Этюды об ибн Пайко [Тройной роман]

Оливера Николова

Издано при поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям. Издательство выражает особую благодарность за помощь в подготовке и издании книги Специальному представителю Президента Российской Федерации по международному культурному сотрудничеству М. Е. Швыдкому.

ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР — международная организация, призванная устанавливать культурные связи между государствами, говорящими на славянских языках. Основной целью Форума является представление традиций и культур славянских стран как внутри, так и за славянскими пределами. Деятельность Форума направлена на повышение узнаваемости и присутствия славянских культур как основы для взаимного понимания и приятия различными народами друг друга. www.fsk.si

Проектом «СТО СЛАВЯНСКИХ РОМАНОВ» Форум славянских культур открывает интенсивный книгообмен между славянскими народами, а также распространение славянской литературы в неславянском мире. Государства-участники проекта с помощью партнеров, профессиональных объединений, выбрали по десять романов, опубликованных после падения Берлинской стены. Единственным критерием отбора является художественная ценность произведений. В проекте нашел отражение опыт наших стран переходного периода, глобализационной волны и переживаний прошлого. Нас ждут захватывающие интеллектуальные приключения и неожиданные открытия.

Оливера Николова (р. 1936) — известная македонская писательница, автор произведений для детей и взрослых. Лауреат премий Радио и телевидения Скопье и Стружских вечеров поэзии (1966, 1975), премии «Молодое поколение» (1978). За особые достижения в области детской литературы удостоена Награды им. Йована Змая (1983).

Николова — автор шести романов, в числе которых — «Этюды об ибн Пайко» (2000). Книга выдержала несколько изданий в Македонии, переведена на иностранные языки. Это роман с исторической матрицей, с впечатляющими картинами Скопье конца XV — начала XVI века, и, одновременно, чрезвычайно современный роман.

«Этюды об ибн Пайко» — роман о человеческих судьбах, о любви, радостях и несчастьях, устремлениях и страданиях души как в христианской среде, так и мусульманской, о влияниях разных культур на отношения между людьми независимо от временных рамок.

Такие, как я и ты… для которых не существует других различий, кроме различий между хорошими и плохими людьми, именно такие, как мы, спасут мир от безумия.

Этюды об ибн Пайко: Тройной роман

В Скопье я часто прохожу мимо одного здания, которое горожане называют дом ибн Пайко. На первом этаже этого здания есть магазин «Оптика», витрина которого смотрит на красивые арки знаменитого Каменного моста через Вардар.

Сегодня это просто старый дом в старом квартале, который называется Пайко, в самом сердце современного города. С давних пор это пространство на левом берегу реки было известным и вожделенным. На некоторых старых картах и в старинных рукописях его название — Байко. Я думаю: может быть, где-то оно упоминается и как Тайко?

Раньше.

Еще раньше, гораздо раньше, жил один человек по имени сын Пайко или ибн Пайко, ибн Байко, и, возможно, ибн Тайко. Кто из них настоящий? Я ничего о нем не знаю, а хочу знать.

Кем он был? Каким был? Что делал? Была ли у него семья? Были ли у него друзья? Друзья могли бы больше рассказать о нем, чем враги, которым обычно застит глаза их ненависть.

Нет, я ничего не знаю о том, что он думал, этот сын Пайко, Байко или Тайко, кого он любил, кого не выносил, был ли образованным, щедрым, любознательным, сострадательным или был хитрым, злым и жестоким. Читал ли он книги, скрывал ли свой нрав за мудростью, вычитанной из них? Была ли ему вообще доступна книга? Какая-нибудь такая, которая помогла бы ему открыть тайники своей души?

Известно, что он был христианином, это да. Сначала был христианином, а потом перешел в ислам. Но почему? Был вынужден? Поверил в магометанство? Сделал так из жадности или по другим низменным соображениям? Можно и дальше перечислять разные предположения по поводу этого его поступка. Я считаю, что именно он и помог сохранить память об ибн Пайко, Байко или Тайко, хотя его причины остались совершенно неясными, и они все глубже и глубже погружаются в вековой туман истории.

