Из третьего мира – в первый. История Сингапура (1965–2000)

Я пробовал убедить Сухарто разрешить предприятия со стопроцентным иностранным капиталом на Батаме при условии, что вся их продукция пойдет на экспорт. Когда мы встретились в октябре 1989 года, Сухарто сказал, что он разрешит, чтобы предприятия, экспортировавшие всю продукцию, полностью принадлежали иностранцам в течение первых пяти лет, но после этого они должны будут продать часть акций индонезийцам. Эти условия были не столь привлекательны, как те, что существовали в Сингапуре, но были достаточно хороши, чтобы побудить некоторые компании перенести производство из Сингапура на Батам. Издержки производства там были ниже. Компания Singapore Technologies Industrial Corporation, тесно связанная с правительством Сингапура, и группа индонезийских компаний создали совместное предприятие по развитию на Батаме индустриального парка площадью 500 гектаров. Компания активно продвигала этот проект среди МНК и промышленников Сингапура. Проект оказался успешным – к ноябрю 1999 года в парк было инвестировано 1,5 миллиарда долларов, создано 74 тысячи рабочих мест. Несмотря на финансовый кризис, охвативший Индонезию в 1997 году, парк продолжал расти.

Это проложило дорогу к сотрудничеству с соседними островами Бинтан и Каримун. После этого Сухарто предложил нам, чтобы мы помогли направить в Индонезию поток туристов, посещавших Сингапур (семь миллионов человек ежегодно). Сотрудничество в сфере туризма распространилось на всю территорию Индонезии, а наши авиакомпании получили право перевозить пассажиров на те курорты, которые мы совместно развивали.

Как и в большинстве случаев, в этом сотрудничестве были и отрицательные стороны. Многие наши индонезийские партнеры были этническими китайцами, что питало подспудное чувство недовольства. В наши намерения входило налаживание контактов и сотрудничество с «прибуми» (pribumi – коренные индонезийцы). Это было сложно, потому что преуспевающими предпринимателями в Индонезии были этнические китайцы, но мы сумели создать совместные предприятия и с «прибуми».

Во время всех наших встреч Сухарто и я всегда находили время для беседы «в четыре глаза», во время которых мы могли свободно обсудить широкий круг вопросов. Я также мог проверить свои идеи, которые он мог отвергнуть без каких-либо затруднений. Это создавало атмосферу доверия и способствовало развитию личных отношений. Например, я заверил его, что мы не станем устанавливать дипломатических отношений с Китаем, пока этого не сделает Индонезия. Поэтому, перед тем как обменяться с Китаем коммерческими представительствами, я встретился с ним лично, чтобы пояснить, что такой обмен коммерческими представительствами с целью развития торговли не означал дипломатического признания. Он согласился с этим.

К середине 80-х годов руководители Индонезии пришли к выводу, что Сингапур не является сторонником Китая, а настойчиво защищает собственные интересы в качестве государства Юго-Восточной Азии. Наши экономические отношения также улучшились. Индонезия открыла все порты для всех судов и ослабила контроль над экспортом и импортом. Она больше не обвиняла Сингапур в «контрабанде». (Конечно, были новые жалобы на то, что индонезийские торговцы занимаются контрабандой электронных изделий и других товаров длительного пользования из Сингапура в Индонезию, чтобы избежать уплаты высоких импортных пошлин. Но это была таможенная проблема Индонезии, в которой нас обвинить было нельзя.) К тому же вопрос о роли Сингапура как посредника в торговле между Индонезией и Китаем отпал сам по себе, так как она стала торговать с Китаем напрямую.

Хорошие отношения между Сухарто и мною привели к тому, что в 80-х годах тогдашний министр обороны и безопасности Индонезии Бенни Моердани предложил и практически реализовал проект по совместному развитию военно-воздушного полигона в Сиабу, возле города Пекан-Бару на Суматре. Полигон совместно использовался военно-воздушными силами двух стран. Он был официально открыт двумя министрами обороны в 1989 году, став вехой в развитии наших отношений в сфере обороны.

Когда я встретился с Сухарто в феврале 1989 года на похоронах императора Хирохито в Токио, он сообщил мне о развитии процессов, которые должны были в итоге привести к восстановлению дипломатических отношений Индонезии с Китаем. Китай был готов недвусмысленно и публично заявить, что не станет вмешиваться во внутренние дела Индонезии, будь то отношения между партиями или правительствами. После того как в августе 1990 года Индонезия восстановила дипломатические отношения с Китаем, в октябре того же года Сингапур также восстановил дипломатические отношения с КНР во время моего визита в Пекин.

В ноябре 1990 года, за несколько дней до моего ухода в отставку с поста премьер-министра, я встретился с Сухарто на коронации императора Акихито. Жена Сухарто, Ибу Тьен, не могла поверить, что я собираюсь уйти в отставку, находясь в добром здравии и будучи на три года моложе ее мужа. Я объяснил, что это была бы первая отставка премьер-министра в истории Сингапура и что для меня самого лучше оставить пост в тот момент, который я сочту наиболее удобным, а условия для этого – наиболее благоприятными.

Начиная с 1965 года, на протяжении долгих лет, развитие наших двухсторонних отношений зависело от того, насколько нам удавалось примериться друг к другу и научиться сосуществовать. Проблемы были всегда, но нам удавалось решать их или отложить в сторону, чтобы попытаться решить их позднее. В ретроспективе мне было бы труднее сблизиться и сработаться с президентом Индонезии, который обладал бы характером и темпераментом Сукарно. В этом случае история Индонезии и, вероятно, всей Юго-Восточной Азии сложилась бы иначе.

В апреле 1996 года умерла жена Сухарто. Когда моя жена и я посетили его в ноябре, он выглядел несчастным человеком, пережившим тяжелую утрату. В 1997 году, когда мы в следующий раз встретились с ним в Джакарте, он уже обрел самообладание, но существенные перемены все же произошли. Его дети стали ему ближе. Когда мы встретили дочерей Сухарто на королевской свадьбе в Брунее 18 августа 1996 года, они были увешаны драгоценностями. Жена нашего посла, которая знала их, прожив много лет в Джакарте во время предыдущего назначения ее мужа, сказала, что, пока их мать была жива, она сдерживала их, но после ее смерти эта сдержанность исчезла и они стали выставлять свои драгоценности напоказ.

Никто не ожидал кризиса индонезийской рупии. Когда 2 июля 1997 года Центральный банк Таиланда прекратил поддерживать таиландский бат, эпидемия распространилась на все валюты региона, ибо охваченные паникой управляющие инвестиционных фондов начали продавать акции и валюты стран региона. Министр финансов Индонезии поступил мудро и попросил о помощи Международный валютный фонд (МВФ). В октябре 1997 года, прежде чем заключить соглашение с МВФ, президент Сухарто через своего эмиссара попросил премьер-министра Снгапура Го Чок Тонга о поддержке на переговорах с МВФ. Тот обсудил этот вопрос с министром финансов Ричардом Ху и мною перед тем, как вынести его на рассмотрение правительства. Мы были уверены в том, что состояние экономики Индонезии лучше, чем у Таиланда. У Индонезии не было большого дефицита бюджета и дефицита платежного баланса, внешний долг был небольшим, а темпы инфляции – низкими. В результате мы согласились выделить для поддержания экономики Индонезии 5 миллиардов долларов США, но только после того, как Индонезия исчерпает 20 миллиардов долларов, полученных в виде займов от МВФ, Мирового банка, Азиатского банка развития, а также свои собственные резервы. Сингапур также пообещал произвести интервенцию на мировом валютном рынке для поддержания курса рупии, как только Индонезия заключит соглашение с МВФ. МВФ выделил на поддержку экономики Индонезии 40 миллиардов долларов США. Япония также согласилась поддержать Индонезию кредитами на общую сумму 5 миллиардов долларов США. Сразу после подписания соглашения с МВФ центральные банки Индонезии, Японии и Сингапура, координируя свои действия, провели интервенцию на валютном рынке, что позволило повысить курс индонезийской валюты с 3600 до 3200 рупий за доллар США. До кризиса курс составлял 2200 рупий за доллар США.

Но эта положительная тенденция сошла на нет, когда президент Сухарто распорядился продолжить работы по осуществлению 14 крупных инфраструктурных проектов, которые были приостановлены по соглашению с МВФ. Среди этих проектов было и строительство электростанции, в которой имела долю старшая дочь Сухарто, Сити Хардиянти Рукмана (Тутут). Кроме того, один из 16 обанкротившихся банков, которым владел сын Сухарто, получил разрешение возобновить операции под другим именем. Валютный рынок отреагировал массовой продажей рупий. Эти 16 банков были лишь небольшой частью куда большей проблемы. В стране насчитывалось более 200 банков, многие из которых были маленькими, плохо управляемыми, а регулирование и надзор за ними были недостаточными. Затем вопреки соглашению с МВФ монетарная политика была ослаблена. Доверие инвесторов было подорвано еще сильнее, когда президент Коммерческой палаты Индонезии объявил, что президент Сухарто согласился использовать средства из пятимиллиардного фонда, выделенного Сингапуром, для предоставления льготных кредитов местным компаниям, которые испытывали сложности с получением кредитов. Вдобавок ко всему в декабре 1997 года в результате переутомления, вызванного зарубежными поездками, ухудшилось состояние здоровья Сухарто.

Обеспокоенный быстрым падением рупии, я сказал нашему послу в Джакарте попросить Тутут встретиться со мной в Сингапуре. Я хотел поделиться с ней моими соображениями по поводу ситуации, которые она потом могла бы передать отцу. Последний раз я видел ее в 1997 году, во время моего посещения Сухарто в Джакарте. На Рождество (25 декабря 1997 года) премьер-министр Го Чок Тонг и я встретились с ней в Сингапуре, в Вилле Истана. Мы объяснили ей, насколько серьезным станет положение Индонезии, если доверие инвесторов не будет восстановлено. Речь шла, во-первых, о состоянии здоровья ее отца; а во-вторых, о его желании выполнять условия МВФ. Я настоятельно просил ее и ее братьев и сестер понять, что внимание управляющих международными инвестиционными фондами в Джакарте было сконцентрировано на тех экономических льготах, которыми обладали дети президента. Поэтому им было бы лучше полностью отказаться от участия в новых проектах и каких-либо операциях на финансовом рынке на все время кризиса. Я прямо спросил ее, может ли она добиться понимания ситуации своими родственниками. Она тут же откровенно сказала, что нет. Чтобы помочь ей понять, какие последствия влекут за собой ежедневные отчеты рыночных аналитиков, я послал Тутут через нашего посла в Джакарте копии подшивок ежедневных отчетов наиболее влиятельных аналитиков. Судя по действиям детей Сухарто, на них это не произвело никакого эффекта.

