Из третьего мира – в первый. История Сингапура (1965–2000)

Когда британское правительство стало оказывать на него давление, вынуждая провести конституционные реформы с целью введения демократии, султан, чтобы потянуть время, в 1967 году отрекся от престола в пользу своего старшего сына Хасанала Болкиа. Тот был еще очень молод и проходил подготовку в британской военной академии Сандхерст. Султан провел много времени, размышляя над тем, как сохранить роль Великобритании в качестве гаранта безопасности Брунея. Он отказывался иметь дело с Индонезией и Малайзией. Индонезии султан не доверял из-за поддержки ею лидера Народной партии Брунея Азахари, который возглавлял восстание в декабре 1962 года. Малайзии же он опасался потому, что ее служащие, направленные на работу в Бруней в конце 50-х – начале 60-х годов, покровительственно относились к чиновникам Брунея, обращаясь с ними как с деревенскими родственниками. Я был достаточно осторожен, чтобы не послать ни одного сингапурского чиновника в Бруней даже на самое короткое время, а когда такое случалось, то их надлежащим образом инструктировали, чтобы они обращались с жителями султаната вежливо и с достоинством.

Во время частной встречи в марте 1979 года я убеждал сэра Омара, бывшего султана (Сери Бегавана, как его стали называть после отречения), наладить хотя бы частично связи с АСЕАН перед обретением независимости в 1984 году. Я сказал ему, что президент Индонезии Сухарто и премьер-министр Малайзии Хусейн Онн дружественно и благосклонно настроены по отношению к Брунею. Сэр Омар согласился рассмотреть вопрос о получении Брунеем статуса наблюдателя в АСЕАН, но дальше этого дело не пошло. Я объяснил ему, что мир сильно изменился. Сэр Омар продолжал подсознательно верить в англичан, надеясь, что они всегда поддержат его. Он не хотел согласиться с тем, что положение Великобритании изменилось и что у англичан не было ни военно-морских, ни военно-воздушных сил, чтобы прийти на помощь Брунею.

После того как премьер-министром Великобритании стала Маргарет Тэтчер, посещавшие Сингапур британские министры стали часто заводить со мною речь о Брунее. Они хотели убедить султана провести выборы, придать монархии современный вид, отказаться от протектората и предоставить султанату независимость. Я старался изо всех сил убедить сэра Омара начать движение по этому пути, но безуспешно. Наконец британское правительство решило, что независимо от того, будет ли в Брунее избрано демократическое правительство или нет, султанат должен взять на себя ответственность за свое будущее. Великобритания обещала продолжать оказывать султанату поддержку, сохраняя в стране батальон гурков, за что Бруней должен был платить. В 1979 году я также попытался убедить лорда Каррингтона, вскоре после того как он стал министром иностранных дел Великобритании, проявить твердость по отношению к тем британским чиновникам, которые хотели продлить срок своего пребывания в Брунее. Тем самым они не позволяли официальным лицам Брунея, которые практически поголовно получили образование в Великобритании, накопить опыт, в котором они нуждались для управления своей собственной страной. После этого разговора в данной сфере произошли серьезные перемены. К 1984 году, когда Бруней получил независимость, местные жители уже занимали практически все высшие должности в султанате.

В 1980 году я обсудил с президентом Сухарто вопрос о возможном вступлении Брунея в АСЕАН после получения им независимости. Сухарто сказал, что если Бруней захочет вступить в организацию, он будет только приветствовать это. Затем я попытался убедить султана пересмотреть взгляды его отца на то, будто АСЕАН не являлась значимой организацией. Ему следовало нанести визит президенту Сухарто и другим лидерам стран АСЕАН. В конце концов в апреле 1981 года тот так и поступил. Сухарто оказал ему в Джакарте теплый прием. Затем султан посетил Малайзию и Таиланд. Когда в 1984 году Бруней вступил в АСЕАН, это не только обеспечило ему гарантии безопасности, но и облегчило султану общение с соседями.

С момента обретения независимости в Брунее царил мир и стабильность. Султан стал более уверенным в собственных силах. Принц Мохамед стал знающим министром иностранных дел, а высокопоставленные брунейские чиновники набрались опыта, выполняя свои обязанности и участвуя в международных конференциях. Сери Бегаван, который умер в 1986 году, был бы доволен такими результатами.

Дружба между отцом султана и мною получила продолжение в теплых отношениях между нынешним султаном, его братьями и министрами и премьер-министром Сингапура Го Чок Тонгом и его коллегами. Между нашими странами существуют отношения доверия, а наши взаимные намерения являются предельно честными.

Глава 19. Вьетнам, Мьянма и Камбоджа: возвращение в современный мир

29 октября 1977 года старый вьетнамский самолет DC-3 «Дакота», выполняя рейс по маршруту внутри страны, был угнан и приземлился в Сингапуре. Мы не могли предотвратить его приземления на авиабазе Селетар и разрешили Вьетнаму прислать новый экипаж, чтобы вместе со старым экипажем и пассажирами, находившимися на борту, забрать самолет обратно во Вьетнам. Мы заправили самолет топливом, провели необходимое обслуживание. Угонщики были преданы суду и приговорены к 14 годам тюремного заключения.

Вьетнам так и не рассчитался за топливо и обслуживание. Вместо этого на нас обрушился бесконечный поток требований вернуть угонщиков и предупреждений о возможных последствиях в случае, если мы откажемся это сделать. Мы заняли твердую позицию и не позволили запугать себя, иначе подобным проблемам не было бы конца. В отношениях Сингапура с Вьетнамом, который объединился в 1975 году, начались с противостояния.

Вьетнамцы ловко эксплуатировали опасения стран АСЕАН и их желание поддерживать дружеские отношения с Вьетнамом. Тон их радиопередач и газетных публикаций был угрожающим. Их лидеры казались мне невыносимыми людьми – они были полны чувства собственной значимости и сравнивали себя с «пруссаками Юго-Восточной Азии». Действительно, они пережили много страданий, вынеся на себе все ужасы, причиненные американской военной машиной, и, проявив огромную выносливость и замечательную изобретательность в использовании американских средств массовой информации в пропагандистских целях, победили американцев. Вьетнамцы были уверены, что смогут победить любую страну в мире, которая напала бы на них, даже Китай. К нам, маленьким государствам Юго-Восточной Азии, они не испытывали иных чувств, кроме презрения. Вьетнам заявил, что установит дипломатические отношения с каждой страной АСЕАН в отдельности, и отказался иметь дело с организацией в целом. Вьетнамские газеты критиковали Филиппины и Таиланд за наличие там военных баз США и говорили о существовании сговора между Китаем и Сингапуром.

К 1976 году все более углублявшиеся разногласия в отношениях с Китаем вынудили вьетнамцев послать дипломатические миссии в страны АСЕАН. Во время поездки по странам региона министр иностранных дел Фан Хиен говорил о мире. Первоначально он исключил посещение Сингапура из программы своей поездки, но затем изменил планы и прибыл к нам в июле 1976 года. Он сказал, что Вьетнам не вмешивался во внутренние дела других стран, но провел различие между народом и правительством Социалистической Республики Вьетнам. По его словам, народ Вьетнама поддерживал справедливое дело народов Юго-Восточной Азии, боровшихся за независимость (под этим он подразумевал коммунистические мятежи); а правительство Вьетнама хотело установить двухсторонние отношения с этими странами. Я ответил, что эта дипломатическая казуистика не позволяет нам избавиться от впечатления, что такой двойной подход представляет собой вмешательство во внутренние дела других государств. Говоря о советской помощи Вьетнаму, я заметил, что великие державы знали, что непосредственно воевать друг с другом было опасно, так что они использовали третьи страны для расширения своего влияния. Разногласия же между странами АСЕАН разрешались внутри этой организации, так что ни Советский Союз, ни Соединенные Штаты не могли использовать их в своих целях.

Год спустя премьер-министр Вьетнама Фам Ван Донг также первоначально не включил Сингапур в план своего визита по странам региона, вероятно, чтобы припугнуть нас. Мы не испугались – вьетнамцы пока что не могли причинить нам никакого вреда. Он прибыл 16 октября 1978 года и показался мне высокомерным и недоброжелательным человеком. Вьетнамцы были прекрасными режиссерами. Первым к нам приехал Фан Хиен, чтобы показать нам слащавое, улыбчивое лицо коммунистического Вьетнама. Теперь Фам Ван Донг, пожилой, 72 лет, человек приехал показать нам, что они были тверды как сталь. Во время дискуссии, продолжавшейся 2,5 часа, мы расточали любезности и говорили иносказательно, а откровенный и прямой разговор между нами начался в машине по дороге из аэропорта.

Я начал с комплиментов по поводу желания Вьетнама работать вместе с нами для укрепления мира, стабильности и процветания. Тем не менее прослушивание передач «Радио Ханоя» и чтение газеты Nhan Dan порождало у меня некоторые сомнения: их тон был недружественным, даже угрожающим. Фам Ван Донг ответил, что Вьетнам – социалистическая страна, а он – коммунист, исповедующий марксизм-ленинизм. Он приехал в Сингапур, чтобы вести переговоры в качестве премьер-министра Социалистической Республики Вьетнам. Вьетнам внес свой вклад в дело революции и мира в Юго-Восточной Азии и во всем мире. По его словам, это не должно было беспокоить Сингапур. Вьетнам – страна с населением в 50 миллионов человек; это мужественные и образованные люди; страна богата природными ресурсами. И США, и Япония говорили вьетнамцам, что их страна станет экономически сильной, а потому и США, и Япония будут нуждаться в развитии торговых и экономических отношений с Вьетнамом.