Существовала в Скопье и мечеть Пайко. Ее по-прежнему помнят. Но как она была связана с этим далеким и непонятным человеком? Истина или выдумка то, что он был в ней похоронен? Ведь еще существует версия его христианского погребения, которое устроили ему тогдашние жители Скопье. К чему склониться, чтобы нас очистило дыхание истины?

И, наконец, — когда на самом деле жил этот сын Пайко, Байко или Тайко? В какое время?

Может, в пятнадцатом веке, или в следующем, шестнадцатом веке, или на стыке веков, как предполагают некоторые?

Или он стал человеком на все времена, про которого можно сказать и предположить что угодно? Человеком, на котором училась история и учились люди.

Я много думала о нем. Ведь учусь и я, желая познать неизвестное. В процессе познания рождается знание, как одно из многих чад истины.

Этюд первый

(Внешность, происхождение)

1.

Похоже, был этот ибн Пайко человек мягкий, как душа. Мягкий, как душа, но и сильный, как душа. Говорили — капнет слеза его на камень, борозду в нем прожжет. А вздохнет он, от беды ли, от страсти ли сердечной, и выдохнет на кого, над головой того человека будто корона из звезд появлялась и начинала сиять, как нимб над святым, защищая его клинком из света.

Этот ибн Пайко сначала был Марко. Носил имя пресвятого апостола. А поскольку он был первым и единственным сыном своего отца Павла, или по-простому Пайко, то его прозвали ибн Пайко, то есть, сын Пайко.

Все ему удавалось, что бы он ни делал. Как будто к нему сам Бог благоволил. Да и у жены его, Калии, как и у него, были золотые руки — на шелках, из Измира привезенных, серебряной нитью она чудеса творила, а для ибн Пайко была не только правой рукой и главной опорой, но и хранительницей их неизмеримой взаимной любви. И нельзя было сказать, кто кого любил больше.

Телом Марко был высок и строен. С длинной шеей, как у кувшинов, которые он делал. Взгляд его был чистым и открытым, а рукопожатие всегда доброжелательным. В работе ему Калия очень помогала, сама того не ведая. Была она светлая, как белый известняк, мягкая и нежная, как запах мускуса и амбры, с певучей и приятной речью. Слова ее будто бесшумно катались по сделанным им блюдам и гладили их, полировали — так казалось ее Марко, когда она начинала чистить блюда ли, кувшины, подсвечники, кадильницы, светильники, котлы, миски, сковородки или кастрюли.

Отец Марко много-много лет назад пришел из Кратово, а в том городе был целый квартал медников, так что медные сосуды, которые там делали, по красоте превосходили и те, что делали в Боснии, и даже те, которые привозили из Кастамонии, что в Малой Азии. Марко изучил ремесло и делал подсвечники из тонких и переплетенных проволок, а кувшины даже из чистого золота, украшенные разноцветными драгоценными камнями, красивые, с ума сойти. Такие, какие делали в Кратово, и даже еще лучше. В горах за городом было много не только чистой меди, но и серебра, и управитель города с радостью позволял мастерам делать такие красивые вещи. Ремесло, которым овладел Марко, приносило немалую прибыль как туркам — первым людям города, так и самому управителю, которому вместе с двумястами его людьми, город, хотя он и находился в санджаке Скопье, был сдан в аренду за 70 мер аспр[1]. Семьдесят мер! Огромные деньги! В одной только мере было 500 000 аспр! А если еще вспомнить про монетный двор, который находился здесь, монетный двор, на котором чеканились аспры из чистого серебра, то получается, что управителю не о чем было беспокоиться. На монетном дворе работали многочисленные христиане — райя, которых он освободил от всех других обязанностей. День и ночь эта райя чеканила монету из меди и серебра и другого больше ничего не делала. Очень нравилось правителю по вечерам сидеть на крыльце и разглядывать новую груду начеканенных аспр, которые ему только что принесли. Он набирал полные пригоршни монет, держал в руках, потом выпускал, чтобы серебро текло сквозь пальцы, как вода. Склонялся над плоскими кружочками денег, как будто в первый раз их видел, со сдержанной усмешкой и огнем в глазах переворачивал монету и читал в экстазе: «Да будет победа славной — отчеканено в Кратово».