6 января 1996 года президент Сухарто обнародовал проект государственного бюджета Индонезии, который не обсуждался с МВФ и не соответствовал параметрам, оговоренным в соглашении с МВФ. В течение следующих двух дней курс индонезийской рупии снизился с 7500 до 10 000 за доллар США, так как и заместитель управляющего директора МВФ Стэнли Фишер, и заместитель секретаря казначейства США Лоуренс Саммерс подвергли бюджет критике как не отвечавший условиям, согласованным ранее с МВФ. В девять часов вечера 8 января я услышал сообщение по радио, что толпы людей в Джакарте в панике очистили полки магазинов и супермаркетов, чтобы избавиться от обесценивающихся рупий и запастись товарами. Я позвонил нашему послу в Джакарте, который подтвердил это сообщение, добавив, что один супермаркет был сожжен, а курс рупии у уличных менял понизился до 11 500 за доллар США.

Я тут же позвонил премьер-министру Го Чок Тонгу, который немедленно послал сообщение в Госдепартамент США и МВФ с просьбой выступить с заявлениями, чтобы прекратить панику на рынках. В противном случае существовал серьезный риск того, что утром могут возникнуть беспорядки. В семь часов утра по сингапурскому времени президент США Клинтон позвонил премьер-министру Сингапура Го Чок Тонгу, чтобы обсудить с ним последние события и после этого поговорить с президентом Сухарто. Клинтон заявил, что послал Саммерса помочь решить возникшие проблемы. Тем временем Фишер выступил с заявлением, сказав, что реакция рынка была чрезмерной. Эти действия дали надежду, что проблемы будут решены, а беспорядки и бунты – предотвращены. 15 января президент Сухарто лично подписал второе соглашение с МВФ, предусматривавшее проведение более глубоких реформ.

9 января 1998 года, за несколько дней до подписания второго соглашения с МВФ, вторая дочь Сухарто – Сити Хедиати Херияди Прабово (Титиек), жена генерал-майора Прабово Субьянто, командира «Копассуса» (подразделения «красных беретов» по проведению специальных операций), встретилась со мной в Сингапуре. Она приехала в Сингапур с ведома своего отца и просила нас о помощи по размещению в Сингапуре облигаций долларового займа. Некий международный банкир посоветовал им, что доллары, полученные в результате размещения такого займа, помогли бы стабилизировать рупию. Я ответил, что в той кризисной ситуации, когда дилеры валютного рынка сомневаются в стабильности рупии, возможная неудача с выпуском облигаций может вызвать дальнейшее падение доверия к валюте. Затем она пожаловалась, что, по слухам, Сингапур способствовал ослаблению рупии, и добавила, что наши банкиры поощряли индонезийцев держать свои деньги в Сингапуре. Она спросила, не могли бы мы прекратить эти действия. Я сказал, что любые меры были бы абсолютно неэффективны, поскольку индонезийцы могли перевести деньги из Индонезии в любую страну мира простым нажатием клавиши компьютера. Кроме того, слухи не могли бы повредить рупии, если бы экономика была здоровой. Чтобы восстановить доверие инвесторов, необходимо было показать, что ее отец действительно выполняет реформы, согласованные с МВФ. Если он считает, что некоторые условия являются слишком жесткими или их выполнение не имеет практического смысла, он мог бы пригласить к себе в качестве советника кого-либо вроде Пола Уолкера, бывшего председателя Федеральной резервной системы США. В МВФ, скорее всего, внимательно прислушались бы к аргументам Уолкера. Этот совет был услышан. Я узнал от одного из представителей банковских кругов, что Уолкер действительно приезжал в Джакарту, но после встречи с Сухарто уехал, так и не став его советником.

Проблемы Сухарто усугублялись все возраставшим участием его детей во всех выгодных контрактах и государственных монополиях. МВФ обращал особое внимание на отмену некоторых этих монополий, включая монополию на торговлю гвоздикой и национальную автомобильную монополию, принадлежавшую его сыну Томми, участие его дочери Тутут в строительстве электростанции, отмену банковских лицензий, выданных другим его сыновьям, и многое другое. Сухарто не понимал, почему МВФ вмешивается в его внутренние дела. В действительности же эти монополии и концессии стали серьезной проблемой в отношениях с управляющими инвестиционных фондов. Кроме того, высшие технократы из окружения Сухарто рассматривали финансовый кризис, охвативший Индонезию, как удобную возможность для того, чтобы пересмотреть те методы, использование которых ослабило экономику страны и привело к росту недовольства. Но самым главным было то, что в МВФ знали, что Конгресс США не проголосует за предоставление дополнительных фондов, чтобы пополнить ресурсы МВФ, если эта практика не прекратится.

Критически важной для преодоления кризиса была позиция Америки, которую Саммерс изложил премьер-министру Го Чок Тонгу и мне 11 января 1998 года, остановившись в Сингапуре по пути в Индонезию. Необходим был «разрыв» с теми методами управления правительством, которые использовал Сухарто; следовало отменить привилегии членам его семьи и друзьям и установить одинаковые для всех правила игры. Я, в свою очередь, указал на то, что необходимо было обеспечить преемственность власти, ибо, кто бы ни сменил Сухарто на посту президента, он не будет обладать таким же влиянием, как Сухарто, чтобы провести в жизнь выполнение тех условий, на которых настаивал МВФ. Поэтому нам следует помочь Сухарто выполнить условия МВФ и стремиться к достижению оптимального результата, а именно: добиться назначения вице-президента, который восстановит веру финансового рынка в будущее Индонезии после того, как Сухарто уйдет в отставку. Администрация Клинтона не разделяла моих взглядов, американцы были непреклонны, требуя от Индонезии перейти к демократии, прекратить нарушения прав человека и начать борьбу с коррупцией. Холодная война закончилась, и у них больше не было оснований «трястись» над Сухарто, как выразился Клинтон во время предвыборной кампании 1992 года.

Через два месяца, в марте 1998 года, бывший вице-президент США Уолтер Мондейл привез Сухарто послание президента Клинтона. Возвращаясь домой, он встретился в Сингапуре с премьер-министром Го Чок Тонгом и мною. После обмена взглядами на то, какими могут быть действия Сухарто по проведению реформ, Мондейл спросил меня: «Вы знали Маркоса. Был ли он героем или мошенником? Как бы вы могли сравнить Маркоса и Сухарто? Кто такой Сухарто: патриот или мошенник?» Я чувствовал, что Мондейл пытается прийти к определенному мнению относительно действий Сухарто перед тем, как представить какие-либо рекомендации своему президенту. Я ответил, что Маркос, возможно, начинал как герой, но закончил как мошенник. Сухарто отличался от него. Идеалом для него служили не Вашингтон, Джефферсон или Мэдисон[38], а султаны Соло, правившие на Центральной Яве. Жена Сухарто была младшей принцессой этой королевской семьи. На посту президента Индонезии он был мегасултаном мегастраны. Сухарто верил, что его дети обладали правом на привилегии, подобно принцам и принцессам династии султанов Соло. Поэтому, раздавая эти привилегии, он не испытывал никаких затруднений. Он считал себя патриотом, и я не назвал бы Сухарто мошенником.

Премьер-министр Го Чок Тонг посетил Сухарто трижды: в октябре 1997 года и в январе и феврале 1998-го, пытаясь объяснить, что экономика Индонезии находится в состоянии серьезного кризиса и что Сухарто следовало бы отнестись к проведению согласованных с МВФ реформ серьезно. В противном случае паника на валютном и фондовом рынках может привести к краху. Когда премьер-министр вернулся в Сингапур после последней встречи в феврале 1998 года, он сказал мне, что Сухарто ведет себя так, словно он в осаде, и верит, что Запад решил свергнуть его. Го Чок Тонг выразил Сухарто свое беспокойство относительно того, что продолжавшееся ухудшение экономической ситуации может привести к нехватке продовольствия, социальным волнениям и потере доверия к Индонезии. Тогда президент столкнется с серьезными трудностями. Поэтому было важно стабилизировать экономику с помощью МВФ. В ответ Сухарто с уверенностью заявил, что армия полностью поддерживает его. Го Чок Тонг намекнул, что бывают обстоятельства, когда народ так голодает, что солдаты могут отказаться стрелять. Сухарто отверг это предположение – к сожалению, он утратил связь с реальностью. В это самое время, как сообщил посол США нашему послу в Индонезии, один из местных генералов сказал: «Если на улицы выйдет тысяча студентов, мы обрушимся на них со всей силой. Если их будет десять тысяч – силы безопасности будут пытаться контролировать толпу. Если же их будет сто тысяч – силы безопасности перейдут на сторону студентов».

Последующие действия Сухарто привели к дальнейшему понижению курса индонезийской валюты и стоимости ценных бумаг, несмотря на подписание в январе 1998 года второго соглашения с МВФ. Еще не закончился январь, как в индонезийской прессе появились сообщения о критериях, которые президент использовал для подбора кандидатов на пост вице-президента. Эти статьи привели многих к заключению, что наиболее вероятным кандидатом на этот пост был Б.Д. Хабиби. Он получил известность в результате осуществления таких дорогостоящих высокотехнологичных проектов, как создание авиастроительного предприятия.

Некоторые зарубежные лидеры были обеспокоены ситуацией и инкогнито посетили Сухарто, чтобы попытаться отговорить его от такого выбора. Среди них были бывший премьер-министр Австралии Пол Китинг, которого Сухарто считал своим хорошим другом, премьер-министр Сингапура Го Чок Тонг и заместитель премьер-министра Малайзии Анвар Ибрагим. В конце января 1998 года Даим Заинуддин, экономический советник правительства Малайзии, прислал мне письмо. Он просил меня встретиться с Сухарто и убедить его не назначать на пост вице-президента Хабиби. Министры Сухарто сказали ему, что было необходимо, чтобы соседи Малайзии дали Сухарто совет. Я не мог поехать в Джакарту в разгар кризиса, чтобы не сложилось впечатление, что я вмешивался во внутренние дела страны. Вместо этого я решил пойти на хорошо рассчитанный риск и в речи, произнесенной 7 февраля в Сингапуре, предостерег: «Рынок обеспокоен его (президента Сухарто) критериями выбора вице-президента, от которого якобы требовались глубокие знания в области науки и техники. Об этих критериях было объявлено вскоре после достижения второго соглашения с МВФ… Если рынок будет недоволен этим выбором, то, кто бы ни стал вице-президентом, это вновь ослабит рупию». Хотя я не упомянул Хабиби по имени, после этого заявления его сторонники выступили с нападками на меня.