После такого уверенного вступления, отвечая на мои вопросы, он заявил, что Пекин подстрекал 140–150 тысяч этнических китайцев, проживавших на севере Вьетнама, покинуть Вьетнам и вернуться в Китай. Он сказал, что вьетнамцы не понимали, почему Китай делал это. Причиной возникновения этих проблем было отношение Китая к Вьетнаму после победы Вьетнама над Америкой. Он сказал, что Китай продолжал свою экспансионистскую политику в отношении Вьетнама. Пекин использовал «красных кхмеров» для организации нападений на территорию Вьетнама и совершения ужасных преступлений. Кампания, развернутая китайским посольством в Ханое, привела к массовому отъезду из Вьетнама людей народности хоа, которые затем получали в Китае специальную подготовку с целью возвращения на вьетнамскую территорию. Китайцы зарубежья всегда чувствовали приверженность к своей родине – это искреннее и достойное уважения чувство, но Пекин играл на этом.

Я спросил его, станет ли Пекин проводить подобную политику в отношении Сингапура, если откроет в городе свое посольство. Фам Ван Донг ответил, что он так не думает, ибо в планы Китая не входило возвращение на родину всех китайцев, живших за рубежом. Китай предпочитал оставить их там, где они жили, и использовать в качестве инструмента своей политики. Многозначительно посмотрев на меня, он сказал, что проживающие за рубежом китайцы всегда будут поддерживать Китай, так же как проживающие за рубежом вьетнамцы всегда будут поддерживать Вьетнам.

После этого он перешел к экономическим взаимоотношениям, удивив меня заявлением, что Сингапур мог бы внести вклад в восстановление Вьетнама. Когда я мягко возразил, что мы должны получать что-то взамен за наши товары и услуги, он прямо сказал, что экономика Вьетнама была слаборазвитой, а возможности для торговли – ограниченными. В тот же вечер, когда мы прохаживались перед ужином, он снова сказал, что Вьетнаму было нечем торговать, но он нуждался в помощи. Поскольку Сингапур извлекал выгоду из войны во Вьетнаме, продавая американцам военные материалы и сырье, то нашим долгом было помочь Вьетнаму. Я был ошеломлен этим высокомерным и воинственным отношением.

Когда на следующий день мы ехали в машине по набережной, он увидел множество кораблей, стоявших в порту. Он снова подчеркнул, что мы извлекли огромную выгоду из войны во Вьетнаме и развивали Сингапур за их счет, так что нашим долгом было помочь им. Я не верил своим ушам и не мог понять, почему мы должны были помогать им – только ли потому, что они обнищали в результате войны, которую мы не развязывали и в которой не участвовали? Я сказал, что основными военными материалами, которые мы поставляли американским войскам, были ГСМ (горюче-смазочные материалы), продававшиеся американскими и британскими нефтяными компаниями. Прибыль, получаемая Сингапуром от этой торговли, была ничтожна. Он посмотрел на меня скептически. Я сказал, что мы были готовы торговать, а не предоставлять безвозмездную помощь. Это ему не понравилось, и мы расстались вежливо, но холодно.

Двенадцать лет спустя, в 1990 году, на Всемирном экономическом форуме в Давосе заместитель председателя правительства Вьетнама Во Ван Киет попросил о встрече со мной. Он хотел оставить в стороне разногласия между нами и приступить к сотрудничеству. Я посетовал на то, что начиная с декабря 1978 года из-за вьетнамской оккупации Камбоджи было упущено столько времени. Я подчеркнул, что до тех пор, пока этот конфликт не будет разрешен, какие-либо межправительственные связи невозможны. Киет сказал, что Вьетнам – страна огромных возможностей и что правительство выдало более 100 инвестиционных лицензий зарубежным компаниям. Я ответил, что независимо от того, выдадут ли вьетнамцы 100 или 1000 лицензий, вьетнамская экономика не начнет бурно развиваться до тех пор, пока США не одобрят выделение Мировым банком льготных кредитов на восстановление Вьетнама, а крупные американские банки не сочтут, что риск, связанный с инвестициями во Вьетнаме, является приемлемым. Тем не менее, как только Вьетнам выведет свои войска из Камбоджи, мы снова начнем с того же самого места, где мы остановились в 1978 году.

В октябре 1991 года Вьетнам и все заинтересованные стороны подписали в Париже соглашение о всеобъемлющем политическом урегулировании в Камбодже. Через неделю Во Ван Киет, теперь уже в качестве премьер-министра, посетил Сингапур. Хотя я уже не был премьер-министром, мы встретились на обеде, который дал в его честь мой преемник, премьер-министр Го Чок Тонг. Когда обед подходил к концу, Во Ван Киет поднялся, подошел ко мне и после типичного партийного рукопожатия спросил, смогу ли я помочь Вьетнаму. Я поинтересовался, чем же. Он сказал, что хотел бы предложить мне стать их экономическим советником. Я потерял дар речи. Я был мишенью их язвительных нападок с момента начала вьетнамской оккупации Камбоджи. Придя в себя от изумления, я сказал, что мой опыт был ограничен рамками государства-города и что у меня не было опыта управления такой большой страной, как Вьетнам, с населением 60 миллионов человек. К тому же страна была разрушена войной, в ней сохранялась коммунистическая система, которую следовало трансформировать в рыночную. Он продолжал настаивать на своем и прислал мне два письма, в которых повторил свою просьбу.

После обмена письмами я согласился приехать во Вьетнам, но не в качестве советника, а только для участия в дискуссии и обмене взглядами о путях перехода Вьетнама к рыночной экономике. Когда я посетил Ханой в апреле 1992 года, отношения между нами полностью изменились. Заседания проводились в украшенном орнаментом зале, в центре которого стоял бюст Хо Ши Мина. Я провел целый день с Во Ван Киетом и командой его министров и официальных лиц. У них было пять основных вопросов, начиная с того, на производстве каких товаров следовало сосредоточиться Вьетнаму в ходе своей модернизации, с какими партнерами и на каких рынках работать. Я ответил им, что в самом вопросе отражался образ мышления, воспитанный долгими годами централизованного планирования, ибо они исходили из того, что какие-то определенные товары, рынки или торговые партнеры приведут к трансформации их экономики. Я предложил им изучить опыт Тайваня и Южной Кореи, которые сами преобразовали себя из аграрных государств в новые индустриальные страны. Я сказал, что хорошей стратегией было бы использование Южного Вьетнама, особенно Хошимина (бывший Сайгон), в качестве двигателя экономического роста для всей страны. Коммунистическая система существовала на севере на протяжении сорока лет, а на юге – только шестнадцать. Южане были знакомы с рыночной экономикой и могли легко вернуться к старой системе. Наилучшим катализатором развития были бы их эмигранты – вьетнамские беженцы, покинувшие страну после 1975 года, которые успешно занимались бизнесом в Америке, Западной Европе, Австралии и Азии. Я посоветовал пригласить их вернуться и запустить процесс экономического развития на юге Вьетнама, ибо они наверняка захотят помочь своим родственникам и друзьям.

Мне показалось, что мое предложение понравилось Киету. Он был выходцем с юга, но другие, более высокопоставленные лидеры хотели, чтобы развитие экономики шло равномерно – как на юге, так и на севере страны. Невысказанными оставались опасения по поводу того, что эмигранты принесли бы с собой подрывные идеи, а также могли бы оказаться связанными с иностранными спецслужбами, например с ЦРУ. После десятилетий партизанской войны они подозревали каждого.

Киет прилетел в Хошимин из Ханоя для заключительной встречи со мной. Он попросил меня приезжать ежегодно, сказав, что я оказался настоящим другом, ибо давал искренние и честные советы, как ни больно было подчас их выслушивать. Я пообещал приехать через два года. В течение этого периода я пообещал прислать команду специалистов для изучения недостатков развития их инфраструктуры и подготовки рекомендаций по подготовке морских портов, аэропорта, дорог, мостов, средств связи и электростанций.

Наши сотрудники считали, что вьетнамцы хотели наладить контакты со мной, чтобы развивать более близкие отношения со странами АСЕАН и чувствовать себя в большей безопасности по отношению к Китаю. Сингапур был самым ярым оппонентом Вьетнама, так что если бы ему удалось нормализовать отношения с нами, то зарубежные инвесторы относились бы к стране с большим доверием. Мы решили оставить прошлое позади и помочь им приспособиться к рыночной экономике и стать более подходящими партнерами для стран АСЕАН.

В Ханое я попросил о встрече с Фам Ван Донгом. Хотя он уже ушел в отставку, мы встретились с ним в правительственном здании – каменном особняке постройки 1920-х годов, который когда-то был резиденцией французских губернаторов. Он встретил меня у дверей на самом верхнем пролете лестницы. Он был очень слаб, стоять прямо ему давалось с большим трудом, а к креслу, стоявшему поодаль, он подошел неуверенной походкой. Кондиционеры были выключены, так как он не переносил холода. Фам Ван Донг был очень дряхлым, но говорил твердо и с глубоким убеждением. Он напомнил о нашей встрече в Сингапуре и сказал, что прошлое осталось позади, Вьетнам открывал новую страницу в своей истории. Он поблагодарил меня за дружеское отношение и согласие приехать, чтобы помочь Вьетнаму. В его голосе звучали горе и ожесточенность. Я вспомнил того высокомерного и надменного лидера, который приезжал в Сингапур в 1978 году. Видя, каким твердым он оставался, потерпев поражение, я почувствовал благодарность Дэн Сяопину, который наказал вьетнамцев[47]. В качестве победоносных «пруссаков Юго-Восточной Азии» вьетнамцы были бы просто невыносимы.