Так и Марко, не подозревая, как сильно они похожи, сидел вечерами перед тем, как запереть свою лавку в Скопье, сидел один рядом со своими кувшинами и блюдами, которые только что сделал, и медленно и внимательно их разглядывал, наслаждаясь их неярким сиянием. Он не отдал бы их никому на свете, если бы мог. Лицо его начинало сиять изнутри, как будто подсвеченное волшебной лампой, он обнимал их, словно детей, желая задержать их еще хоть ненадолго, прежде чем они покинут дом.

И в душе у Марко была такая же серебряная проволока, которая не ржавеет. Он всех любил, вот какая это была проволока. Даже если кто виноват в чем или обманщик, грязный, уродливый, угрюмый человек или негодяй, который ни чести ни совести не знает, для ибн Пайко все они были просто как дети божьи, которых нужно простить. И всем им он подавал руку, как родным братьям. Ну, и конечно, не всегда это кончалось для него добром, получил он немало оплеух за такое свое отношение. К тому времени отец его, как говорится, крепко стоял на ногах и мог быть ему защитой — и милостью, и богатством, так что Марко уже не нужно было ходить в опинках[2], как его отцу, когда тот приехал в Скопье и поначалу диву давался, как он сам говорил, глядя на Крытый рынок и чаршию[3], так что одевался Марко потщательнее и покрасивее, чем когда-то отец.

Очень понравился ибн Пайко скопский желтый сафьян, слух о котором давно уже разлетелся далеко и широко, да и другие кожаные вещички он оценил. Если Кратово было знаменито медью и серебром, то в Скопье больше всего ремесленников занималось кожами, кожевников всего было числом около 700.

Когда молодые турецкие солдаты в красных, отделанных соболем или кожей шапках проходили мимо его лавки, задрав нос — как говорили в народе: если у такого нос отвалится, он не наклонится, чтобы подобрать — ибн Пайко улыбался, потому что знал про себя, что он совсем не ниже их, понимал, что их напыщенность происходит от неуверенности и суетливости. Их грубые узкие штаны вызывали у него жалость. С широкими кинжалами в ножнах на поясе, они выглядели как чучела героев, а не как крепкие парни, мечтающие стать не знающими поражений победителями. Стариков же он жалел, можно сказать, безмерно. Они, хотя и были намного суровее, чем молодежь, казалось, старались скрыть головы, склоняющиеся от забот, обвивая их красивыми магометанскими тюрбанами. «Ни к чему вам ваши чалмы, эфенди[4]! — хотелось ему крикнуть, глядя на них. — Все равно все на виду, все открыто! Я вас насквозь вижу, как будто смотрю в открытое окошко, эфенди! Напрасно вы пытаетесь что-то скрыть! Селям алейкум!»

А о себе, бедняга, не думал.

Серебряная проволока милосердия и доброты медленно обвивалась вокруг его шеи, и чем больше он находил оправдание для каждого недостатка людей, и чем легче он их прощал, тем туже затягивалась проволока и тем сильнее сжимала ему горло. Начал ли он уже хрипеть? Голос у него осип, как будто был не его. Ибн Пайко и дальше продолжал свое, пока совсем не потерял дыхание.

И на рынке рабов у Марко не возникло никакого недоброго предчувствия. Зачем он туда пошел? Уж во всяком случае, не затем, чтобы купить себе слугу по дешевке, и не затем, чтобы просто поглазеть. Новых рабов привезли из Сербии, где шла война, и уже несколько дней продавали здесь, закованных в цепи и совершенно изможденных. Душа ибн Пайко разорвалась бы на мелкие кусочки от одной мысли — нажиться на несчастье других.