Когда же Сухарто решил тем не менее назначить на пост вице-президента Хабиби, управляющие инвестиционных фондов и валютные дилеры отреагировали так, как и ожидалось. Они стали продавать рупию, и ее курс понизился до 17 тысяч за доллар США, потянув за собой курсы валют и акций компаний стран региона.

В начале февраля 1998 года Бамбанг, сын президента Сукарно, привез на встречу с ним Стива Хенка, профессора Университета Джона Гопкинса. Тот посоветовал, что простым решением проблемы стабилизации курса рупии было бы учреждение Валютного комитета. Пока он публично обсуждал эту идею, курс рупии продолжал сильно колебаться. Рынок терял доверие к президенту, который до того слыл опытным и рассудительным человеком.

Последние назначения на высшие военные и министерские посты, сделанные в феврале и марте 1998 года, были катастрофическими просчетами Сухарто. Он назначил Хабиби на пост вице-президента, потому что, как сказал Сухарто за 48 часов до собственной отставки, никто не желал бы видеть того на посту президента. Сухарто полагал, что никто в Индонезии и ни одна зарубежная держава не стремилась бы отстранить его от власти, если бы они знали, что президентом станет Хабиби. Его партнер по игре в гольф лесопромышленник Боб Хасан был назначен министром торговли и промышленности, а его дочь Тутут – министром социального обеспечения. Почти все другие назначенцы были лояльны по отношению к нему либо к его детям. Наиболее серьезным просчетом было назначение генерала Виранто главнокомандующим вооруженными силами одновременно с присвоением зятю президента Прабово Субьянто звания генерал-лейтенанта и назначением его на должность командующего стратегическими силами «Кострад». Сухарто знал, что Прабово был ярким и честолюбивым человеком, в то же время отличавшимся порывистостью и опрометчивостью.

Я дважды встречался с Прабово за обедом в Джакарте – в 1996 и 1997 годах. Он обладал быстрой реакцией, но его откровенность порой была неуместна. 7 февраля 1997 года, встретившись порознь со мной и премьер-министром Го Чок Тонгом, он сделал странные заявления. По его словам, китайцы в Индонезии находились в опасности, потому что в случае любых волнений или бунтов они пострадали бы как представители меньшинства. Он добавил, что известный преуспевающий индонезийский бизнесмен китайского происхождения Софьян Вананди, принимавший активное участие в политике, был в опасности как «представитель двойного меньшинства», ибо являлся китайцем и католиком. Софьян якобы сказал ему и нескольким другим генералам, что президент Сухарто должен уйти в отставку. Когда я высказал свои сомнения по этому поводу, Прабово стал настаивать, что Софьян действительно сказал это и что католики-китайцы представляют опасность для самих себя. И премьер-министр, и я ломали голову над тем, почему он решил сделать такое заявление о Софьяне – ведь было крайне маловероятно, чтобы какой-либо индонезиец сказал зятю президента, что президент должен уйти в отставку. Мы гадали, не готовил ли он нас к чему-либо такому, что должно было вскоре произойти с Софьяном и другими бизнесменами китайского происхождения.

9 мая 1998 года ушедший в отставку заместитель председателя Объединенного комитета начальников штабов США адмирал Вильям Оуэнс встретился со мной в Сингапуре. Он рассказал мне о странном заявлении, сделанном Прабово во время их встречи в Джакарте за день до того. За обедом в присутствии двух молодых помощников, подполковников, один из которых был доктором, Прабово сказал: «Старик не протянет и девяти месяцев, наверное, он умрет». Будучи в приподнятом настроении по поводу присвоения ему очередного звания и назначения на должность главы «Кострада», он пошутил, что ходят сплетни, будто он может сам предпринять попытку переворота. Оуэнс сказал, что, хотя они были знакомы с Прабово на протяжении двух лет, такие шутки в присутствии иностранца вряд ли уместны. Я ответил, что Прабово поступил по отношению к нему опрометчиво.

На протяжении нескольких месяцев, начиная с января 1998 года, студенческие протесты не выходили за пределы университетских городков, в которых преподаватели, бывшие министры и генералы открыто обращались к толпам студентов, поддерживая требования о проведении реформ. Чтобы продемонстрировать, что он полностью контролирует ситуацию, в разгар кризиса, 9 мая 1998 года, Сухарто уехал в Каир, чтобы принять участие в конференции. Студенты тут же вышли с демонстрациями на улицы, и после нескольких столкновений с полицией по борьбе с беспорядками 12 мая шесть студентов Университета Трисакти были застрелены в тот момент, когда толпа отступала в университетский городок. Последовавшие за этим беспорядки привели к полнейшей анархии – полиция и солдаты практически сдали город бандам, которые крушили, грабили и жгли магазины и дома этнических китайцев и насиловали китайских женщин. Было общеизвестно, что бунты организованы людьми Прабово. Он хотел продемонстрировать некомпетентность генерала Виранто, чтобы по возвращении из Каира Сухарто назначил его (Прабово) главнокомандующим вооруженными силами. Но к 15 мая – возвращению Сухарто из Каира – его игра была уже проиграна.

Один за другим ближайшие и наиболее лояльные помощники и министры покидали президента после того, как самый послушный из его подчиненных, Хармоко, назначенный Сухарто на должность спикера Национального собрания, публично потребовал его отставки. Драма закончилась в 9.00 утра 21 мая, когда Сухарто выступил по телевидению с заявлением об отставке и Хабиби был приведен к президентской присяге.

Кризис, начавшийся с обострения экономических проблем, которые требовали для своего разрешения поддержки со стороны МВФ, закончился свержением президента. Это явилось огромной личной трагедией лидера, превратившего доведенную к 1965 году до нищеты Индонезию в экономически бурно развивавшуюся страну, давшему образование ее народу и создавшего инфраструктуру для дальнейшего развития Индонезии. В этот критический момент человек, который до того так хорошо умел оценивать людей и подбирать себе помощников, ошибся в выборе лиц на ключевые позиции в государстве. Его ошибки оказались бедственными для страны и для него самого.

Сухарто никогда не думал об изгнании. Все его состояние и состояние членов его семьи было вложено в Индонезии. Американский журналист, который написал в журнале Forbes, что семейство Сухарто владело активами стоимостью 42 миллиарда долларов, в октябре 1998 года сказал мне в Нью-Йорке, что большая часть этого богатства была вложена в Индонезии. После пережитого Индонезией кризиса он оценивал стоимость этих активов всего в 4 миллиарда долларов. В отличие от президента Филиппин Маркоса Сухарто не переводил свои активы за границу, чтобы подготовить почву для своего бегства. Он остался в своем доме в Джакарте. После пребывания на посту президента в течение 32 лет он не собирался убегать. Я не понимал, зачем его детям нужно было столько денег. В результате этих излишеств его место в истории Индонезии стало иным.

Генерал Бенни Моердани, его доверенное лицо, преданный ему человек, долгие годы прослуживший на посту начальника разведки вооруженных сил, а позднее – главнокомандующего вооруженными силами, в конце 80-х годов сказал мне, что он советовал Сухарто обуздать бесконечные требования его детей о предоставлении все большего количества привилегий для ведения бизнеса. Если бы Сухарто слушал Моердани, он не пришел бы к такому трагическому финалу.

Я смотрел телевизионную передачу о его отставке. Он заслужил уход куда с большим почетом. Сухарто концентрировал свою энергию на обеспечении стабильности и развитии экономики, его политика создала условия для быстрого экономического роста в странах АСЕАН с 70-х по 90-е годы. Это было золотое время для стран Юго-Восточной Азии.

Несмотря на то что Хабиби стал президентом случайно, он считал, что был предназначен управлять Индонезией самой судьбой. Это был высокообразованный, но непостоянный и весьма разговорчивый человек. В интервью журналу Asian Wall Street Journal от 4 августа 1998 года он описал свой стиль работы как «параллельную обработку 10–20 различных вопросов одновременно», сравнивая себя с компьютером. Он также жаловался, что когда 21 мая 1998 года он пришел к власти, то получил поздравления из многих стран на следующий день, а Сингапур не присылал свое поздравление «почти что до июня, сделав это с большим опозданием. Мне все равно, но (в Индонезии) проживает 211 миллионов человек. Посмотрите на карту. Все окрашенное зеленым – это Индонезия. А вот эта красная точка – Сингапур. Посмотрите на это». (Сингапур направил ему официальное поздравление 25 мая.) Несколько дней спустя премьер-министр Го Чок Тонг в своей речи на заседании по поводу Дня независимости страны заявил, что Сингапур – город с населением три миллиона человек – располагает ограниченными ресурсами, а потому существуют пределы того, что «маленькая красная точка» может сделать для своих соседей.

Мы хорошо знали Хабиби, потому что он руководил осуществлением проекта по развитию острова Батам. Он был настроен против индонезийцев китайского происхождения, и это отношение распространялось и на Сингапур, большинство населения которого составляли китайцы. Он хотел обращаться с нами так, как в Индонезии обращались с этническими китайцами, – то есть оказывать на нас давление и облагать нас данью. Такой подход изменил бы основу, на которой Сухарто и я сотрудничали как главы равноправных независимых государств, и превратил бы их в отношения между «старшим и младшим братом». Тем не менее в частном порядке Хабиби посылал настойчивые приглашения премьер-министру Сингапура встретиться с ним в Джакарте, а также пригласил Ли Сьен Лунга (заместителя премьер-министра) и его жену на ужин. Хабиби хотел продемонстрировать, что мы поддерживаем его, считая, что тогда индонезийские бизнесмены китайского происхождения проникнутся к нему доверием и станут вкладывать деньги в экономику. Мы не представляли себе, каким образом подобные визиты могут привести к такому результату. Через два дня после упомянутого интервью он на протяжении 80 минут отчитывал министра просвещения и заместителя министра обороны Сингапура Тео Чи Хина. Тео доставил гуманитарную помощь в Джакарту генералу Виранто, главнокомандующему вооруженными силами Индонезии. По словам Тео Чи Хина, «Хабиби был очень оживлен, размахивал руками, а выражение его лица и тон голоса быстро менялись. Он едва мог спокойно сидеть, его голос звучал страстно, он выглядел взволнованным». Хабиби чередовал перечисление собственных достижений и особых качеств с плохо завуалированными угрозами в адрес Сингапура, напомнив, что он прожил в Европе 25 лет, начиная с 18-летнего возраста, и усвоил такие ценности, как «демократия и соблюдение прав человека».

Хабиби хотел, чтобы Сингапур знал свое место и понимал уязвимость своего положения. Он вновь указал, что «Сингапур лежит внутри Индонезии». Соскочив с места, он подбежал к карте, висевшей на стене, и, вытянув руки, продемонстрировал, как закрашенная зеленым территория Индонезии окружает «красную точку» – Сингапур.