Вьетнамские лидеры впечатляли. Киет был мягким на вид, но его внешность была обманчива, ибо в прошлом он был бойцом коммунистического подполья. Они были серьезными противниками, решительными и сильными духом. В своей докладной записке правительству я описал то ужасное состояние, в котором находился Вьетнам, несмотря на то что прошло уже шесть лет после того, как они открыли экономику страны. В 1975 году город Хошимин мог поспорить с Бангкоком, теперь же (в 1992-м) он отставал более чем на 20 лет. Я чувствовал, что народ утратил веру в своих лидеров, а лидеры утратили веру в свою систему. Тем не менее они были энергичными и образованными людьми, конфуцианцами до мозга костей. Я верил, что за 20–30 лет они поправят дела. Каждая встреча начиналась и заканчивалась точно в назначенное время – вьетнамские лидеры были серьезными людьми.

И Киет, и бывший генеральный секретарь Коммунистической партии Вьетнама Нгуен Ван Линь, которого я встретил в Хошимине, независимо друг от друга сказали мне, что им следовало переобучить свои кадры для работы в условиях рыночной экономики и освободиться от неверных марксистских идей. Один иностранный банкир в Хошимине сказал мне, что из-за серьезной «утечки умов» они испытывали недостаток подготовленных, обученных людей. Они рассматривали всех иностранцев как потенциальных врагов, о чьей деятельности вьетнамские служащие должны были доносить. Он верил, что вьетнамцы готовились к следующей войне.

Их подходы во многом все еще оставались коммунистическими. Например, после дискуссии, состоявшейся в первый день утром и после обеда, Киет вел себя уклончиво. Сразу после этих двух встреч меня отвезли на встречу с генеральным секретарем Коммунистической партии Вьетнама До Мыой. В течение двадцати минут, с тех пор как я расстался с премьер-министром, его проинформировали о содержании наших дискуссий. Видимо, после моей с До Мыой встречи Киет получил знак одобрения, ибо в тот же вечер в речи за ужином он упомянул о сделанном мною предложении, от ответа на которое он ранее уклонялся. Оно состояло в том, что Вьетнаму не следовало иметь слишком много международных аэропортов и морских портов, но необходимо было сконцентрироваться на строительстве одного большого международного аэропорта и большого международного морского порта, которые могли бы войти в мировую сеть.

Мы обсудили проблему убыточных государственных предприятий. Они хотели приватизировать их или продать рабочим и другим лицам. Я объяснил, что такой метод приватизации не дал бы им того, в чем они нуждались больше всего, – эффективного управления. Сингапур владел всеми акциями Singapore Airlines, но она являлась эффективной и прибыльной компанией, потому что ей приходилось конкурировать с международными авиакомпаниями. Мы не субсидировали компанию – если бы она не являлась прибыльной, нам пришлось бы ее закрыть. Я порекомендовал им, чтобы они приватизировали свои государственные предприятия путем привлечения иностранных компаний, чтобы заполучить знания в области управления и иностранный капитал для внедрения новых технологий. Изменения в системе управления были жизненно необходимы, вьетнамцы должны были работать рука об руку с иностранцами, чтобы учиться в процессе работы. Приватизация предприятий внутри страны, путем продажи их акций собственным гражданам, этого не дала бы.

Мы направили команду специалистов, подготовившую отчет о развитии инфраструктуры, который был принят правительством Вьетнама. Мы создали Фонд помощи Индокитаю в размере 10 миллионов долларов для технической подготовки их должностных лиц.

До Мыой посетил Сингапур в октябре 1993 года. Он был поражен высоким качеством зданий и инфраструктуры. Когда он посетил универмаг НКПС «Фэйрпрайс», то был впечатлен, как и премьер-министр СССР Николай Рыжков в 1990 году, разнообразием и изобилием потребительских товаров, доступных нашим рабочим. Когда месяц спустя я нанес ответный визит, то узнал от вьетнамских официальных лиц, что их ведомствам были даны указания учиться у Сингапура и везде, где только было возможно, отдавать предпочтение проектам, предложенным сингапурскими инвесторами. Тем не менее, несмотря на то что было подписано немало соглашений, наши инвесторы вскоре убедились в том, что они не выполняются. Нижестоящие официальные лица использовали эти соглашения для того, чтобы заполучить еще лучшие предложения от других бизнесменов.

До Мыой был самым влиятельным человеком во Вьетнаме. Крепкого сложения, с большим лицом, широким носом, темной кожей и прямыми волосами, зачесанными на пробор, он выглядел опрятно и аккуратно. В отличие от Киета, который носил пиджачные пары, он носил вьетнамскую версию костюма в стиле Мао. Он не был столь реформистски настроен, как Киет, но не был и столь консервативен, как президент генерал Ле Дук Ан. До Мыой был арбитром, человеком, поддерживавшим равновесие между двумя крыльями партии.

Он сказал мне, что ему дали две мои книги, когда он был в Сингапуре. У него была книга моих речей, переведенная с китайского языка на вьетнамский. Он прочитал их все, подчеркнул главные части, касавшиеся экономики, и разослал всем своим министрам и высокопоставленным руководителям для изучения. До Мыой мало спал – с полуночи до трех часов утра, потом полчаса занимался зарядкой и читал до половины восьмого утра, до начала работы. Сотрудники нашего посольства во Вьетнаме сообщили, что книга моих речей была переведена на вьетнамский язык и продавалась. Об авторских правах вьетнамцы не слышали.

Когда он спросил меня, как можно было бы увеличить объем инвестиций, я посоветовал ему отказаться от партизанских привычек. Проекты, осуществлявшиеся на юге Вьетнама, которые были одобрены властями Хошимина, затем подлежали одобрению официальными лицами в Ханое, которые мало что знали о местных условиях. Это была пустая трата времени. Затем проекты, одобренные правительством в Ханое, часто блокировались местными властями, исходя из унаследованного со времен партизанской войны принципа, согласно которому верховной властью обладал командир, находившийся на месте.

Он с болью говорил о тяжелом прошлом Вьетнама: тысяча лет войны с Китаем, затем еще 100 лет борьбы с французским колониализмом и империализмом, затем война за независимость после Второй мировой войны. Им пришлось воевать с японцами, французами, американцами, а позднее – еще и с кликой Пол Пота. Он не упомянул о нападении Китая в 1979 году. На протяжении 140 лет вьетнамцы успешно воевали за освобождение своей страны. Нанесенные войной раны были глубокими, промышленность – слабой, технология – отсталой, а инфраструктура – в прискорбном состоянии. Я отнесся к его словам с симпатией, сказав, что война была трагедией и для США, и для Вьетнама. Он вздохнул и сказал, что, не будь войны, Вьетнам был бы развитым, современным государством, как и Сингапур.

Я заверил его, что в конечном счете Вьетнам может добиться большего, чем Сингапур. Не существовало каких-либо причин, по которым мир и стабильность в регионе не могли бы продолжаться длительное время. За последние 40 лет Восточная Азия на горьком опыте убедилась, что воевать не имеет смысла. В войнах в Корее, Вьетнаме, в партизанской войне в Камбодже не было победителей – одни жертвы. До Мыой с грустью согласился.

Фактически Вьетнам добился прогресса. В результате расширившихся контактов с иностранцами, лучшей информированности о работе рыночной экономики министры и официальные лица стали лучше разбираться в том, как работает свободный рынок. Увеличилась активность на улицах, стало больше магазинов, появились иностранные бизнесмены и гостиницы – все эти признаки процветания в Хошимине и Ханое были налицо.

Во время другого визита, в марте 1995 года, первый заместитель премьер-министра Вьетнама Фан Ван Кхай провел обмен мнениями по проблемам экономической реформы. Он обладал репутацией реформатора. Наши инвесторы сталкивались с бесчисленными проблемами. Я сказал Фан Ван Кхаю, что если Вьетнам хочет привлечь инвесторов, то необходимо создать наиболее благоприятные условия для тех из них, кто пришел первым. Следовало помогать добиться успеха тем инвесторам, которые уже имели недвижимость и оборудование во Вьетнаме. Относиться к таким бизнесменам как к заложникам было вернейшим способом отпугнуть других инвесторов. Официальные вьетнамские лица вели дела с инвесторами словно с американскими солдатами, как с врагами, которых следовало заманить в засаду и уничтожить. Вместо этого к инвесторам следует относиться как к ценным друзьям, которые нуждаются в помощи, чтобы пробираться через лабиринты их бюрократии, начиненные минами и другими ловушками.

Я привел Фан Ван Кхаю примеры трудностей, с которыми столкнулись наши инвесторы. Один предприниматель, работавший в сфере недвижимости, строил гостиницу в Ханое. Примерно 30 домовладельцев, живших вокруг стройплощадки, жаловались на шум и вибрацию. Он согласился платить каждому домовладельцу компенсацию в размере 48 долларов в месяц. Стоило ему согласиться на это, как еще 200 домовладельцев потребовали компенсации. Предприниматель решил использовать оборудование, позволявшее забивать сваи без шума и вибрации. Ему не разрешили этого сделать, поскольку он имел лицензию на использование старого оборудования.

Другая компания, Singapore Telecom, подписала соглашение о создании совместного предприятия по развитию системы пейджинговой связи с почтовой и телефонной компанией Хошимина. Первоначально договор был заключен на срок один год, после чего они могли обратиться за лицензией на десять лет. После того как Singapore Telecom израсходовала миллион долларов и система заработала, вьетнамская компания предложила купить ее. Я сказал премьер-министру Во Ван Киету, что речь шла не о миллионе долларов, а о принципе. Если вьетнамцы не будут выполнять условий контрактов, то они потеряют доверие сингапурских инвесторов. Проект был осуществлен, но опять-таки не без дополнительных изменений в тексте первоначального договора, а некоторые проблемы так и не удалось разрешить.