Он, будто одеревенев, стоял посреди толпы и не чувствовал, как его толкали то слева, то справа. Разные бездельники, носильщики да цыгане, бродяги и всякое другое отребье хихикали вокруг него. Воздух был грязен и вязок, как тесто, от презрения к несчастным и превосходства над ними со стороны собравшихся поглазеть, их пошлых смешков и бесстыдных ухмылок, обращенных к связанным и совершенно нагим рабам. «Какое мелкое и отвратительное счастье — радоваться тому, что не они сейчас на месте этих рабов», — думал Марко в негодовании. На высоком помосте, построенном будто для театрального представления, теснились мужчины и юноши, женщины и девушки, а в сторонке — дети, ободранные и бледные, как новорожденные котята. Сердце Марко сжалось. По подпертой бревном деревянной лестнице на помост поднимались покупатели, чтобы пощупать у них мускулы и осмотреть зубы, или те, кто просто хотел плюнуть на них как на врагов падишаха. Ибн Пайко, опустив от стыда голову, видел только множество ног — мужских в башмаках и женских в белых носках и сандалиях, стучавших по перекладинам, да слышал звон цепей пленников.

Раздавалось «слава Аллаху» и «прекрасно», зурны и барабаны во всю мощь играли что-то вроде марша, а какой-то плешивый оборванец, стоявший с другой стороны лестницы, яростно тряс свой бубен. Солдаты, следившие за порядком, стояли поодаль, а в толпе сновали жандармы с пистолетами за поясом и ружьями в руках, полицейские и охранники.

Кто-то в толпе выкрикнул:

«Я хорошо плачу, чтоб вы знали!»

«Тише ты!» — прикрикнул на него с помоста звероподобный турок с тюрбаном на голове и раскрытой книгой в руках. Хорошенько откашлявшись и подождав, пока народ успокоится, он все же сказал:

«Добро пожаловать, братья!»

Некто, то ли сержант, то ли офицер, громко топнул сапогом. Или это бубен опять вздрогнул? Или у зурн и барабанов перехватило дыхание, и воцарилась тишина?

Какой-то человек, стоявший рядом с ибн Пайко, сказал ему тихонько:

«Не переживай, ибн Пайко!»

И приятельски ухватил его за локоть.

«Не переживай за них. Они хулили Аллаха, за это и наказаны».

А Марко подумал:

«Дьяволом они наказаны, а не Аллахом», — да так и сказал.

Это был турок с чалмой на феске, и ибн Пайко тотчас признал в нем банщика из хамама[5] Чифте, который вытирал его теплыми льняными полотенцами, когда он и Калия ходили по субботам в баню, она в женскую, он в мужскую.

«Не надо их сильно жалеть, — добавил еще тише банщик и хитро подмигнул. — Разве лучше было бы им превратиться в бою в копченое мясо? Аллах и так всем нам укажет конец, так говорит праведный».

На ибн Пайко будто повеяло теплым ветром. Этот благородный турок как будто хотел освободить ему душу. «Да, но зачем из них делают рабов? — спросил потемневший и ушедший в себя Марко. — Люди закованы в цепи, на их лицах читается мука, чистая боль, они — окровавленные, оборванные, израненные и черные от грязи, копоти и пороха, но эти цепи и грязь, разве они не вне их? Их враги властны над ними только снаружи, но разве хватит им силы дотянуться до того, что у них внутри? Кто может поработить их мысль, любовь или муку? Их чувства принадлежат только им, и потому они свободны. Они находятся внутри их тел, там они удерживаются, но удерживаются их собственными замками и задвижками, а не этими цепями снаружи. Мысль придает им силу, и в ней их спасение, а эти внешние оковы не значат ничего: любовь способна преодолеть преграду и улететь, куда ей захочется; тоска — вот самая тяжелая цепь, давящая, ранящая, но она принадлежит человеку, и никому до нее не добраться. Пресвятая Богородица, но ведь и с турками дело обстоит точно так же, — содрогнулся Марко. — Ну, и что, что они хозяева? Этот сержант, этот офицер, разве они не рабы? Рабы рабов. Этот потеющий жандарм, и он раб. Он должен махать тут пистолетом и кинжалом, пугая все живое. Вряд ли это доставляет ему удовольствие. Скорее всего, боль от того, что это ему удовольствия не доставляет, делает его еще более злым, зверем, который из ненависти и упрямства блюет перед котелком с кашей. Рабы слабы, как свечи, оплывающие на шандале, но турки? Какая сладкая жизнь, какая сытная еда, какой скакун сумеют стереть в их головах картину этого позорного торжища?»