Спустя некоторое время, вечером 27 января 1995 года, оправляясь в Давос, я был поражен, услышав по радио, что Хабиби решил предоставить населению Восточного Тимора право выбора между независимостью и полной автономией. Это был внезапный отказ от политики, которую Индонезия проводила начиная с 1976 года, настаивая на необратимости включения Восточного Тимора в состав Индонезии.

В Давосе я встретился со Стэнли Ротом, проницательным, постоянно находившимся в поездках, неутомимым помощником госсекретаря США по странам Восточной Азии и Тихоокеанского региона. Мы согласились, что предложение Хабиби раз и навсегда меняет ситуацию и теперь можно ожидать провозглашения независимости Восточного Тимора. Рот сухо заметил, что премьер-министрам следует быть осторожнее, когда они пишут письма таким президентам, как Хабиби. (Мы оба читали сообщение, что решение Хабиби было вызвано письмом премьер-министра Австралии Джона Говарда, который предлагал, чтобы жители Восточного Тимора сделали свой выбор на референдуме.)

Вскоре после этого заявления по Восточному Тимору, 4 февраля 1999 года, министр связи Сингапура Ма Боу Тан посетил Хабиби, который напомнил ему, что посол Австралии проинформировал его о варианте, использованном Францией в Новой Каледонии. Этот подход заключался в том, чтобы организовать референдум и быть готовым к тому, чтобы предоставить независимость после 15-летнего подготовительного периода. Хабиби сказал послу Австралии, что Индонезия не станет использовать этот подход. По его словам, Индонезия не получила от Восточного Тимора ни природных, ни людских ресурсов, ни золота, поэтому австралийцы не имели права настаивать, чтобы Индонезия предоставила автономию или право на самоопределение Восточному Тимору.

«Мир не понимает и всегда неправильно нас оценивает», – сказал Хабиби Ма Боу Тану. Он был «сыт этим по горло» и дал задание своему правительству изучить возможные варианты отделения Восточного Тимора от Индонезии, предоставив его жителям право выбирать между автономией и независимостью. Хабиби заявил, что в том случае, если жители Восточного Тимора откажутся принять автономию, но в то же время будут ожидать от Индонезии помощи в подготовке к независимости, ему придется сказать им «извините». Он не собирался играть по отношению к Восточному Тимору роль богатого дядюшки. Хабиби попросил посла передать это премьер-министру Австралии Джону Говарду. Следовательно, письмо Говарда, полученное в январе 1999 года, содержало идеи относительно будущего Восточного Тимора. Когда Хабиби получил его, он немедленно набросал на полях соответствующих параграфов заметки, содержавшие рекомендации членам правительства. Так была приведена в движение цепь событий, обозначивших поворотный пункт в истории Индонезии.

Я получил подтверждение того, как Хабиби принял решение по Восточному Тимору, когда встретился с Джинанджаром Картасасмитом. В ночь, предшествовавшую заявлению Хабиби, этот способный министр экономики Индонезии летел из Сингапура в Цюрих на Всемирный экономический форум в Давосе. Мы сидели через проход друг от друга, и между нами завязалась часовая дискуссия об экономических и политических процессах в Индонезии. Больше всего его занимала проблема Восточного Тимора. Решение было принято на заседании правительства на основе заметок Хабиби, после того как этот вопрос был поднят впервые. Дискуссия продолжалась два часа, после чего все министры, включая министра обороны генерала Виранто, согласились с предложением президента. С тревогой в голосе Картасасмит спросил, будет ли это иметь иные последствия для Индонезии. Я дипломатично ответил, что не могу с уверенностью говорить о последствиях этого решения, но подчеркнул, что оно представляет собой серьезное изменение в политике.

Советники президента считали, что предложение автономии или независимости Восточному Тимору позволит им получить финансовую поддержку МВФ и Мирового банка, приобрести Хабиби в США и странах Европы репутацию демократа и реформатора, что должно было помочь его переизбранию. На самом деле он настроил против себя своих генералов, многие из которых провели годы, умиротворяя Восточный Тимор. В августе во время встречи членов АPЕС[39] в Окленде Джинанджар сказал премьер-министру Сингапура Го Чок Тонгу, что в феврале 1999 года они совершили ошибку, вооружив местную милицию. Правительство стремилось «убедить жителей Восточного Тимора не голосовать за провозглашение независимости». В голосовании приняло участие 99 % жителей Восточного Тимора, имевших право голоса. Подавляющее большинство (80 %) высказалось за независимость. После этого Восточный Тимор был выжжен и разрушен якобы членами местной милиции. Репутация вооруженных сил Индонезии и правительства от этого пострадала, а образу Хабиби как индонезийского националиста был нанесен ущерб.

Чтобы добиться переизбрания Хабиби, советники пытались представить его реформатором, желавшим порвать с прошлым. Он освободил политических заключенных. При Сухарто было три политические партии, Хабиби же разрешил зарегистрировать более 50 политических партий. Он часто встречался с прессой и высказывался вольно, слишком вольно. Его советники вмешивались и держали его на коротком поводке, останавливая, когда того заносило. Он нуждался в деньгах, чтобы получить поддержку. Официальные лица ожидали после выборов больших перемен. Опасаясь, что им будут предложены должности, на которых возможности получения взяток будут ограничены, они полностью использовали этот период «междуцарствия». Коррупция на всех уровнях была сильнее, чем в худшие годы правления Сухарто. Возможности для этого были огромны, потому что многие банки и большие компании были неплатежеспособны и зависели от помощи правительства. Одним из них был Bali Bank, из которого ближайшими помощниками Хабиби было выкачано 70 миллионов долларов. МВФ и Мировой банк прекратили помощь Индонезии до проведения тщательного аудита и наказания всех виновных. Хабиби блокировал публикацию аудиторского заключения, потому что оно якобы нарушало принятые в Индонезии правила о сохранении тайны вкладов. Индонезийские средства массовой информации сообщали, что следы этих денег тянулись к членам его семьи.

Тем не менее он мобилизовал для своего переизбрания всю поддержку, которую могли дать его репутация мусульманина и положение президента. Его помощники способствовали тому, что в результате своих неуверенных действий он сорвался в штопор. Он отказался снять свою кандидатуру, несмотря на давление со стороны средств массовой информации, лидеров оппозиции, политических партий и его собственной партии Голкар. Хабиби сказал, что он не трус и снимет свою кандидатуру только в том случае, если она будет отклонена PCA[40]. Так и получилось. Ранним утром 20 октября 355 членов PCA проголосовало против одобрения его отчета, 322 – за. Те, кто знаком с махинациями в индонезийской политике, говорили мне, что они никогда еще не видели, чтобы столько денег было получено столь многими делегатами PCA в столь короткий промежуток времени. Хабиби сдался.

Выход Хабиби из борьбы за президентское кресло привел к драматическим, сделанным в последний момент изменениям в составе парламентских коалиций, что повлияло на судьбу двух главных претендентов на этот пост: Абдурахмана Вахида, или Гус Дура (то есть «старший брат Дур»), и Мегавати Сукарнопутри. Гус Дур является лидером традиционной деревенской мусульманской организации Nahdlatul Ilama, насчитывающей около 30 миллионов членов. Его Партия национального пробуждения (National Awakening Party) получила 12,6 % голосов на июньских выборах. Мегавати, дочь президента Сукарно, возглавляла Индонезийскую демократическую партию «Борьба» (Indonesian Democratic Party – Struggle) во время шумных массовых митингов и получила наибольшее число голосов – 34 %, намного оторвавшись от партии Хабиби Голкар. Тем не менее 20 октября в 4.00 PCA, в котором заседало 695 депутатов (из которых двести были назначены, а не избраны на выборах) провозгласило Гус Дура президентом. Он получил 373 голоса, Мегавати – 313 голосов. Последовавшие за этим лихорадочные политические маневры завершились лишь на следующий день, в три часа пополудни, когда собрание приступило к голосованию по кандидатуре вице-президента. В борьбу вступили три кандидата: Акбар Танчжунг от партии Голкар, главнокомандующий вооруженными силами Индонезии Виранто от партии TNI, и Хазма Хаз от Исламской коалиции. Мегавати отказалась выставить свою кандидатуру, опасаясь потерпеть унизительное поражение. Гус Дур потратил немало времени, чтобы убедить ее изменить решение, и в итоге заверил, что он располагает необходимой для победы поддержкой достаточного количества партий. Он нуждался в ней как в вице-президенте, чтобы укрепить легитимность своего президентства. Тем временем в нескольких городах на Яве и Бали, где Мегавати получила голоса почти всех избирателей, начались вспышки насилия и поджоги.

Так уж совпало, что в этот момент Стэнли Рот находился в Сингапуре, чтобы выступить на заседании Мирового экономического форума. Он встретился с премьер-министром Го Чок Тонгом и мной в восемь вечера, через несколько часов после избрания Гус Дура президентом. И он, и мы были убеждены, что в том случае, если путем политических интриг PCA лишит Мегавати поста вице-президента, Индонезия не избежит кровопролития и еще больших беспорядков. Обе стороны решили сделать все возможное, чтобы дать понять ключевым индонезийским политикам, какой эффект это произведет на международных инвесторов.

22 декабря газета Jakarta Post сообщила, что государственный секретарь США Мадлен Олбрайт, находившаяся тогда в Африке, за день до выборов рано утром позвонила Гус Дуру, чтобы «донести точку зрения Вашингтона»: Мегавати должна быть избрана вице-президентом. Мегавати убедительно победила на выборах, получив 396 голосов за и 284 – против. Это спасло Индонезию от второго раунда беспорядков[41].

В сложившихся обстоятельствах это было наилучшим исходом. Гус Дур, новый президент, потерял зрение, в течение 1998 года он пережил два инсульта. Тем не менее 20 октября Гус Дур был достаточно ловок и осторожен, чтобы действовать стремительно, максимально использовать свои шансы и добиться избрания. После того как PCA отклонило отчет Хабиби, Гус Дур сумел собрать большинство промусульманских голосов, которые в противном случае были бы поданы за Хабиби. В течение недели, прошедшей с момента его избрания, он быстро назначил министров правительства национального примирения, в котором были представлены все главные политические партии и вооруженные силы. Возможно, это правительство не самое эффективное из-за дробления власти между различными политическими силами, но оно помогло залечить раны, нанесенные в течение 17 месяцев кровавых столкновений. В ходе этих беспорядков коренные индонезийцы конфликтовали с китайцами, мусульмане – с христианами, даяки и малайцы – с мадурцами[42], сепаратисты из Ачеха – с индонезийской армией. Перед Гус Дуром и Мегавати стоят две огромные задачи: восстановить социальную структуру индонезийского общества и возродить экономику.