Отзывы ряда иностранных бизнесменов показывали, что мои слова дошли до вьетнамских официальных лиц, которые стали лучше относиться к инвесторам. Управляющий крупной немецкой компании, посетивший Сингапур после визита во Вьетнам, сказал мне, что вьетнамцы дали ему гида. Я довольно улыбнулся.

Напуганное социальными последствиями «политики открытых дверей» по отношению к внешнему миру, опасаясь потерять политический контроль над обществом, высшее руководство Вьетнама продолжало тормозить либерализацию. В отличие от Китая, в котором большинство мэров и руководителей провинций были молодыми людьми с высшим образованием, руководители вьетнамских городов и провинций все как один были бывшими партизанскими командирами. Они были ошеломлены тем, что случилось в Москве и Советском Союзе, и не одобряли тех социальных зол, которые поразили китайские прибрежные города. Это было не то, за что они воевали.

В 1993 году я предложил Во Ван Киету и его команде назначить ветеранов партизанской войны на важные должности советников и позволить молодым людям, предпочтительно имевшим опыт общения с Западом, заняться текущим руководством. Они нуждались в людях, которые понимали рыночную экономику и могли работать с иностранными инвесторами. Тем не менее ветераны, которые воевали и победили в войне, находились во главе страны и хотели вести страну по своему пути. Я верил, что если власть перейдет к молодому поколению руководителей, вьетнамская экономика станет развиваться быстрее. Важные перемены в руководстве произошли в сентябре 1997 года, когда вице-премьер Фан Ван Кхай стал премьер-министром, а вице-премьер Чан Дык Лыонг сменил генерала Ле Дук Ана на посту президента. Это были шаги по передаче власти представителям молодого поколения, которые больше путешествовали, соприкасались с внешним миром и слишком хорошо знали, как далеко отстал Вьетнам от своих соседей.

В ноябре 1997 года я посетил Хошимин, где встретился с мэром города и секретарем городского комитета партии Труон Тан Саном, который становился все более влиятельным. Страна находилась в подвешенном состоянии. Наши инвесторы в Хошимине и иностранные банкиры были ошеломлены введенным незадолго до того запретом на конвертацию вьетнамских донгов в иностранную валюту. Каким образом они должны были уплачивать свои долги в зарубежных банках, кредиты по текущим счетам, процентные платежи по кредитам, которые они получили в зарубежных банках, чтобы инвестировать во Вьетнаме? Как продолжать бизнес? Министерство торговли и промышленности решительно возражало против этой меры, которая, как там знали, должна была обескуражить инвесторов, но ничего не могло поделать. Центральный банк Вьетнама и Министерство финансов были встревожены валютным кризисом в регионе и беспокоились из-за своих незначительных валютных резервов.

В Ханое я пояснил Фан Ван Кхаю, что такие неожиданные изменения наносят серьезный ущерб стране. Да и многие другие проекты пошли не так. Не успела компания Singapore Telecom уладить проблемы с пейджинговым проектом, как столкнулась с неприятностями в реализации проекта по созданию мобильной телефонной связи. Вьетнамцы не хотели давать обещанную ранее лицензию, они хотели управлять предприятием сами. Я указал, что Сингапуру пришлось вслед за более развитыми странами приватизировать свои телекоммуникации, чтобы сделать их более конкурентоспособными на международной арене. Единственным способом справиться с жесточайшей конкуренцией было превращение Singapore Telecom в частную компанию, работавшую с иностранными партнерами, которые внедряли самую современную технологию. Фан Ван Кхай понял меня, как и Чан Дык Лыонг, с которым я обсудил тот же круг вопросов.

Мне снова устроили встречу с До Мыой. Как и во время предыдущих встреч, у нас состоялась хорошая дискуссия, но я боялся, что ее влияние снова будет ограниченным. Вьетнамцам потребуется некоторое время, чтобы сбросить с себя коммунистическую смирительную рубашку и начать двигаться свободно и гибко. Но я не сомневаюсь, что, как только это произойдет, вьетнамцы покажут, на что они способны. То умение, с которым они использовали советское оружие, изобретательность, с которой они преодолевали нехватку всего необходимого во время войны, и достижения вьетнамских беженцев в Америке и Франции являются напоминаниями об их значительных достоинствах.

* * *

Я впервые посетил Рангун (ныне Янгон) в апреле 1962 года. Премьер-министр Бирмы (после 1989 года страна стала называться Мьянмой) У Ну попросил генерала У Не Вина встать во главе государства в 1958 году, потому что демократически избранное правительство не могло подавить мятежи и восстания многих национальных меньшинств. После 18 месяцев военного правления были проведены всеобщие выборы. Когда партия У Ну победила на выборах, У Не Вин вернул им бразды правления. Но вскоре У Ну вновь столкнулся с трудностями, и У Не Вин захватил власть в марте 1962 года, как раз накануне моего визита.

В отличие от Коломбо, который я посетил в 1956 году, Рангун казался обветшалым и пришедшим в упадок городом. Он находился под японской оккупацией, и хотя худшего при освобождении города британцами, наступавшими из Бенгалии, удалось избежать, разрушения все же были значительными. У Не Вин тепло принимал Чу и меня в своем доме. Я был смущен, увидев, что дом окружен танками и орудиями. Было очевидно, что У Не Вин не рисковал. Мой визит должен был развеять пропагандистские заявления президента Индонезии Сукарно о том, что образование Малайзии было заговором неоколониалистов. За обедом У Не Вин слушал мои объяснения, но не слишком внимательно. Он был озабочен поддержанием законности и порядка, подавлением восстаний и сохранением целостности Бирмы.

У Не Вин жил в пригороде, в бунгало средних размеров. Он был дружелюбным человеком, как и его жена Кин Мэй Тан (Китти) – весьма живая женщина, бывшая медсестра. Они были образованными, умными людьми и говорили по-английски. Бирма была одной из наиболее обеспеченных стран Юго-Восточной Азии, до войны экспортировала рис и продовольствие. Тем не менее демократическая система правления в стране не работала. Народ Бирмы был многонациональным и разноязыким. Англичане свели в одно государство множество различных народов, живших в разных частях этой страны.

Лозунгом, который У Не Вин выдвинул в качестве идеологической основы Социалистической Республики Бирманский Союз, был «Бирманский путь к социализму». Его политика была простой: добиться самообеспечения и избавиться от индусов и китайцев, прибывших в Бирму вместе с англичанами. Китайцы начали покидать страну еще при У Ну, многие из них осели в Таиланде и Сингапуре. Индийцы, которых англичане набирали на государственную службу, были многочисленны, но и их потихоньку вытесняли.

Мое следующее посещение Рангуна состоялось в мае 1965 года, после участия в конференции азиатских социалистов в Бомбее. У Не Вину понравилась та часть моей речи, в которой я сказал: «Если мы будем смотреть на азиатские проблемы бедности и отсталости через розовые очки западноевропейских социалистов, то наверняка потерпим неудачу». Тогда я еще не знал, насколько решительно он был настроен добиться самодостаточности Бирмы, чтобы как можно меньше общаться с окружающим миром и вернуться к тому романтическому, идиллическому прошлому, когда Бирма была богатой и ни в ком не нуждалась.

Во время этого визита у меня состоялся незабываемый разговор с дворецким в гостинице Strand – пожилым, около 60 лет, индусом, с седеющими волосами и бородой. Он принес мне завтрак и с несчастным и удрученным видом сказал по-английски: «Сэр, сегодня – мой последний день, завтра меня здесь уже не будет». Он сомневался, сможет ли его помощник-бирманец подать мне такой же завтрак: английский чай с молоком и сахаром, поджаренный хлеб и омлет. Я спросил его, почему он хотел уехать. Он ответил: «Я вынужден уехать: родился в Бирме и прожил здесь всю свою жизнь, но правительство хочет, чтобы все индусы уехали. Не могу взять с собой ничего, кроме небольшой суммы денег и личных вещей». Я спросил, куда он едет. «В Индию», – ответил он. Я поинтересовался, были ли у него там родственники, – нет, не было. Его бабушки и дедушки были привезены в Бирму англичанами, а теперь правительство хочет отослать его обратно в Индию. Относительно моего завтрака он оказался прав – на следующий день поднос уже не был таким чистым, а тосты не хрустели.

В тот же день после обеда мы играли с У Не Вином в гольф в бывшем британском гольф-клубе Рангуна. Это было необыкновенная игра. По обе стороны каждой площадки, а также вокруг нас, четырех игроков, стояли солдаты с автоматами, направленными наружу. В те моменты, когда была не его очередь бить по мячу, У Не Вин носил стальную каску. Не без колебаний я поинтересовался, почему он так делал, и один из его министров, участвовавших в игре, что-то пробормотал об угрозе покушения.

Когда У Не Вин посетил Сингапур в 1968 году, мы снова играли в гольф, но он не заботился о безопасности и играл без стальной каски. Когда он снова приехал с визитом в 1974 году, я предложил ему скоординировать нашу политику и договориться с Соединенными Штатами, Советским Союзом и Китаем об их присутствии в регионе, чтобы создать в нем некий баланс сил. Его это совершенно не интересовало – он предпочитал оставить решение этих вопросов сверхдержавам.

