберут, и что его мать, влашка из Белицы, скажет, помогая ему снять с себя мокрую накидку и при этом бранясь. «Неужто эмир сильнее Бога?» — скажет она. Если бог создал рыбу для людей, то уж наверняка не имел в виду только одного человека?

Что можно было сделать? Приходилось мириться с таким положением вещей, ведь эмир-бею подчинялась не только Струга и все ее население, но еще христиане из семи сел вокруг Струги. Все они должны были ловить рыбу для эмир-бея, это являлось их единственной обязанностью. Если кого-нибудь уличали в тайной ловле рыбы для себя, без разрешения эмира, его строго наказывали и штрафовали. Эмир-бей продавал рыбу торговцам, съезжавшимся со всей Румелии, а те развозили ее по вилайетам в маленьких бочонках, сперва выдержав в соли, а потом залив рассолом. И все говорили одно и то же: такой форели, угря, летницы, окуня и карпа, такой вкусной рыбы нет нигде в мире. Про угрей даже и говорить нечего — тают на языке как рахат-лукум.

Что мог Сандри ответить своей старой матери на ее слова, которые он предвидел прежде, чем ступал на порог дома?

Вот так он и жил, существуя одновременно в разных мирах: целыми днями он носил в голове какие-то картинки, глядя на реальные события и предвидя новые с удивительной точностью.

А однажды с Сандри вот что приключилось: неожиданно он мысленно увидел огромный дворец, построенный на берегу озера, причем дворец этот стоял сразу на двух берегах реки, которая вытекала из озера, поверх деревянного моста. И правда, по Струге ходили слухи, что эмир на доходы от рыбы собирается построить себе еще один дворец, больше прежнего, причем на самом краю озера, прямо посреди Струги.

Но что означало это его видение, четкое, как абсолютная явь? А когда видение и в самом деле стало реальностью, сон целых двенадцать ночей не приходил к сыну Тайко, его веки стали тяжелыми, как весла, а все его тело будто болело — так жаждало сна. Он стал бояться самого себя и своих видений. Потому что дворец построили точно на том месте, где он ему привиделся, поднятым на огромных кольях, забитых в землю, и именно посередине деревянного моста, у которого было двенадцать арок и который был длиной в пятьдесят человек. Посередине были большие деревянные ворота. Каждую ночь сорок охранников и привратников закрывали эти ворота и сторожили их до рассвета, чтобы никто не мог перейти на другой берег ни с одной, ни с другой стороны. Чтоб ему пусто было! Так сказала его мать, влашка из Белицы. Чтоб ему пусто было, будь он неладен, господи!

А как было дело с Марином Крусичем?

И Марина Крусича увидел рыбак сначала в мыслях: как с берега, через час или два после того, как закончилась третья послеобеденная мусульманская молитва, тоскующим взглядом он глядит на него, а Сандри тогда сидел в лодке, среди пятнадцати лодок, готовившихся поплыть с сетями по озеру. И сказал он себе устало: вот, опять случится чудо. Только то чудо, которое случится, не станет чудом, которое меня обрадует.

Марин Крусич заговорил с молодым рыбаком, когда тот, вернувшись, выгрузил рыбу, вылез из лодки и, поняв, что незнакомец ждет именно его, направился к нему, будто навстречу чему-то неизбежному, как судьба:

«Ты влах?» — спросил незнакомец Сандри.

Ибн Тайко удивился:

«Ты, случаем, не из влашской деревни в Верхней Белице?»

«А почему ты спрашиваешь?» — опять не ответил прямо сын Тайко, хотя на самом-то деле ответил. Его отец, старый Тайко, действительно был овчаром во влашской деревушке на Верхней Белице, а то, что его сын ловил рыбу, а не пастушествовал, для незнакомца не было удивительным. Каждую осень овцы спускались на зимовку в Нижнюю Белицу, а летом, с апреля по сентябрь, поднимались на гору Ябланица, на высоту тысяча двести метров, на пастбища около села Верхняя Белица. «Casa noastra i muntile»[23], — засмеялся про себя сын Тайко.

«Casa noastra i muntile?» — тут же, улыбаясь, сказал и человек из Дубровника, угадав его мысли.

Рыбак вздрогнул:

«Откуда ты знаешь?»

«Бывал там, потому и знаю. Я за шерстью езжу туда, где есть стада. Ты, может быть, слышал — мы торгуем воском и шерстью. Возим по Виа Эгнация[24]. А сюда меня позвал наиб[25], мой приятель, который исполняет здесь должность кади. Он пригласил меня, чтобы я посмотрел, как тут хорошо и красиво. Действительно, прекрасное место. И климат приятный. Зеленые долины, дома под черепицей, фруктовые сады, виноградники, лавки. Жаль только, что нет крытого рынка. Попробовал я здешние фрукты, это просто чудо какое-то. Яблоки — как казаны, груши — как колокола. Сливы же — как шары из черного меда, другого сравнения не подобрать. Я и в Охрид ходил по широкой мостовой из белого камня, дорога все время идет по берегу озера. Восемь тысяч шагов. Весь путь одолел за три часа».

Сандри не хотел рассказывать чужаку о странной картине, которую он часто видел в своих видениях. Какие-то башни, крытые базары, лавки, улыбающиеся лица — как в сказке… «А где есть такой базар?» — только спросил он.

«В Скопье есть, и в Битоле есть».

«А ты его видел?»

«Я много что видел. И дворцы пашей есть повсюду, один другого лучше. Вот здесь, в Охриде, дворец паши на берегу озера, красивый, в нем больше трехсот комнат, с банями, внутренними двориками, огромными залами и маленькими комнатками. А дворец эмира-аги на мосту — красота, схожая с красотой Флоренции и Венеции. Это редкое творение, скажу я тебе».