И сказал вали[6] Мехмед-паша[7]:

«Благодарю за серебряный кувшин, ибн Пайко-эфенди. Аллах тысячекратно воздаст тебе за твои дары, идущие от сердца. И хрустальный поддон прекрасно к нему подходит. Я прикажу, чтобы именно этот кувшин подали султану для совершения омовения, когда он придет ко мне в гости. Но, погоди, уж не сделал ли ты его ради чего-то другого? Может быть, исполнения какого-то желания? Уж не гложет ли тебя какая печаль? Извини, что я спрашиваю так откровенно».

И поманил его полной рукой:

«Садись на диван, выкурим кальян».

Марко сел, скрестив ноги, подложил под спину подушку:

«О, мой паша! Клянусь! Нет у меня другой печали, если не считать той огромной, что меня снедает. Ты сам знаешь, что Господь до сих пор не дал мне ребенка. Это и есть моя печаль. Сейчас я пришел к тебе только с тем, чтобы повидаться и спросить о твоем здоровье и о ранах, если ты мне позволишь. Я слышал, что страшный бой был у вас там, на севере с паша-беем и Киричем Доганой, а еще видел я на рынке рабов в Скопье… ребенок четырех лет продается за двадцать аспр».

Мехмед-паша бей[8], вздохнув, сказал:

«Ты правильно слышал, ибн Пайко-эфенди. А нет ли у тебя охоты прикупить одного?»

Он внимательно посмотрел на побледневшего Марко, остался доволен эффектом, который произвел на того вопрос, и запыхтел чубуком дальше.

«Такой бойни и грабежа и я прежде не видел. Наши кони из-за мертвых тел шагу не могли ступить».

Марко разинул рот:

«Господи Иисусе».

«Нам следует поклоняться Аллаху и султану», — произнес бей нервно.

Марко, которого и бей называл ибн Пайко, помолчал и сказал:

«Я понял, что готовится что-то грандиозное, еще когда Армуджи-оглы Нуман привез приказ султана кадиям[9]. О сборе овец. Я тогда сказал себе: двадцать пять тысяч голов только от Скопье, а от других областей по столько же? Значит, что-то готовится, что будет больше большого! Приказ пастухам и сторожам гнать овец прямо на Белград еще до прихода войска. Чем это могло быть иным, кроме как большим султанским походом?»

И тогда Мехмед-паша спросил ибн Пайко, глядя на него исподлобья:

«Если ты задумал купить ребенка на рынке рабов, ребенка, чтобы служил тебе и работал в лавке, я даю разрешение. Ты из христиан известнейший. Просто скажи». Марко махнул рукой:

«Нет, светлый паша. Нет».

Паша засмеялся:

«Дурак ты! Я же знаю, что ты за этим и пришел! Да ладно, тебе не придется даже и покупать! Ты человек видный, мы тебе за многое благодарны. Один Армуджи-оглы захватил пять человек, а сколько порубил, уж не буду тебе про это рассказывать, приятель! Всех пятерых, мне сказали, он уже продал вчера за девятьсот аспр. Есть еще около сотни непроданных пленников, которые томятся в городской тюрьме. Ничто не мешает нам попросить одного из них для тебя бесплатно».

Но Марко отмахнулся:

«Нет, светлый паша, нет».