В последний раз я посетил Рангун в январе 1986 года. У У Не Вина была новая жена, доктор, хорошо образованная и намного моложе Китти, которая умерла. У Не Вин прекрасно помнил события, случившиеся и 15, и 30 лет назад. За обедом я понял, что, несмотря на 20 лет застоя в экономике Бирмы, он по-прежнему не доверял другим государствам. Он говорил о том, что страна была втянута в борьбу «против тех элементов за пределами Бирмы, которые хотели поживиться за счет страны, насколько это было возможно».

Было грустно видеть, что со времени моего последнего визита в 1965 году Рангун стал выглядеть еще хуже. Новых дорог или зданий не было, всё было в очень плохом состоянии, а на главных дорогах были выбоины. Те немногие автомобили, которые ездили по городу, были 50–60-х годов выпуска. Министры ничего не могли изменить. Выходившая на английском языке газета представляла собой одну полосу, сложенную вчетверо, бирманская газета была несколько толще. Одежда служащих, находившихся у знаменитой пагоды Шве Дагон, была бедной и поношенной. Насколько я смог разглядеть из окна своего автомобиля, полки магазинов были пусты.

Когда премьер-министр Бирмы Маунг Маунг Ка посетил Сингапур в сентябре 1986 года, я постарался привлечь его внимание к развитию туризма. Я привел в качестве примера статью, опубликованную в Singapore American – газете, издававшейся американской общиной Сингапура, в которой два учителя американской школы описывали свой визит в Рангун, Мандалай и Паган. Часть пути они проехали на попутных машинах и отзывались о поездке как о замечательном приключении. Я предложил ему открыть Бирму, построить гостиницы и наладить безопасное авиасообщение между Рангуном, Мандалаем и Паганом. Это привлекло бы значительное количество туристов и принесло бы Бирме хорошие доходы. Он внимательно выслушал, но ничего не сказал. Из этого ничего не получилось: У Не Вин не хотел, чтобы иностранцы приезжали в Бирму.

Только в 1993 году, когда генерал-лейтенант Кин Ньюнт, который был одной из ключевых фигур в бирманском руководстве, встретился со мной в Сингапуре, я обнаружил в нем отзывчивого лидера. Видимо, к этому времени У Не Вин изменил свою позицию. Очевидно, он отрекомендовал меня как старого друга, потому что Кин Ньюнт спокойно слушал мои объяснения относительно того, что Мьянме следовало приспособиться к изменившимся международным условиям после окончания холодной войны. Ей следовало открыть свою экономику и заняться развитием всей страны. Я привел в качестве примера Китай и Вьетнам, которые были в прошлом закрытыми государствами, а теперь развивали туризм и приглашали зарубежных инвесторов с целью создания рабочих мест и повышения благосостояния страны.

Кин Ньюнт являлся тогда руководителем разведки и одной из ключевых фигур военной хунты, носившей название Государственный совет по восстановлению законности и порядка (ГСВЗП). Я предложил ему изменить политику по отношению к Аун Сан Су Чжи, дочери национального героя и первого премьер-министра Бирмы. Она вышла замуж за англичанина, но вернулась в Бирму, чтобы возглавить борьбу с военным правительством. Генералы не могут вечно удерживать ее под домашним арестом, иначе она будет постоянно создавать проблемы для них.

Мьянма нуждалась в улучшении жизни своих граждан, необходимо было ввести в состав правительства способных людей, имевших опыт работы за границей. Правительство, состоящее из военных, никогда не сможет добиться успешного развития экономики. Я предложил Кин Ньюнту обеспечить условия для оказания Сингапуром экономической помощи Мьянме. Если бы эти отношения и помощь были направлены не на поддержание существующей системы, а на возврат Мьянмы к нормальной жизни, это позволило бы Сингапуру оправдать отношения с Мьянмой перед международным сообществом. Мой секретарь, присутствовавший на встрече, чиновник Министерства иностранных дел, отвечавший за отношения с Мьянмой, опасался негативной реакции со стороны моего собеседника и был приятно удивлен, когда тот поблагодарил меня за «ценное мнение».

Когда премьер-министр Мьянмы, председатель ГСВЗП генерал Тан Шве посетил Сингапур в июле 1995 года, я посоветовал ему посетить Индонезию, чтобы изучить опыт перехода страны от правления военных во главе с генералом Сухарто к системе выборной президентской власти. Конституция Индонезии предоставляла армии возможность непосредственно оказывать влияние на правительство через своих представителей в Законодательном собрании в рамках так называемой двухфункциональной системы. Конституционная роль армии заключалась также в обеспечении безопасности и территориальной целостности страны. Выборы президента и депутатов Законодательного собрания проводились каждые пять лет. Если Мьянма хотела стать похожей на другие страны Юго-Восточной Азии, она должна была двигаться в том же направлении.

Я встретился с У Не Вином годом ранее, в 1994 году, когда он приехал в Сингапур на лечение. Он говорил со мной о покое и ясности ума, которого он добился путем медитации. На протяжении двух лет после ухода из правительства в 1988 году он пребывал в мучениях, беспокоясь и переживая о том, что происходило в стране. Затем в 1990 году он начал читать о медитации. Теперь он медитировал по многу часов в день: утром, после обеда и вечером. Он определенно выглядел намного лучше, чем тот болезненный человек, с которым я встречался в Рангуне в 1986 году. Он снова приехал в Сингапур в 1997 году, чтобы встретиться со своими докторами. В возрасте 86 лет он выглядел даже лучше, чем во время своего последнего визита. В этот раз он говорил только о медитации, давая мне советы по поводу улучшения моей практики медитации. Я спросил его, не волнуется ли он о болезнях своих близких, детей и внуков. Он ответил, что волнуется, но теперь он мог контролировать, уменьшить и забыть эти страдания путем медитации. Я поинтересовался, не переживает ли он, когда старые генералы спрашивают его совета. У Не Вин ответил отрицательно, добавив, что, когда генералы пытались это делать, он попросил их никогда больше не говорить с ним о своих делах, ибо он удалился от мирских проблем. Тем не менее дипломаты говорили мне, что он пользовался уважением и авторитетом среди военных и все еще мог оказывать влияние на события.

Страны Запада, особенно США, считали, что экономические санкции заставят военных передать власть Аун Сан Су Чжи, которая получила Нобелевскую премию мира за 1991 год. Я считал это маловероятным. Правительство являлось единственным источником власти в Бирме с тех тор, как У Не Вин захватил власть в 1962 году. Военных лидеров можно было бы убедить разделить власть с гражданскими лицами и постепенно сделать правительство гражданским. Тем не менее, если США или ООН не готовы послать вооруженные силы, чтобы сохранить целостность страны, как они это делают в Боснии, управлять Мьянмой без армии будет невозможно. Страны Запада проявляют недоумение по поводу конструктивного подхода стран АСЕАН и были озадачены, когда Бирму приняли в члены организации в июле 1997 года. Только есть ли у нас лучший путь для того, чтобы помочь этой стране развиваться, открыться и постепенно измениться? Силы ООН, наблюдавшие за проведением выборов в Камбодже, не смогли добиться передачи власти победителю, потому что фактическое правительство под руководством Хун Сена контролировало армию, полицию и администрацию.

Генералы в итоге будут вынуждены приспособиться и изменить форму правления, сделав ее более похожей на правительства своих соседей по АСЕАН. Это произойдет скорее, если их контакты с международным сообществом расширятся.

* * *

Я предпочитаю вспоминать о Камбодже как об оазисе мира и процветания в растерзанном войной Индокитае 60-х годов. Чу и я впервые посетили столицу Камбоджи Пномпень в 1962 году. Принц Нородом Сианук лично приветствовал нас в аэропорту. Когда мы шли к автомобилям после осмотра почетного караула, танцовщицы в национальных костюмах разбрасывали лепестки цветов по красному ковру. Пномпень был похож на тихий, мирный провинциальный французский город. К обсаженным деревьями широким бульварам, напоминавшим Елисейские Поля в Париже, примыкали тенистые улицы. В центре города, на главном перекрестке, площади Независимости, была даже построена монументальная арка, некая кхмерская версия Триумфальной арки в Париже. Мы остановились во Дворце правительства, который ранее являлся резиденцией французского генерал-губернатора. Дворец стоял на берегу реки Меконг. Сам Сианук жил в старом дворце. Он устроил в нашу честь пышный ужин, а затем мы полетели на его личном самолете советского производства осматривать Ангкор Ват.

Сианук был необыкновенным человеком – исключительно образованным, жизнерадостным и полным энергии. Он обладал манерами образованного французского джентльмена, со всеми сопутствующими жестами и манерами, и говорил по-английски с французским акцентом. Он был среднего роста, несколько полным, у него было широкое лицо с ноздрями, напоминавшими каменные изваяния в храмах вокруг Ангкор Вата. Он был прекрасным, гостеприимным хозяином, который превращал каждый визит в запоминавшееся и приятное событие. На банкетах, которые он устраивал, подавались прекрасные блюда французской кухни, а сервировка стола и лучшие французские вина были под стать им. Я вспоминаю о своей поездке в его дворец в столице провинции Баттамбанг. Когда мы подъехали к высокому крыльцу, типичному для французских шато, невысокие охранники-камбоджийцы, которых черные, сверкавшие высокие наполеоновские ботфорты и шлемы делали похожими на карликов, отсалютовали нам сверкающими мечами. В роскошно обставленной гостиной и банкетном зале работал кондиционер, играли европейский и камбоджийский оркестры, присутствовали зарубежные дипломаты. Это был поистине королевский прием.