В годы правления Сухарто, чтобы избежать разногласий с президентом и его помощниками, мы не встречались с лидерами индонезийской оппозиции. В отличие от американцев и европейцев мы не поддерживали оппонентов Сухарто: Мегавати Сукарнопутри, Амьен Раиса и даже Гус Дура. Мы поддерживали тесные связи с министрами Сухарто и TNI. Именно они, в особенности министр иностранных дел Али Алатас и министр обороны и шеф TNI генерал Виранто, помогли стабилизировать двухсторонние отношения во время президентства Хабиби. Тем не менее в период между январем и апрелем 1999 года С.Р. Натан, тогдашний директор IDSS[43], а позже, с сентября 1999 года, президент Сингапура, приглашал лидеров политических партий Индонезии для выступлений в его институте. Их визиты широко освещались в местной и международной прессе. Во время этих визитов министры Сингапура встречались с ораторами во время обедов и ужинов, чтобы понять их позицию и установить личные контакты. Так мы познакомились с Гус Дуром (позднее ставшим президентом), Мегавати Сукарнопутри (впоследствии – вице-президент страны), Амьен Раисом (впоследствии – председатель PCA) и Марзуки Дарусманом из партии Голкар (впоследствии – генеральный прокурор в правительстве Гус Дура).

Это рассердило Хабиби и его помощников, которые публично выразили свое недовольство нашим вмешательством в их внутренние дела. Представители IDSS ответили, что они приглашали и представителей партии Голкар. В институте выступал Марзуки Дарусман, кроме того, IDSS неоднократно приглашал председателя партии Голкар Акбара Танчжунга, который так и не смог приехать. Это не удовлетворило доктора Деви Фортуна Анвар, советника Хабиби по международным делам, – она обвинила Сингапур в поддержке Мегавати.

Я встретился с Гус Дуром в Джакарте в 1997 году, когда он выступил перед неофициальным собранием инвесторов с речью, в которой разъяснил роль ислама в Индонезии и заверил, что этот ислам отличается от его ближневосточной разновидности. Он был умен, обладал хорошими ораторскими навыками, неплохо говорил по-английски и по-арабски. Тогда я не думал, что он станет президентом и унаследует Индонезию Сухарто после «междуцарствия» Хабиби.

В ту ночь, когда Гус Дур был приведен к президентской присяге, премьер-министр Го Чок Тонг и я направили ему наши поздравления. Мы не хотели, чтобы у них были какие-либо сомнения по поводу нашей поддержки нового президента.

Вскоре после выборов Гус Дур собрал всех послов стран АСЕАН, чтобы сообщить им, что он посетит все страны АСЕАН начиная с Сингапура. Обращаясь к нашему послу Эдварду Ли, он намеренно подчеркнул: «Индонезия хочет развивать хорошие отношения с Сингапуром и надеется, что Сингапур поможет в восстановлении страны». Далее он объяснил свое видение будущего: Китай, Индия и Индонезия, три наиболее населенные державы мира[44], должны были образовать союз; Япония и Сингапур оказали бы им финансовую и технологическую помощь; в результате этого страны Азии стали бы меньше зависеть от Запада.

Перед его прибытием в Сингапур министр иностранных дел Индонезии доктор Алви Шихаб, способный и прагматичный человек, который до того был бизнесменом и профессором богословия в американском колледже, посетил Эдварда Ли в посольстве Сингапура, чтобы продемонстрировать, что Индонезия не собирается вести себя как «старший брат», а искренне хотела развивать сотрудничество с нами. Эдвард Ли заверил его, что Сингапур окажет Индонезии помощь, но финансовые и технологические возможности трех миллионов сингапурцев были ограничены. Сингапур не располагал ресурсами США или Японии, чтобы вновь привести в движение экономику Индонезии. Алви Шихаб сказал ему, что мы могли бы сыграть роль катализатора, чтобы восстановить доверие инвесторов к Индонезии. В результате моя первая встреча с Гус Дуром в качестве президента Индонезии была теплой и конструктивной.

6 ноября 1999 года премьер-министр Го Чок Тонг встретился с президентом Гус Дуром в аэропорту, и у них состоялась хорошая дискуссия до и во время обеда. Затем, выступая в набитой до отказа аудитории, в которой присутствовало 500 бизнесменов и дипломатов, Гус Дур впечатляюще продемонстрировал свою политическую хватку и качества, которых ожидали от нового президента Индонезии в эпоху большей открытости и ответственности. Когда я встретился с ним, он предложил мне стать членом его Международного совета по экономическому восстановлению Индонезии. Это была честь, от которой я не мог отказаться. Гус Дур говорил об этических стандартах и чистом правительстве. Я сказал ему, что, если он хочет, чтобы его министры были честными, ему следовало платить им так, чтобы они могли жить в соответствии с их статусом, не получая взяток. Его министр по делам экономики, финансов и промышленности Квик Киан Джай, который присутствовал при этом, сказал Джорджу Ео, нашему министру без портфеля, что он только что обсуждал этот деликатный вопрос с президентом, – они могли позволить себе платить высокое жалованье только высшим чиновникам, а не всем подряд.

С целью свободного обмена мнениями мы провели встречу «в четыре глаза». Подвижность президента, несмотря на возраст, два перенесенных инсульта и беспокойное утро, обнадеживала. Он никогда не терял чувства юмора. Гус Дур вел себя как президент, полностью владевший ситуацией. По его словам, мусульманские партии, которые избрали его, должны перейти на более реалистичные позиции, столкнувшись с проблемами, а также под его влиянием. Через пять лет они изменились бы. Он хотел, чтобы премьер-министр Сингапура и я приняли вице-президента Мегавати и помогли ей приобрести как можно больше опыта. Гус Дур сказал также, что у него были хорошие отношения с генералом Виранто и ясное понимание того, как должна была постепенно измениться роль вооруженных сил. Он знал, что в его правительстве было много несовместимых людей, особенно в сфере финансов и экономики, но верил, что эти проблемы будут разрешены. Президент был настроен сделать свое правительство последовательным и согласованным.

Его чувство юмора соответствовало реальной самооценке. Он пошутил: «Первый президент Индонезии (Сукарно) сходил с ума по женщинам, второй президент (Сухарто) сходил с ума по деньгам; третий президент (Хабиби) просто сошел с ума». Дочь Гус Дура, которая сопровождала его в поездке, спросила: «А как насчет четвертого президента?» Тот мгновенно ответил: «Представление, театр». Одним словом, он суммировал свою роль в Индонезии: он был уверен, что сумеет играть роль президента Индонезии в новую эпоху большей открытости средств массовой информации и деятельности неправительственных организаций, которые боролись за проведение реформ и развитие демократии.

Тем не менее Индонезия сильно изменилась. Власть больше не сосредотачивалась в руках президента, опиравшегося на всемогущие вооруженные силы. Выборы вынесли на поверхность большое количество небольших исламских партий, но они не смогли сформировать большинства. Партия Мегавати завоевала наибольшее количество голосов – 34 %. Амьен Раис, лидер мусульманской партии, получившей 7 % голосов, умело сформировал коалицию мусульманских партий «Средняя ось», которая заключила соглашение с другими группами и позволила ему занять место спикера Национального консультативного собрания, победив кандидата партии Мегавати. «Средняя ось» также не позволила Мегавати занять место президента, избрав Гус Дура – традиционного лидера мусульман Центральной и Восточной Явы. Несмотря на то что Гус Дур является мусульманским клерикалом, он приемлем для националистов, потому что всегда выступал за отделение религии (включая ислам) от государства. Тем не менее он был избран президентом только благодаря голосам мусульман из «Средней оси». Сухарто держал ислам под контролем до конца 80-х годов, когда он стал культивировать ислам, чтобы противопоставить мусульман влиянию вооруженных сил. Находясь на посту президента, Хабиби активно помогал им с целью мобилизации поддержки мусульман для своего переизбрания. Войдя в коридоры власти, политический ислам является сейчас главной силой в Индонезии и будет оставаться ею. Теперь главным испытанием для Индонезии является поддержание равновесия, которое позволит ее многонациональному населению, исповедующему различные религии, объединиться в одну нацию, основываясь на лозунге отца-основателя Индонезии президента Сукарно: «Единство в многообразии». Эти слова написаны на государственном гербе Индонезии.

Глава 18. Развитие связей с Таиландом, Филиппинами и Брунеем

Мои ранние впечатления о Таиланде сформировались в 50-х годах, во время остановок в Бангкоке по пути в Лондон и обратно. Меня поразил высокий уровень официальных лиц, отвечавших за внешнюю политику Таиланда. В МИД Таиланда попадали на работу самые яркие и способные студенты, получившие образование в британских, западноевропейских и латиноамериканских университетах. Это была престижная, высокооплачиваемая работа, весьма ценимая из-за зарубежных поездок, которые в то время были редкостью. Уровень чиновников внутренней администрации было гораздо ниже. Исторически Таиланд бросал свои лучшие силы на то, чтобы отразить вторжение англичан из Бирмы и французов – из Индокитая. Таиланд – единственная страна Восточной Азии, которая никогда не была колонией.

В 1966 году я встретился в Бангкоке с премьер-министром Таиланда маршалом Таномом Киттикачорном. Таном был убежденным сторонником вторжения США во Вьетнам. Несмотря на это, к январю 1973 года его настроение изменилось: он сказал мне, что полный вывод американских войск из Индокитая в перспективе был неизбежен. Он хотел, чтобы страны региона объединились в рамках АСЕАН путем приема в эту организацию Северного и Южного Вьетнама, Лаоса, Камбоджи и Бирмы, но только после достижения полного перемирия с Северным Вьетнамом.

Таном был простым человеком, преданным своим друзьям и союзникам. Он обращался со мной как со своим другом, а потому мы обменивались мнениями свободно и открыто. Он беспокоился, что из-за той поддержки, которую Таиланд предоставлял американцам, включая использование огромных военно-воздушных баз, с которых американские ВВС бомбили Северный Вьетнам, нельзя было исключить, что Вьетнам станет относиться к Таиланду враждебно и мстительно. Он сожалел, что американцы воевали вполсилы: они атаковали Северный Вьетнам только с воздуха и вели оборонительную войну в Южном Вьетнаме. Это была стратегия, которая не могла привести к победе, – американцы могли надеяться лишь не проиграть. Теперь Таиланд был вынужден приспосабливаться к новым реалиям.