Но сразу же после этого, его как будто молния ударила, так он закричал:

«Спасибо, светлый паша, спасибо. Я согласен, да!» Мехмед-паша был крайне удивлен. То одно, то другое. Что случилось с ибн Пайко? Он давно и хорошо знал ибн Пайко, но ему и в голову не могло прийти, что Марко принял это новое решение из-за серебряной проволоки, стянувшей ему горло. Бедный паша, думал Марко. Смотри-ка, и он раб, к сожалению. Весь светится, как мой кувшин, потому что у него достало силы подарить мне раба! Бедняга. Доставить, что ли, ему радость? Да еще и человек будет спасен.

Ибн Пайко был одним из самых богатых и знатных людей города — христиан, да еще советником в шариатском суде, купцы и ремесленники его любили и уважали, Мехмед-паша же, у которого было уже семнадцать детей, если считать и последнего, от молодой жены, который должен был увидеть свет через день-два, чувствовал тоску ибн Пайко по наследнику, а в остальном его в полной мере понять не мог. Все казалось ему — ибн Пайко что-то скрывает, увиливает, отмалчивается, просто говорит хорошие слова, а мыслит о совсем другом. Мехмед-паша серьезно интересовался историей города: искал, читал и разворачивал старинные свитки, которые выписывал даже из Константинополя — он был одним из немногих турок, которые не были совершенно опьянены славой полумесяца, и понимал, что и до них люди не только жили, но и славу добывали. При этом Мехмед-паша постоянно носил с собой старинный фирман со свинцовой султанской печатью, присланный его деду, славному Исхак-бею, когда тот стал правителем Скопье: фирман был написан зелеными чернилами от руки, а прислан был в кожаном футляре с серебряными замками, залитом воском: он часто перечитывал фирман, так что выучил его на память. Будь осторожен, чтобы тебя не обуяло тщеславие, писал в одном месте султан. Не думай, что ты держишь землю и подданных только своей саблей, но имей в виду, что земля в первую очередь — собственность Бога, потом пророка, который даровал ее тебе по заповеди Аллаха. Быть хозяином своей страны и народа — это то же самое, что сидеть на чашечных весах. Одна чашка — рай, а другая — ад. Не геройствуй без надобности, но саблю всегда держи острой. А своих наместников учи не бесчинствовать, не творить людям бед и не отягощать их излишне. И стараться не испытывать ни к кому ненависти. Но запомни и такой мой совет: если захочешь на кого-то опереться или кому-нибудь довериться, не держи в уме только то, что ты знал о нем раньше — человек может измениться: ибо тело сына человеческого изменчиво и меняется постоянно, как будто переходит из одного состояния в другое. И стало быть, открой глаза и уши, чтобы увидеть и услышать человека, которому ты хочешь поручить какое-нибудь дело. Может быть, он уже изменился. Поэтому принимай его слова на веру, лишь взвесив его поступки — прошлые и настоящие.

Это касалось и ибн Пайко. Открой глаза и уши. Глупо бы было ему, внуку одного из трех сыновей Исхак-бея, величайшего строителя Скопье, не открыть глаза и уши. Его отец, Мустафа-паша бей, не всегда следовал этому завету, и поэтому слава его избегала, в отличие от братьев Иса-бея и Паша-бея. Он получил известность только тогда, когда рассорился с ними и в гневе передал в шариат свои фирманы[10] о разделе наследства. И тем не менее, прекрасный Чифте-амам принадлежал его дяде Исе, самому надменному из всех, который не верил никому на слово и у кого было десять глаз и ушей. Иса никогда бы не поверил этому ибн Пайко, даже если бы он принес ему прекрасный серебряный кувшин на хрустальном подносе, такой, как сейчас. Он бы смотрел ему в глаза, был бы с ним мягок и обходителен, но думал бы лишь о том, как вытопить из ибн Пайко его вонючий гяурский[11] жир.