Принц отличался переменчивостью нрава и чрезмерной чувствительностью к критике. Он отвечал на каждую статью в прессе, в которой содержались любые критические замечания в его адрес. Политика для него сводилась к прессе и общественному мнению. Когда в 1970 году Сианук был свергнут с престола в ходе переворота, он искал убежища в Пекине, ибо, по его словам, опасался за свою жизнь. Я полагаю, что, вернись он тогда в Камбоджу, ни один солдат не посмел бы выстрелить в него в аэропорту. Он был их королем-богом. Он сохранял Камбоджу в качестве оазиса мира и изобилия в неспокойном, разоренном войной Индокитае, поддерживая сомнительный баланс сил между коммунистами и Западом. Принц пытался наладить дружественные отношения с Китаем, найти там защиту и в то же время поддерживал связи с Западом при посредничестве Франции. Когда он, вместо того чтобы вернуться и бросить вызов совершившим переворот мятежникам, остался в Пекине, старая Камбоджа была разрушена.

Я снова встретился с ним, когда он приехал в Сингапур в сентябре 1981 года для переговоров о формировании коалиции с «красными кхмерами». Это был уже другой Сианук. Он вернулся в Пномпень и стал пленником «красных кхмеров». Он пережил страшное время, многие его дети и внуки были убиты Пол Потом, и он сам опасался за свою жизнь. Того старого, бодрого Сианука больше не было: его смех, голос, который становился высоким и пронзительным, когда он возбуждался, его жесты – все стало более приглушенным. Он был живой трагедией, олицетворением того, что случилось с его страной и народом. Китайцы спасли его как раз накануне захвата Пномпеня вьетнамцами в начале 1979 года. Он выступал перед Советом Безопасности ООН против вьетнамского вторжения и стал международным символом кампучийского сопротивления. На протяжении долгого времени он был неумолим и непреклонно выступал против создания коалиционного правительства с «красными кхмерами».

После того как «красные кхмеры» оккупировали Пномпень, камбоджийцы, или кампучийцы, как они стали называть себя во время правления режима Пол Пота, не проявляли активности в регионе. Старший министр Иенг Сари нанес мне визит в марте 1977 года. Он был мягким, круглолицым, полным человеком и выглядел добряком, который мог бы нежно заботиться о младенцах. Он был зятем и доверенным лицом печально известного Пол Пота, лидера «красных кхмеров», уничтожившего от одного до двух миллионов человек из семи миллионов жителей страны, включая большинство наиболее образованных и способных кампучийцев. Он ничего не упомянул об этом геноциде, и я не стал расспрашивать его. Он все равно стал бы отрицать сам факт геноцида, как это делало радио «красных кхмеров». Иенг Сари был реалистом – он хотел наладить бартерную торговлю. Они нуждались в запасных частях для фабрик, насосах для орошения и подвесных моторах для рыбацких лодок. В обмен он предложил рыбу из Тонлесап, знаменитого озера в Кампучии, где после ежегодных наводнений ловилась отличная рыба. Эта бартерная торговля не процветала (у них были проблемы с доставкой), так что мы мало торговали и практически не поддерживали никаких других отношений с ними.

В результате пограничных столкновений отношения между Вьетнамом и Камбоджей ухудшились. Вьетнам напал на Камбоджу и захватил ее в январе 1979 года. Начиная с этого момента Камбоджа существовала в моем сознании только в результате нашей деятельности в ООН, направленной на то, чтобы собрать необходимые голоса и предотвратить захват места Камбоджи в ООН марионеточным вьетнамским правительством. Мы также поддерживали силы камбоджийского сопротивления, действовавшие в районах, прилегавших к границе между Камбоджей и Таиландом.

С 1981 по 1991 год я несколько раз встречался с сыном Сианука – принцем Ранаритом. Сианук поставил его во главе сил монархистов, базировавшихся у границы Таиланда с Камбоджей. Ранарит напоминал своего отца голосом, манерами, выражением лица и жестами. Он был ниже ростом, его кожа была темнее, он обладал более ровным характером и был менее подвержен минутным колебаниям настроения, но в целом был человеком того же склада. Как и его отец, он бегло говорил по-французски и изучал право в университете Лиона, до тех пор пока не стал во главе сил монархистов.

Когда в 80-х годах я посетил их тренировочный лагерь на северо-востоке Таиланда, то заметил, что войска не слишком организованы, а боевой дух отсутствовал. Это было все, чего Ранарит мог добиться, потому что и он, и его офицеры и генералы проводили больше времени в Бангкоке, чем в лагере. Поскольку мы поддерживали их оружием и средствами радиосвязи, я чувствовал себя разочарованным. После подписания соглашения в 1991 году оказание помощи Камбодже взяли на себя крупные доноры. Когда его партия победила на выборах, организованных ООН в 1993 году, Ранарит стал первым премьер-министром, а Хун Сен – вторым премьер-министром. Когда мы встретились в Сингапуре в августе того же года, я предупредил его, что коалиция с Хун Сеном была делом сомнительным. Армия, полиция и администрация подчинялись Хун Сену. Если Ранарит хотел выжить, ему необходимо было подчинить себе часть офицеров армии и полиции и некоторых провинциальных губернаторов. В том, чтобы носить титул первого премьер-министра и назначить своего человека министром обороны, было мало толку, ибо все офицеры и войска были лояльны по отношению к Хун Сену. Он не принял мои слова близко к сердцу, очевидно, полагая, что его королевская кровь гарантирует ему поддержку народа и что он будет незаменим.

Я встретился с Хун Сеном в Сингапуре в декабре того же года. Это был человек совершенно иного склада, прошедший жестокую школу выживания в условиях режима «красных кхмеров». Он был назначен вьетнамцами премьер-министром в 80-х годах, но оказался достаточно ловким, чтобы дистанцироваться от них и стать приемлемым для американцев и европейцев. Он произвел впечатление человека сильного и безжалостного. Понимание власти Хун Сеном соответствовало знаменитому выражению Мао о том, что «власть происходит из дула винтовки», и он был решительно настроен удержать ее. Когда в 1997 году силы «красных кхмеров» стали таять, а Ранарит не смог больше блокироваться с ними, чтобы противостоять ему, Хун Сен сверг его и взял в свои руки всю полноту власти, номинально оставаясь вторым премьер-министром. Сианук снова стал королем после выборов 1993 года, но его плохое здоровье и частые отлучки из Камбоджи для прохождения курса лечения от рака в Пекине не позволили ему утвердиться на капитанском мостике, теперь уже полностью занятом Хун Сеном и его армией.

Камбоджа напоминает фарфоровую вазу, которую разбили на мелкие кусочки. Снова склеить ее будет тяжело, это потребует много времени. И как это всегда бывает со склеенным фарфором, она не сможет противостоять давлению. Пол Пот убил 90 % представителей интеллигенции и специалистов; в стране отсутствует согласованная администрация; люди так долго жили в условиях беззакония, что больше не являются законопослушными и боятся только винтовки.

Народ Камбоджи потерпел поражение, страна опустошена, ее экономика разрушена. Вступление Камбоджи в АСЕАН было отложено в связи с переворотом, осуществленным Хун Сеном. В конце концов Камбоджа была принята в организацию в апреле 1999 года, потому что ни одна страна не хотела израсходовать два миллиарда долларов для осуществления еще одной операции ООН по проведению честных выборов. После переворота, совершенного Лон Нолом в 1970 году, Камбоджа 27 лет находилась в состоянии войны. Ее настоящие лидеры являются продуктом жестокой, бесконечной борьбы, в которой противников или уничтожали, или нейтрализовывали. Это абсолютно безжалостные люди, лишенные гуманных чувств. История жестоко обошлась с камбоджийцами.

Глава 20. АСЕАН: малообещающий старт, многообещающее будущее

АСЕАН была сформирована в августе 1967 года, в период, когда ситуация в регионе отличалась большой неопределенностью. На лишенной всякой помпезности церемонии подписания декларации в Бангкоке присутствовали министры иностранных дел Индонезии, Малайзии, Филиппин, Сингапура и Таиланда. Война во Вьетнаме начинала распространяться на Камбоджу, а коммунистические повстанцы орудовали в регионе повсюду. Я не испытывал слишком большого энтузиазма относительно достижения тех высоких целей, которые провозглашались в декларации: ускорение экономического роста, обеспечение социального прогресса, содействие культурному развитию, борьба за укрепление мира и стабильности, развитие сотрудничества в сфере сельского хозяйства и промышленности, расширение торговли. У организации также была цель, которая не провозглашалась, – усиление наших позиций путем укрепления солидарности, чтобы противостоять тому вакууму власти, который мог образоваться в регионе в результате приближавшегося вывода британских, а затем, возможно, и американских войск. Индонезия также хотела заверить Малайзию и Сингапур, что с окончанием эры Сукарно ее намерения стали мирными и она отказалась от агрессивной политики, проводившейся Сукарно. Таиланд стремился развивать более тесные связи с некоммунистическими соседями, которые являлись членами Движения неприсоединения. Филиппины хотели создать форум, с которого они смогли бы заявить о своих претензиях на Северный Борнео. Сингапур был заинтересован в понимании и поддержке со стороны своих соседей с целью укрепления стабильности и безопасности в регионе.

Прошло десять лет, пока наши действия стали согласованными и целенаправленными, а лидеры и официальные лица государств ближе познакомились и примерились друг к другу. У нас был общий враг – коммунистическая угроза, проявлявшаяся в партизанском движении, получавшем поддержку со стороны Северного Вьетнама, Китая и Советского Союза. Мы нуждались в укреплении стабильности и ускорении экономического роста, чтобы противостоять коммунистам и ликвидировать социальные и экономические условия революции. Америка и Запад были готовы помочь нам.