В октябре того же года проходившие в Бангкоке массовые демонстрации, требовавшие принятия более демократической конституции, привели к отъезду Танома в США. Он и его жена были очень несчастны, проживая в своей бостонской квартире. Они тосковали по теплым тропикам, друзьям и родственникам, а больше всего – по острой тайской кухне.

В декабре 1974 года Таном вернулся в Бангкок без предупреждения. Правительство Таиланда хотело отправить его обратно в США, но он отказался покинуть страну без того, чтобы его больной отец сопровождал его в более близкую, чем Америка, страну. Я согласился с просьбой правительства Таиланда позволить Таному проживать в Сингапуре, но выдвинул в качестве условия отказ от политической деятельности на время пребывания у нас. Я полагал, что нам пошло бы на пользу, если бы Сингапур стал такой же нейтральной страной, как Швейцария.

Я пригласил его, его жену, дочь и зятя, которые были вместе с ним в Бостоне, на ужин. Он перечислял страдания, пережитые в ссылке: непривычный холод Новой Англии, чувство изоляции, соседи, жаловавшиеся на острые запахи тайской кухни. В Сингапуре его посещала бесконечная череда родственников и друзей, так что его образ жизни был более домашним. Но правительство Таиланда (через сотрудников своего посольства в Сингапуре) внимательно наблюдало за возможной политической деятельностью Танома и его посетителей.

Таном вернулся в Бангкок два года спустя в монашеской рясе, публично заявив, что хочет уйти в монастырь, и был принят некоторыми членами королевской семьи Таиланда. Жизнь ушла вперед, и Таном не вернулся к власти, хотя ему и удалось убедить правительство Таиланда вернуть ему значительную часть активов, которые были конфискованы или заморожены. Так вообще вели дела в Таиланде – стараясь избежать грубой и тотальной конфронтации там, где было возможно достичь компромисса. Способность прощать – неотъемлемая часть буддизма.

В результате проведенных ранее, в 1975 году, всеобщих выборов премьер-министром стал традиционный монархист Кукрит Прамой. Он возглавлял коалицию в парламенте, в котором его Партия общественного действия имела только 18 мест из 140.

Таиланду нужно было что-то предпринимать ввиду надвигавшейся победы Северного Вьетнама над Южным. Кукрит показался мне человеком проницательным, с философским складом ума, с острым, хотя и несколько мрачным, чувством юмора. Временами он мог вести себя достаточно фривольно. Разговорчивый, обладавший выразительной мимикой и активно жестикулировавший, он не произвел на меня впечатления человека, преследовавшего серьезные политические цели. Он вел себя как премьер-министр в голливудском фильме «Тихий американец». Кукрит был разведен и жил в большом живописном старомодном тайском доме из тикового дерева в центре Бангкока, куда он пригласил меня, чтобы поужинать на открытом воздухе.

Как человек, отвечавший за формирование политики Таиланда, Кукрит не внушал мне доверия. Я посетил его в Бангкоке 17 апреля 1975 года, через неделю после того, как «красные кхмеры» захватили Пномпень, и за две недели до падения Сайгона. Для моего визита нельзя было бы даже специально подобрать более напряженного момента, но он мало что мог сказать о позиции Таиланда. Наш посол, который вырос в Таиланде и знал его лидеров и их культуру, полагал, что они все еще думали над тем, какой будет новая внешняя политика Таиланда. Кукрит сказал, что американцы эвакуируют свои базы в течение года. Он больше не был уверен в необходимости присутствия США в Таиланде. Из «сдерживателя» США превратились в мишень, и присутствие американских войск компрометировало Таиланд, делало его положение более сложным. Я сказал ему, что нам не следовало сбрасывать США со счетов – американский Конгресс мог изменить свою позицию по ходу развития событий. Позиция Сингапура заключалась в том, что присутствие 7-го флота США облегчало наши отношения с Советским Союзом и Китаем. Без этого присутствия влияние русских было бы просто подавляющим. Когда Советский Союз потребовал, чтобы Сингапур позволил хранить топливо для советского рыболовного флота на одном из наших островов, мы посоветовали приобретать топливо у американских нефтяных компаний, расположенных в Сингапуре. Не будь 7-го флота, мы не смогли бы дать русским подобный ответ.

Через две недели после посещения Пекина, в июле, Кукрит прибыл в Сингапур. Он уже встретился с делегацией Северного Вьетнама в Бангкоке. Кукрит сказал, что «во Французском Индокитае реализовался “принцип домино”» и что Северный Вьетнам хочет теперь править Индокитаем. Я спросил его, почему передачи «Радио Ханоя» были такими враждебными по отношению к Таиланду в тот момент, когда правительство Вьетнама протягивало руку дружбы. Кукрит сказал, что тактика вьетнамцев заключалась в том, чтобы запугать Таиланд, принудить его к установлению дипломатических отношений, поэтому они хотели, чтобы весь мир видел, что Таиланд напуган. Он рассказал о своей встрече с руководителями делегации Северного Вьетнама в Бангкоке. Они не казались высокомерными, заявили, что хотели бы забыть прошлое, и тепло обнимались при встрече с ним. Кукрит сказал, что он «дрожал в их объятиях». Они холодно улыбались, и когда пятеро из них находились в комнате для переговоров, ему показалось, что температура в ней значительно понизилась. Руководитель делегации вел себя расслабленно, но остальные просто напряженно сидели. Они требовали вернуть южновьетнамский самолет, который улетел из Вьетнама в Таиланд незадолго до падения Сайгона.

Кукрит считал, что страны АСЕАН должны быть сильными и играть роль «старшего брата» по отношению к странам Индокитая. Мы смогли бы время от времени помогать им, чтобы не допускать там голода. Мы должны были демонстрировать им свое богатство, силу, солидарность и иногда приглашать принимать участие в фестивалях песни и танца. Его позиция по отношению к Северному Вьетнаму стала более твердой после встречи с их делегацией в Бангкоке и, что было еще более важным, после его визита в Китай. Когда дело касалось суверенитета, тайцы проявляли ловкость и быстроту.

Он передал слова Чжоу Эньлая[45], который сказал обо мне: «Он (Ли Куан Ю) удивляет меня. Мы с ним одной крови. Почему он боится, что Китай захватит Сингапур? Его проблема в том, что он пытается предотвратить возвращение китайцев в Сингапур». Я попросил Кукрита передать Чжоу Эньлаю, что меня не беспокоит ни возвращение китайцев в Сингапур, ни желание китайцев Сингапура вернуться в Китай, ни желание Китая захватить Сингапур. Сингапур был слишком мал для Китая и не стоил тех проблем, которые возникли бы в результате его захвата. Я выразил свое беспокойство по поводу приветственных посланий, направленных Китаем в адрес Коммунистической партии Малайи и Коммунистической партии Индонезии по случаю годовщины их основания. Эти послания вызвали приступ острой антипатии и враждебности в Куала-Лумпуре и Джакарте, и я не хотел, чтобы это враждебное отношение было перенесено на Сингапур только потому, что мы были одной крови с Чжоу Эньлаем. Я риторически спросил, вступится ли Китай за Сингапур в случае столкновения Сингапура с Индонезией. В недобрый час Кукрит обнародовал эти слова в таиландской прессе.

Наши отношения с Таиландом стали ближе после того, как в декабре 1978 года Вьетнам напал на Камбоджу. Генерал Криангсак, тогдашний премьер-министр Таиланда, не имел внешнеполитического опыта. Министр иностранных дел его правительства доктор Упадит Пачарьяндкун был способным, умным человеком, получившим образование в Германии, но он также не имел опыта ведения дел с вторгнувшимися в Камбоджу вьетнамцами. Это происходило в тот критический момент, когда вьетнамцы предложили не приближаться к границе Таиланда на расстояние менее 20 километров в обмен на обязательство Таиланда сохранять нейтралитет и не осуждать вьетнамского вторжения в Камбоджу. Я послал Криангсаку письмо через министра иностранных дел Сингапура Раджаратнама, убеждая его не соглашаться. Если бы он согласился, а вьетнамцы впоследствии нарушили бы свои обещания, то Таиланд не располагал бы какой-либо поддержкой на международной арене, чтобы атаковать Вьетнам. Было бы гораздо лучше предупредить международное сообщество о той угрозе, которую Вьетнам представлял для остальных стран Юго-Восточной Азии. Я верил, что китайцы, должно быть, заверили его, что они вступятся за Таиланд, если он подвергнется нападению, при условии что Криангсак займет определенную позицию, выступит с протестом против вторжения и предоставит убежище отступавшим войскам Камбоджи и десяткам тысяч беженцев. Криангсак не был столь же сообразителен, как Кукрит. Он пришел к власти, потому что являлся главнокомандующим армией Таиланда. Он переживал по поводу последствий конфликта в Камбодже и сделал все свои ставки на Китай. Когда в ноябре 1978 года, еще до вьетнамского вторжения в Камбоджу, Дэн Сяопин посетил Бангкок, Куала-Лумпур и Сингапур, Криангсак оказал ему самый теплый прием. Как я сказал Дэн Сяопину в машине по пути в аэропорт после переговоров в Сингапуре, Криангсак четко высказал этим свою позицию, тем самым оказавшись на линии огня. Если бы Китай позволил Вьетнаму свободно хозяйничать в Камбодже, Таиланд оказался бы под угрозой. Дэн Сяопин помрачнел, когда я описал ему последствия возможного изменения позиции Таиланда, полагая, что в этом случае Советский Союз добился бы господства в Юго-Восточной Азии.

Преемником Криангсака был генерал Прем Тинсуланонда. Он был холост, являлся человеком исключительной честности и возглавлял правительство, в основном чистое от коррупции. В течение восьми лет его пребывания на посту премьер-министра (1980–1988) Таиланд процветал, экономика, несмотря на войну в Камбодже, продолжала развиваться. Он был уравновешенным, надежным лидером, проводившим последовательную политику, человеком немногословным, не ученым, а практиком. Прем пользовался доверием короля. Он не так хорошо говорил по-английски, как Кукрит, но у него было более развито стратегическое мышление, а опрятная одежда и хорошие манеры отражали его дисциплинированный, воздержанный, почти аскетичный образ жизни. Наши личные отношения сложились хорошо. Время от времени он серьезно и пристально смотрел на меня и говорил: «Я согласен с вами. Вы – друг Таиланда».