А Марко, именно потому, что прекрасно понимал муки Мехмед-паши, как если бы читал его мысли, сказал:

«Я слышал, светлейший паша, что ты решил, после того, как отдохнешь от битв, перестроить мечеть Исхак-бея? Могу я тебе чем-нибудь помочь? И кстати, ты давно хотел построить башню с часами, не пришло ли, наконец, и ее время? Правильно ли я понял твои планы?»

Мехмед-бей только рот открыл. «Вот это да, — сказал он себе, — попробуй, поймай его, черта этакого».

И громко рассмеялся:

«Правильно, ибн Пайко-эфенди, правильно».

И задумчиво устремил взгляд из окна дворца куда-то вдаль. Замолчал.

Крепость Кале, внутри которой находился его дворец, хорошо защищенная со всех сторон, с охранниками и железными воротами, располагалась на горе, и это позволяло ему сверху смотреть на всех, кто жил внизу под крепостным холмом, включая и ибн Пайко, но он не был удовлетворен этим. Он переводил взгляд то на Туз-базар, то на Каменный мост и чувствовал жар в груди. Желание что-то сделать было неодолимым. Перестроить, поправить, воздвигнуть новые мечети, постоялые дворы и бани, навести мосты, сделать то, чего не сделал никто из предков… Он желал, если не подняться выше их, то, по крайней мере, стать им равным.

Накрахмаленные шторы трепетали на весеннем ветру, на собеседников веяло божественной свежестью, под холмом лепетала река, глаза паши, смотревшие сквозь решетки окна, подернулись влагой.

Вдруг Мехмед-паша резко повернулся к ибн Пайко, что-то как будто обожгло его.

«Что ж, пусть будет так, — вздохнул он и добавил: — Турок задним умом крепок!»

Неужели ибн Пайко и есть тот, кому суждено возвеличить его?

2.

А снег все шел и шел, чтоб ему пусто было…

Шшш, без особого шума шшш, снег поглощал все шумы, впитывал их, как царьградский бархат: каждый крик становился мягким, как творог; каждый смех — нежным, как запах розовой воды. Боже, Боженька, шшш, тихо и с мольбами, и с молебствиями, и с жалобами, и сетованиями, во веки веков, шшш, аминь.

Шустрый Петре, отца которого звали Благоя, или Байко, а еще называли олухом Блаже, гулял себе, хромая, по скопской ярмарке. Ярмарка монастыря Святого Георгия проходила в городе раз в год, в конце ноября, и продолжалась восемь дней. Туда привозили монастырские вина, хлебы, но в основном керамику. Петре, то есть ибн Байко, хотя монастырь был от города не то что близко, а совсем близко, как говорится, не дальше, чем ресница от глаза, прямо напротив Скопье над рекой Серава, на холме, называемом Вергин, не мог дождаться, когда его пошлют на ярмарку с монастырскими служками, чтобы, наконец-то, спуститься в город. Уж так ему хотелось осмотреть и изучить город, в котором было сто двадцать источников и сто двадцать мечетей, больше сорока трактиров в сорока кварталах, множество караван-сараев и бань, про которые он столько слышал.

Этот ибн Байко, крепкий и полный, туго набитый, как колбаса в подвале у игумена, при этом низкого роста, будто его еще в детстве приплюснули тяжелой бронзовой гирей, ходил, прихрамывая из-за этой чертовой бронзы, держа голову правее, а тело левее, потому что одна нога у него была короче другой. Так вот, хромой, не хромой, а дошел он не только до ярмарки, но и до двух тысяч знаменитых лавок скопского базара. Если у меня голова пойдет кругом, сказал он сам себе, то есть, если у него, мол, от всего этого голова пойдет кругом, так ведь — он же слышал про это — есть здесь бесплатные харчевни и постоялые дворы для бедных. А он, разве он не был бедным?. Как церковная мышь, да еще и хромой. Вообще-то, если он и был мышью, то мышью всегда сытой, но кто это знает? Кто это знает — ведь так всегда говорил ему отец?