Президент Индонезии Сухарто сыграл решающую роль в успешном развитии АСЕАН. После нескольких казусов, случившихся из-за чрезмерной настойчивости официальных лиц Индонезии, Сухарто полностью изменил подход к работе организации. Его политика была диаметрально противоположна той, которую проводила Индия в отношении стран Южно-Азиатской ассоциации регионального сотрудничества. При Сухарто Индонезия не вела себя как гегемон, она не настаивала исключительно на своей точке зрения, а принимала во внимание политику других членов организации. Именно поэтому страны региона стали относиться к Индонезии как к первой среди равных.

Несмотря на то что АСЕАН провозгласила своей целью развитие экономического, социального и культурного сотрудничества, все знали, что прогресс в сфере экономического сотрудничества будет медленным. Мы объединились в основном для достижения политических целей – обеспечения стабильности и безопасности в регионе. АСЕАН добилась успехов в создании атмосферы стабильности и безопасности, но, как и ожидалось, осязаемых результатов прогресса поначалу было немного. Когда я выступал с приветственной речью на пятой встрече министров иностранных дел стран АСЕАН в Сингапуре в апреле 1972 года, я привлек внимание участников к огромной разнице между большим числом предложенных и весьма незначительным количеством реализованных проектов. Ежегодно мы принимали от 100 до 200 рекомендаций, из которых только 10–20 действительно выполнялись.

Захват коммунистами Сайгона в апреле 1975 года усилил чувство опасности, исходившее от подрывной деятельности и мятежей. Странам АСЕАН следовало более основательно заняться экономическим развитием, чтобы уменьшить социальную напряженность в обществе. В сентябре 1975 года, во время двухсторонней встречи с Сухарто на Бали, я попытался убедить его, что во время первой встречи стран АСЕАН на высшем уровне, которая должна пройти в Индонезии, мы должны попытаться договориться о постановке общих экономических задач. Я предлагал заняться либерализацией торговли, начав с десятипроцентного уменьшения странами АСЕАН импортных тарифов на отдельные товары, имея в виду в итоге создание зоны свободной торговли в регионе. Мне показалось, что идея ему понравилась. Для того чтобы встреча на высшем уровне прошла успешно, мы договорились сосредоточиться на тех вопросах, обсуждение которых должно было продемонстрировать нашу солидарность, и оставить в стороне те проблемы, которые разделяли нас.

Близкий помощник Сухарто Али Моэртопо позднее сказал нашему послу в Индонезии К. Ч. Ли, что после встречи со мной президент встретился со своими советниками и те высказались против идеи создания зоны свободной торговли. Они усматривали в свободной торговле угрозу развития свободной конкуренции, в которой Индонезия могла бы проиграть и стать жертвой демпинговой политики других стран АСЕАН, что создало бы угрозу индустриализации страны.

С политической точки зрения встреча стран АСЕАН на высшем уровне в феврале 1976 году на Бали была успешной. В условиях существования большой неопределенности в регионе страны АСЕАН продемонстрировали свою солидарность. Индонезия, где состоялась эта встреча, извлекла из ее проведения дополнительные выгоды. Так как саммит состоялся сразу вслед за кризисом, вызванным оккупацией Индонезией Восточного Тимора, то его проведение позволило президенту Сухарто укрепить свои позиции на международной арене. Тем не менее во время заседаний Сухарто чувствовал себя скованно – он разговаривал только на бахаса и не мог принимать участие в свободном обмене репликами, проходившем на английском языке. Он предпочитал двухсторонние встречи, во время которых оживленно и энергично говорил на бахаса. С конца 80-х годов Сухарто использовал и английские слова и фразы, чтобы лучше пояснить свои идеи. Следующая встреча на высшем уровне была проведена через год, в 1977-м, в Куала-Лумпуре. И снова я заметил, что Сухарто чувствовал себя скованно, видимо, поэтому следующая встреча состоялась только через десять лет, в Маниле. Сингапур дождался своей очереди стать местом проведения встречи на высшем уровне только в 1992 году, когда я уже не был премьер-министром, а потому и не присутствовал на ней.

Нам не удалось добиться успеха в снижении импортных тарифов, но регулярные и частые встречи позволили улучшить деловые отношения между министрами и официальными лицами стран АСЕАН. Это помогало им решать двухсторонние проблемы до того, как они попадали в поле зрения третьих лиц. Министры и официальные лица выработали такой стиль работы, который позволял им если не разрешить, то приглушить имевшиеся разногласия, а также нацелить все стороны на развитие более тесного сотрудничества. Во время встреч они вместе играли в гольф, по ходу игры обсуждая идеи и предложения, которые в такой неформальной обстановке могли быть легко отвергнуты. После официальных обедов они устраивали вечера пения, во время которых каждый министр должен был обязательно спеть какую-то народную песню своей страны. Сингапурские министры были застенчивы и неуклюжи, а филиппинцы, тайцы и индонезийцы вели себя естественно, поскольку пение было необходимой составной частью избирательных кампаний в их странах. Западным дипломатам подобного рода занятия могли бы показаться глупостью, на самом же деле это помогло растопить лед в отношениях между людьми, которые, несмотря на близкое географическое соседство, являлись, по сути, иностранцами, ибо на протяжении более чем столетия находились в различных сферах колониального владычества. В ходе этих консультаций и встреч, во время которых работа и отдых играли одинаково важную роль, сложились традиции сотрудничества и достижения компромиссов. Официальные лица стран АСЕАН старались избежать конфронтации, пытаясь в идеале достичь консенсуса. Если же достичь этого не удавалось, они останавливались на компромиссном решении или договаривались о продолжении сотрудничества в будущем.

Там, где членам АСЕАН приходилось иметь дело с развитыми странами, сотрудничество между ними возникало естественным путем. Мы осознали ценность политической координации своих действий при переговорах с американцами, европейцами в составе Европейского экономического сообщества и японцами. Со своей стороны, эти промышленно развитые страны предпочитали вести с нами дела как с группой стран. Они поощряли АСЕАН за ее рациональную и умеренную позицию на международных форумах, что помогало добиться практических результатов. Они также хотели, чтобы и другие региональные объединения развивающихся стран взяли на вооружение прагматический подход к проблемам, принятый странами АСЕАН.

Одним из примеров того, как членство в АСЕАН приносило пользу ее членам, является ситуация, возникшая в результате попыток Австралии изменить правила в области гражданской авиации. В октябре 1978 года Австралия обнародовала новую «Австралийскую международную политику в сфере гражданской авиации», согласно которой только национальная австралийская авиакомпания Quantas и British Airways имели право на перевозку пассажиров между конечными пунктами отправления в Австралии и Великобритании, причем по исключительно низким тарифам. Авиакомпании стран, являвшихся местом промежуточной посадки, включая Сингапур и столицы других стран АСЕАН, были исключены из этого правила. Специальные низкие тарифы делали промежуточные остановки невыгодными для пассажиров. Австралийцы также планировали сократить объемы перевозок пассажиров авиакомпаниями стран АСЕАН и уменьшить частоту полетов авиакомпании Singapore Airlines между Сингапуром, Австралией и Великобританией. Они также хотели запретить таиландской авиакомпании Thai International перевозить пассажиров из Сингапура – пункта промежуточной посадки на пути из Таиланда в Австралию. Австралийцы хотели обсудить эти меры с каждой страной в двухстороннем порядке, но министры стран АСЕАН, отвечавшие за развитие экономики, выступили против этого предложения единым фронтом. Чтобы сорвать эти попытки, наши партнеры по АСЕАН попросили предоставить им некоторое время для рассмотрения долговременных последствий этих изменений, которые угрожали отсечь авиакомпании стран АСЕАН от обслуживания магистральных международных маршрутов, превратив их в мелкие региональные авиакомпании. В результате нам удалось согласовать различия в наших интересах и выступить единым фронтом.

Я пришел к выводу, что «Боинг-747», выполняющий полет из Австралии в Европу, на пути в Лондон должен был совершить посадку либо в Сингапуре, либо в Куала-Лумпуре, либо в Бангкоке. Джакарта была расположена слишком близко к Австралии, а Коломбо слишком далеко – обе эти остановки были бы неэкономичны. Мы решили привлечь на свою сторону Малайзию и Таиланд, для чего я проинструктировал наших официальных лиц сделать этим странам достаточные уступки.

В январе 1979 года я написал премьер-министру Таиланда генералу Крингсаку, что предпринимаемые Австралией меры были «явно протекционистскими» и что австралийцы хотят сыграть на наших разногласиях, предлагая нам различные стимулы и прибегая к различным угрозам. Отношения с генералом Криангсаком были близкими, так что он поддержал меня. Мы также пошли на достаточные уступки авиакомпании Malaysian Airlines, чтобы обеспечить поддержку Малайзией совместных требований стран АСЕАН. Поначалу Австралии практически удалось изолировать Сингапур и разделить страны АСЕАН, сталкивая их между собой. Но солидарность стран АСЕАН стала крепче после встречи с государственным секретарем транспорта Австралии, на которой он выдвинул жесткие условия перед официальными представителями гражданской авиации стран АСЕАН. Об этом было доложено доктору Махатхиру, тогдашнему заместителю премьер-министра Малайзии и министру торговли и промышленности. Он все еще был сердит после своего визита в Австралию, где он и премьер-министр Малайзии Тун Разак подверглись нападкам со стороны демонстрантов. Махатхир ужесточил позицию Малайзии в отношении Австралии. В результате двухсторонний диспут между Сингапуром и Австралией перерос в конфликт между Австралией и АСЕАН. Стороны обменялись жесткими заявлениями в прессе. Раздраженные пренебрежительным отношением официальных лиц Австралии, представители Индонезии выступили с угрозой закрыть свое воздушное пространство для австралийских самолетов в случае, если Австралия продолжит настаивать на введении новых правил. Министр иностранных дел Австралии Эндрю Пикок приехал в Сингапур, чтобы разрядить обстановку. Австралия позволила Singapore Airlines сохранить маршруты и объемы перевозки пассажиров в Австралию, а авиакомпаниям других стран АСЕАН увеличить объемы перевозки пассажиров. Это был урок того, какие выгоды может принести солидарность.