Министр иностранных дел его правительства Сиддхи Саветсила был маршалом авиации, получившим степень магистра в Массачусетском технологическом институте (руководители военно-воздушных сил Таиланда, как правило, были весьма образованными). Но у Сиддхи была не только хорошая голова. Способный и твердый человек, он обладал сильным характером и настойчивостью в достижении цели. Он был потомком тайцев и европейцев, со смешанными, евроазиатскими чертами лица, но воспринимался в стране как преданный таец. Он знал, что вьетнамцы коварны, но умел разгадать каждый их маневр. Без Према на должности премьер-министра и Сиддхи на должности министра иностранных дел мы не смогли бы так успешно сотрудничать в том, чтобы ограничить действия Вьетнама в Камбодже. Эти два человека были членами хорошей команды, которая сумела укрепить безопасность и наладить экономическое развитие Таиланда. Не будь их, вьетнамцы могли бы добиться успеха в манипулировании правительством Таиланда.

Когда в августе 1988 года генерал Чатичай Чунхаван стал премьер-министром Таиланда, он заявил о намерении превратить Индокитай из поля сражения в рынок. Сиддхи остался министром иностранных дел, но его положение вскоре стало шатким. Чатичай неоднократно публично противоречил ему, пока Сиддхи не ушел в отставку. Играя на стремлении Чатичая обеспечить участие деловых людей Таиланда в реконструкции Вьетнама, вьетнамцы продолжали оставаться в Камбодже, затягивая Парижские мирные переговоры, на протяжении еще трех лет, до 1991 года.

Когда Чатичай был министром иностранных дел в правительстве Кукрита, он однажды сказал мне, что в свой избирательный округ, расположенный в сельской местности на северо-востоке Таиланда, он обычно ездил на мощном и дорогом «Порше». Когда я поинтересовался, почему он так поступал, Чатичай ответил, что, если бы он приехал в обычной машине, крестьяне не поверили бы, что он мог им чем-то помочь. Когда же он приезжал на «Порше», они знали, что он – богатый человек и располагал средствами помочь им. Он не рассказал мне, что, как я узнал из газет, старейшины деревень часто получали от кандидата деньги за голоса жителей деревни.

Чатичай был человеком вальяжным. В 60-х годах он оказался замешан в военном перевороте, после чего его отослали в Аргентину, а затем в Швейцарию, где у него была вилла. Он годами жил в Европе, разъезжая на спортивных автомобилях и наслаждаясь жизнью. В тот период, когда он был премьер-министром Таиланда, его правительство имело репутацию наиболее коррумпированного в истории страны. Взяточничество в Таиланде было в порядке вещей. Только в середине 90-х годов, по мере увеличения численности образованного среднего класса, в Таиланде стали выражать обеспокоенность по поводу коррупции. Огромные суммы денег были необходимы для проведения избирательных кампаний. Партийные лидеры должны были финансировать поддерживавших их кандидатов, но после выборов и партийные лидеры, и члены парламента обязаны были вернуть потраченные средства. Такова была «денежная» политика в Таиланде. В Японии расходы на ведение избирательной кампании оплачивались с помощью предоставления строительных контрактов. А в Таиланде каждый контракт должен был приносить комиссионные, иначе просто не было бы средств для участия в следующих выборах.

Во время моего следующего визита, в январе 1998 года, премьер-министр Чуан Ликпай, являвшийся до того заместителем премьер-министра и министром финансов, продемонстрировал свое понимание необходимости совместной работы с МВФ для восстановления доверия к Таиланду. К 1999 году репутацию Таиланда среди международных инвесторов и МВФ удалось улучшить.

* * *

Прикрытые американским «военным зонтиком», Филиппины жили в совершенно ином мире, их правительство и политическая жизнь совершенно отличались от наших. Я посетил президента Маркоса в Маниле только в январе 1974 года. Когда самолет авиакомпании Singapore Airlines, на котором я летел, пересек воздушную границу Филиппин, небольшая эскадрилья истребителей филиппинских ВВС сопровождала его до аэропорта Манилы. Маркос принимал меня с большой помпой, по-филиппински. Меня поселили в гостевое крыло дворца Малаканан. Роскошно обставленные комнаты были набиты ценными произведениями искусства, приобретенными в Европе. Хозяева были очень любезны, а их гостеприимство – экстравагантно. Наши страны разделяли примерно тысяча миль океана, между нами не существовало трений, а объем торговли был весьма незначителен. Мы играли в гольф, говорили о будущем АСЕАН и пообещали поддерживать контакты.

Министр иностранных дел Карлос Ромуло был невысокого роста (примерно пять футов – 152 сантиметра), старше меня примерно на 20 лет, отличался остроумием и уничижительно выражался о своем росте и других недостатках. Ромуло обладал хорошим чувством юмора, был красноречив, обладал писательским даром и был прекрасным сотрапезником, обладавшим огромным репертуаром анекдотов и шуток. Он не скрывал своего глубокого восхищения американцами. Одной из его любимых историй был рассказ о его возвращении на Филиппины с генералом Макартуром. Когда корабль Макартура подошел к берегу у Лейте, генерал спрыгнул в воду в том месте, где вода доходила ему до колен, но Ромулу она доставала до груди, и он вынужден был плыть к берегу. Его хорошие отношения с лидерами стран АСЕАН и американцами повышали престиж администрации Маркоса. Ромуло был человеком безупречной честности и чести, который помогал Маркосу придать некоторую респектабельность его режиму, когда в 80-х годах он стал приобретать дурную славу.

В 1976 году на Бали во время первой встречи лидеров стран АСЕАН, проходившей после падения Сайгона, Маркос проявил заинтересованность в развитии более тесного экономического сотрудничества между членами сообщества. Тем не менее две наши страны не могли двигаться в этом направлении быстрее других членов организации. Чтобы подать пример сотрудничества, Маркос и я договорились о двухстороннем десятипроцентном сокращении импортных тарифов на все товары и о содействии в развитии торговли между странами АСЕАН. Мы также договорились проложить подводный кабель между Филиппинами и Сингапуром. Вскоре я обнаружил, что для Маркоса подписание коммюнике уже являлось достижением, а его выполнение являлось делом второстепенным, требовавшим дополнительных обсуждений на следующей конференции.

Мы встречались каждые два-три года. Однажды он провел меня в свою библиотеку во дворце Малаканан и показал полки с подшивками газет с материалами о его деятельности на протяжении многих лет – с тех пор, как он впервые принял участие в выборах. Здесь же стояли тома размерами с энциклопедию, посвященные культуре Филиппин, на которых его имя значилось в качестве автора. На застекленных стеллажах были выставлены его награды за участие в антияпонской партизанской борьбе, лидером которой он являлся. Он был бесспорным боссом всех филиппинцев. Его жена Имельда имела склонность к роскоши и богатству. Когда они посетили Сингапур перед встречей на Бали, супруги прилетели на двух самолетах DC-8 – ее и его.

В отличие от Японии Маркос не рассматривал Китай в качестве угрозы в ближайшем будущем. Но он не исключал возможности того, что Япония может стать агрессивной, если обстоятельства изменятся. У него остались воспоминания об ужасах, связанных с вторжением императорской армии в Манилу. Наши взгляды относительно вьетнамского вторжения в Камбоджу значительно расходились. Для проформы осуждая вьетнамскую оккупацию, он не рассматривал Вьетнам в качестве угрозы Филиппинам. Их разделяло Южно-Китайское море, в котором находился американский флот, гарантировавший безопасность Филиппин. В результате Маркос не проявлял активности в решении проблемы Камбоджи. Кроме того, он был озабочен ухудшавшейся обстановкой в стране.

Маркос управлял страной, находившейся на военном положении. Он держал в заключении лидера оппозиции Бениньо Акино, имевшего репутацию харизматичного и сильного лидера масс. Маркос освободил Акино и разрешил ему уехать в США. По мере того как экономическая ситуация на Филиппинах ухудшалась, Акино заявил о решении вернуться. Госпожа Маркос несколько раз выступила с завуалированными угрозами в его адрес. Когда в августе 1983 года его самолет прибыл в Манилу из Тайбэя, при выходе из самолета Акино был застрелен. Целого отряда иностранных корреспондентов и телеоператоров, сопровождавших оппозиционера в полете, оказалось недостаточно, чтобы защитить его.

Международное возмущение по поводу этого убийства привело к тому, что иностранные банки прекратили предоставление кредитов. Филиппины имели внешний долг, превышавший 25 миллиардов долларов США, и не могли выплатить даже процентов по займам. Маркос стал неплатежеспособным. Он прислал ко мне своего министра торговли и промышленности Бобби Онпина с просьбой о предоставлении кредита в размере от 300 до 500 миллионов долларов для уплаты процентов по займам. Посмотрев ему прямо в глаза, я сказал: «Мы никогда не дождемся возврата этих денег». Я добавил, что все знали о том, что Маркос был серьезно болен и нуждался в постоянном лечении болезни, истощавшей его силы. Филиппины нуждались в сильном и здоровом лидере, а не в дополнительных займах.

Вскоре после этого, в феврале 1984 года, Маркос встретился со мной в Брунее на празднике провозглашения независимости султаната. Он сильно изменился внешне. Хотя он казался менее опухшим, чем на телеэкране, кожа его потемнела, будто бы он сильно загорел. Во время разговора он тяжело дышал, голос его был мягким, глаза – мутными, а волосы – тонкими. Он выглядел очень больным. Неподалеку от особняка, в котором он жил, дежурила машина «скорой помощи» с бригадой филиппинских докторов. Маркос потратил много времени, рассказывая мне совершенно невероятную историю о том, как якобы был убит Акино.

Как только все наши помощники удалились, я перешел прямо к делу, сказав, что ни один банк не станет одалживать ему деньги. Банкиры хотели знать, кто станет преемником Маркоса, – все видели, как плохо он выглядел. Банки Сингапура одолжили 8 из 25 миллиардов долларов, составлявших внешний долг Филиппин. Было ясно, что в течение ближайших 20 лет они вряд ли получат свои деньги назад. Маркос возразил, что на выплату долгов потребуется всего восемь лет. Я ответил, что банкиры хотели бы видеть во главе Филиппин сильного лидера, который мог бы восстановить стабильность в стране, и что американцы надеялись, что на выборах в мае появится кто-то, кто мог бы стать таким лидером. Я спросил его о том, кого он собирался выдвинуть в качестве кандидата на выборах. Он назвал имя премьер-министра Сезара Вирата. Я прямолинейно заявил, что Вират не имел никаких шансов, потому что он был первоклассным администратором, но не политическим лидером. Кроме того, его политически проницательный коллега министр обороны Хуан Энриле не являлся фаворитом. Маркос помолчал, а потом признал, что поиски преемника являлись сложной проблемой. Если бы он мог найти преемника, это решило бы проблему. Когда я уходил, он сказал: «Вы настоящий друг». Я не понял его. Это была странная встреча.