Оккупация Камбоджи Вьетнамом стала испытанием солидарности стран АСЕАН в период с 1978 по 1991 год. После того как 25 декабря 1978 года Вьетнам напал на Камбоджу, министр иностранных дел Сингапура Раджа проявил инициативу и 12 января 1979 года созвал специальную встречу министров иностранных дел стран АСЕАН в Бангкоке. В совместном заявлении они осудили вторжение и призвали к выводу всех иностранных войск из Камбоджи. Приближение вьетнамских войск, наступавших в Камбодже, к границе с Таиландом сделало положение угрожающим, но китайская карательная экспедиция против Вьетнама в феврале 1979 года стабилизировала ситуацию. Вопрос теперь заключался в том, как предотвратить захват места в ООН, которое занимало правительство «красных кхмеров», режимом Хенг Самрина, установленным вьетнамцами в Пномпене. Геноцид, развязанный «красными кхмерами» против собственного народа, привел к возмущению и неприятию их правительства во всем мире. Тем не менее если мы хотели помешать Вьетнаму добиться международного признания установленного им марионеточного режима, то у нас не оставалось иного выбора, кроме поддержки правительства «красных кхмеров».

Раджа был прирожденным борцом за правое дело, и вторжение Вьетнама в Камбоджу стало поводом, подхлестнувшим его врожденный идеализм. Он писал и направлял правительствам неприсоединившихся стран короткие послания, в которых описывалось, как агрессивные и сильные вьетнамцы, «пруссаки Юго-Восточной Азии», стерли в порошок и угнетали слабую и беззащитную Камбоджу, которая была в десять раз меньше Вьетнама. Раджа был обаятельным человеком, не высокомерным, не кротким, дружески настроенным, теплым и очень искренним. Его усилия облегчили задачу нашему представителю в Нью-Йорке Томми Ко, а также послам и официальным лицам других государств, которые собирали голоса против Вьетнама в ООН и других международных организациях. При этом ему удавалось не перейти дорогу министру иностранных дел Индонезии Мохтару Кусумаатмаджа, который получил от своего президента указания не предпринимать шагов по изоляции Вьетнама на международной арене. В интересах Сухарто было существование сильного Вьетнама, который блокировал бы любую потенциально возможную экспансию Китая в южном направлении. Раджа и министр иностранных дел Малайзии Тенгку Ритауддин убедили Мохтара, чтобы тот по крайней мере не препятствовал политике Таиланда и не ослаблял единства стран АСЕАН. Борьба за изоляцию Вьетнама на международной арене продолжалась десять лет, и Раджа играл в этом деле значительную роль.

Неожиданно год спустя, 24 декабря 1979 года, Советский Союз вторгся в Афганистан. Это явилось поворотным пунктом; по выражению президента Картера, «с глаз упала завеса». Американское правительство стало более решительно выступать против Советов и Вьетнама, а также изменило отношение к двум нашим мусульманским соседям: Индонезии и Малайзии. Президент Сухарто и премьер-министр Махатхир ужесточили свою позицию по отношению к Советскому Союзу. Они с подозрением относились к целям, преследовавшимся Советским Союзом, а также к тому, как русские использовали Вьетнам. Индия оказалась в изоляции в качестве единственной азиатской страны, признавшей режим Хенг Самрина.

Донесения нашей разведки, подтвержденные Таиландом, показывали, что вьетнамская оккупационная армия численностью 170 тысяч военнослужащих контролировала все основные населенные пункты и большую часть территории Камбоджи. Вооруженные силы Хенг Самрина, насчитывавшие 30 тысяч человек, страдали из-за низкого морального духа солдат и дезертирства. Сообщения о растущем сопротивлении населения вьетнамской оккупации поднимали нам настроение. Силы «красных кхмеров» отступили в гористый регион на западе страны, у границы с Таиландом. Для совместной борьбы с вьетнамцами с ними объединились некоммунистические группы сопротивления, которые боролись с «красными кхмерами» под руководством командиров, преданных старому правительству Лон Нола. Наши официальные лица напряженно работали над тем, чтобы заставить принца Сианука и Сон Сена сформировать с «красными кхмерами» коалиционное правительство, но они оба боялись и ненавидели «красных кхмеров».

Отношения между Сон Сеном и Сиануком были отношениями простолюдина и принца. На встрече с его сторонниками, проходившей в Сингапуре в 1981 году, Сон Сену сказали, что принц Сианук хотел немедленно увидеть его. Все члены его делегации заволновались, исполнились благоговения и не смогли отказать во встрече, несмотря на то что Сианук больше не обладал какой-либо властью.

Потребовался еще год, пока Китаю, Таиланду и Сингапуру удалось убедить Сианука и Сон Сена встретиться в Куала-Лумпуре с «красными кхмерами» для подписания формального соглашения о создании коалиционного правительства Демократической Кампучии (КПДК). Китай и Таиланд убедили все три стороны согласиться с тем, чтобы принц Сианук занял должность президента, Кхиеу Самфан – вице-президента, а Сон Сен – премьер-министра. Я убедил подписать соглашение в Куала-Лумпуре, а не в Пекине, чтобы это правительство не выглядело как коалиция, создаваемая Китаем, что не позволило бы обеспечить ей широкую поддержку в ООН. Я полагал, что было важно, чтобы Вьетнам знал, что коалиционное правительство являлось не «таиландско-сингапурским проектом», а пользовалось объединенной поддержкой всех стран АСЕАН. Весьма способный министр иностранных дел Малайзии Газали Шафи стремился принимать в этом деле активное участие, и мне удалось убедить премьер-министра Махатхира поддержать его. Поскольку соглашение о создании коалиционного правительства было подписано в Куала-Лумпуре, Индонезия не могла отвергнуть его без того, чтобы подвергнуть себя риску оказаться в изоляции в рамках АСЕАН. Теперь и министр иностранных дел Индонезии согласился с тем, что АСЕАН должна была оказать поддержку некоммунистическим силам.

Сильными сторонами принца Сианука были пропаганда и дипломатические маневры, но реальной военной силой обладали «красные кхмеры». Как только им удалось с помощью Сианука и Сон Сена, вошедших с ними в состав КПДК, выйти из международной изоляции, они стали наращивать свои силы. Китай хорошо снабжал их деньгами и оружием, они также располагали доходами от контролировавшихся ими шахт по добыче драгоценных камней и поступлениями от заготовки древесины вдоль границы с Таиландом.

Для Вьетнама формирование КПДК было плохим известием, на которое они отреагировали ядовито, назвав это правительство «монстром, задуманным китайскими экспансионистами и американскими империалистами». Министр иностранных дел Вьетнама неоднократно заявлял, что ситуация в Камбодже являлась необратимой и не подлежала обсуждению. Китай не соглашался с этим, а США поддерживали Китай. По мере того как международная поддержка КПДК возрастала, всякая перспектива признания марионеточного вьетнамского режима Хенг Самрина исчезла.

После того как в 1975 году вьетнамцы победили американцев и захватили Сайгон, страны третьего мира восхищались ими как героями. Теперь же, захватив своего маленького соседа, они бросили вызов международному сообществу и выступили в роли международных разбойников. Вьетнамцы оказались втянутыми в партизанскую войну, в которой они, как и американцы во Вьетнаме, не могли победить. Они пробыли в Камбодже еще семь лет, до полного вывода войск в сентябре 1989 года, но продолжали политическое вмешательство во внутренние дела страны до заключения Парижского мирного соглашения в октябре 1991 года. Мы потратили три года, напряженно работая над урегулированием разногласий между кампучийцами, согласовывая позиции Китая, Таиланда и Сингапура, привлекая на свою сторону Малайзию и Таиланд, а также пытаясь удовлетворить требования американцев, возражавших против возврата к власти «красных кхмеров».

Раджа и я упорно работали над тем, чтобы сохранить интерес США к нашему региону. Я обнаружил, что и президент Картер с госсекретарем Сайрусом Вэнсом, и президент Рейган с госсекретарем Джорджем Шульцем не стремились играть слишком важную роль в регионе, не желая быть вовлеченными еще в одну партизанскую войну на азиатском материке. Нам удалось убедить их предоставить скромную помощь двум некоммунистическим группам сопротивления – для начала гражданскую, а потом и военную. Тем не менее американцы не оказывали нам помощи по сбору голосов против Вьетнама в ООН.

Постоянный представитель в ООН Томми Ко играл ключевую роль в лоббировании кампучийского вопроса и сборе голосов в ООН. На Генеральной Ассамблее ООН в 1982 году принц Сианук в качестве президента вновь сформированного КПДК обратился к членам ООН с призывом восстановить независимость и суверенитет Камбоджи. В итоге за резолюцию ООН на стороне Демократической Кампучии проголосовало 105 государств – членов ООН. Набирая с каждым годом все больше и больше голосов в ООН, мы заставляли Вьетнам чувствовать растущую международную изоляцию.