Поддерживаемый врачами, Маркос продолжал оставаться у власти. Сезар Вирата встретился со мной в Сингапуре в январе следующего года. Он был абсолютно бесхитростным, политически наивным человеком. Вирата сказал, что госпожа Имельда Маркос будет, вероятнее всего, выдвинута в качестве кандидата в президенты. Я поинтересовался тем, насколько это реально, учитывая, что имелись другие серьезные кандидаты, включая Хуана Энриле и министра труда Бласа Опле. Вирата ответил, что речь шла о денежных потоках: у нее было больше денег, чем у других кандидатов, чтобы заплатить за голоса, необходимые для выдвижения партийного кандидата в президенты, а также для того, чтобы победить на выборах. Он добавил, что, если она станет кандидатом в президенты, оппозиция выдвинет госпожу Кори Акино и попытается сыграть на чувствах людей. Вирата сказал, что в отсутствие политической стабильности упадок экономики продолжается.

Развязка наступила в феврале 1986 года, когда Маркос провел президентские выборы, после которых объявил себя победителем. Корасон Акино, кандидат от оппозиции, начала кампанию гражданского неповиновения. Министр обороны Хуан Энриле оставил Маркоса и признал, что подтасовка выборов имела место, а командующий филиппинской полицией генерал-лейтенант Фидель Рамос присоединился к нему. Массовое проявление «народовластия» на улицах Манилы привело к зрелищному свержению диктатуры. Финал наступил 25 февраля 1986 года, когда Маркос и его жена бесславно сбежали из дворца Малаканан на вертолетах американских ВВС. Их доставили на американскую военную базу Кларк, откуда они улетели на Гавайи. Такая мелодрама в голливудском стиле могла произойти только на Филиппинах.

Госпожа Акино была приведена к президентской присяге в обстановке всеобщего ликования. У меня были надежды на то, что эта честная, богобоязненная женщина поможет восстановить доверие к Филиппинам и направит страну по правильному пути. Я посетил ее в июне того же года, через три месяца после этих событий. Она была искренней, набожной католичкой, которая хотела действовать в интересах страны, делая то, что, как она полагала, делал бы ее муж, если бы остался в живых. По ее мнению, первым делом надо было восстановить демократию на Филиппинах, а уж демократия решила бы экономические и социальные проблемы. За ужином госпожа Акино посадила рядом со мной председателя конституционной комиссии, верховного судью Сесилию Муноз-Палму. Я спросил эту ученую женщину, какие уроки ее комиссия извлекла из опыта последних сорока лет, прошедших с момента обретения страной независимости в 1946 году, и как она собиралась использовать эти выводы при составлении проекта конституции. Без всяких колебаний судья ответила: «Наша демократия не должна иметь никаких ограничений. Мы обязаны сделать так, чтобы никакой диктатор не смог когда-либо прийти к власти и растоптать конституцию». Я спросил ее, не существовало ли какой-либо несовместимости между культурой и привычками филиппинцев и политической системой, основанной на американской модели разделения властей, что могло бы быть источником проблем и для президентов, предшествовавших Маркосу. По ее мнению, такой несовместимости не существовало.

Проблемы, стоявшие перед госпожой Акино, усугублялись бесконечными попытками переворотов, армия и полиция были политизированы. Перед встречей стран АСЕАН в январе 1987 года над страной вновь нависла угроза переворота. Без твердой поддержки президента Сухарто встреча была бы отложена, а доверие к правительству Акино – подорвано. Правительство Филиппин согласилось разделить ответственность за обеспечение безопасности участников конференции с другими правительствами стран АСЕАН, в особенности Индонезии. Обеспечением безопасности занялся Бенни Моердани, доверенное лицо президента Сухарто. Он расположил в центре Манильского залива корабль военно-морских сил Индонезии с вертолетами и десантниками на борту, готовыми спасти глав правительств стран АСЕАН, если бы во время встречи случилась попытка переворота. Я сомневался в том, удастся ли подобная операция, но решил следовать их сценарию, надеясь, что демонстрация силы испугает главарей переворота. Мы все были заперты в филиппинском отеле Plaza, стоявшем на берегу Манильского залива, так что мы могли видеть индонезийский корабль, стоявший на якоре. Отель был полностью блокирован и тщательно охранялся. Встреча прошла хорошо, без всяких неприятностей. Мы все надеялись, что эта демонстрация поддержки правительства госпожи Акино в тот период, когда происходили многочисленные попытки его дестабилизации, поможет разрядить ситуацию.

На самом деле это не оказало никакого влияния на ситуацию. Попытки переворота следовали одна за другой, отпугивая инвесторов, чьи деньги были крайне необходимы для создания рабочих мест. Это было досадно, потому что в стране было много способных людей, получивших образование на Филиппинах и в США. Филиппинские рабочие, по крайней мере в Маниле, говорили по-английски. Причин, по которым Филиппины не могли бы стать одной из преуспевающих стран АСЕАН, не существовало. В 50–60-х годах это была наиболее развитая страна региона, потому что Америка оказывала Филиппинам щедрую помощь в послевоенном восстановлении страны. В стране не хватало того «клея», который держит общество вместе. Помещики, верхушка общества, относились к крестьянам так же, как владельцы гасиенд Латинской Америки к своим пеонам. Существовало два различных общества: верхушка жила в исключительной роскоши и комфорте, а крестьяне с трудом зарабатывали на жизнь. А их жизнь была очень тяжелой. У них не было земли, и им приходилось работать на сахарных и кокосовых плантациях. Крестьянские семьи были многодетными, потому что церковь препятствовала ограничению рождаемости. Конечным результатом была растущая бедность людей. Было очевидно, что Филиппины никогда не смогут подняться без существенной помощи со стороны США. Госсекретарь США Джордж Шульц симпатизировал Филиппинам и хотел помочь им, но дал ясно понять мне, что Соединенные Штаты могли бы добиться большего, если бы страны АСЕАН продемонстрировали свою поддержку и внесли вклад в это дело. США не хотели помогать Филиппинам в одиночку, будто бы это была только их проблема. Шульц хотел, чтобы страны АСЕАН играли более важную роль в этом вопросе, что позволило бы президенту США собрать необходимые голоса в Конгрессе. Я убедил Шульца начать осуществление помощи в 1988 году, до окончания второго срока пребывания Рейгана на посту президента. Ему это удалось. Состоялось две встречи участников Многосторонней инициативы по оказанию помощи Филиппинам. Первая из них произошла в Токио в 1989 году. В результате были приняты обязательства по оказанию помощи Филиппинам в размере 3,5 миллиарда долларов США. Вторая встреча была проведена в Гонконге в 1993 году, во время правления администрации президента Буша. На ней были приняты обязательства о предоставлении помощи в размере 14 миллиардов долларов. Но нестабильность на Филиппинах продолжалась, поэтому доноры колебались и откладывали осуществление намеченных проектов.

Преемник госпожи Акино, Фидель Рамос, которого она поддержала, был более практичным политиком и способствовал стабилизации обстановки в стране. В ноябре 1992 года я нанес ему визит. В своей речи на 18-й Филиппинской бизнес-конференции я сказал: «Я не верю, что демократия обязательно способствует развитию. Я считаю, что для успешного развития государства больше нуждаются в дисциплине, чем в демократии». В частной беседе президент Рамос сказал, что он согласен со мной. Британская конституция парламентского типа работала бы в его стране лучше, потому что партия, имевшая большинство в Законодательном собрании, формировала бы и правительство. Тем не менее публично Рамос вынужден был не соглашаться со мной.

Он хорошо знал, как трудно управлять страной в условиях четкого разделения властей по американскому образцу. Сенат уже отверг предложение госпожи Акино о сохранении американских военных баз. На Филиппинах имелась воинственная пресса, но это не помогло справиться с коррупцией. Отдельных репортеров можно было купить, как и многих судей. Что-то серьезно разладилось в обществе. Миллионы филиппинских мужчин и женщин вынуждены были покидать свою страну и искать работу за рубежом, которая по квалификации была намного ниже их образовательного уровня. Филиппинские специалисты, которых мы нанимали для работы в Сингапуре, так же хороши, как и наши, а филиппинские архитекторы, художники и музыканты – даже более творчески одаренные и артистичные. Сотни тысяч филиппинцев уехали на Гавайи и в США. Это было проблемой, решение которой не становилось легче от наличия на Филиппинах конституции американского типа.

Разница заключается в культуре. Филиппинцы – мягкие люди, способные прощать. Только на Филиппинах лидер, подобный Фердинанду Маркосу, грабивший страну на протяжении двадцати лет, мог рассчитывать на похороны с почестями. Лишь незначительная часть награбленного им была возвращена, тем не менее его жене и детям было разрешено вернуться на Филиппины и заниматься политикой. Используя свои значительные ресурсы, они поддерживали перспективных кандидатов на президентских выборах и выборах в Конгресс и вновь оказались в центре внимания в 1998 году, когда президентом был избран Джозеф Эстрада. Генерал Фабиан Вер, который при Маркосе был главнокомандующим силами безопасности в тот момент, когда был убит Акино, покинул Филиппины вместе с Маркосом в 1986 году. Когда он умер в Бангкоке, правительство президента Эстрады похоронило его с воинскими почестями. 22 ноября 1998 года филиппинская газета Today писала: «Вер, Маркос и другие члены его семьи погрузили страну в два десятилетия лжи, пыток и грабежа. На протяжении следующего десятилетия друзья и ближайшие родственники Маркоса один за другим на цыпочках вернулись в страну. Несмотря на все общественное негодование и отвращение к ним, они показали, что с деньгами все возможно». Филиппинцы страстно говорили и писали. Чего бы они могли достичь, если бы смогли заставить свою элиту разделять их чувства и действовать?

* * *

В середине 50-х годов, когда я занимался адвокатской практикой в судах Брунея, это был тихий, мирный, богатый нефтью султанат. В августе 1960 года султан Брунея сэр Оман Али Сайфуддин пригласил меня в качестве премьер-министра вместе с главой государства Юсуфом Исхаком на празднование своего дня рождения. Он был спокойным человеком, с мягкой речью и дружеской, привлекательной улыбкой. У него было мало друзей, ибо почти все обращались к нему за деньгами. Я несколько раз встречался с ним в Лондоне, где вел переговоры по поводу объединения с Малайзией в 1962–1963 годах. Султан никогда не был в восторге от идеи вступления султаната в Малайзию в качестве штата. В этом случае большинство доходов от продажи нефти шло бы федеральному правительству, и он не был уверен, что то особое внимание, с которым относился к нему Тунку, оставалось бы таким же, если бы Бруней вступил в состав федерации. В этом случае он стал бы лишь одним из многих султанов Малайзии. Я объяснил ему причины, по которым Сингапур хотел вступить в состав федерации, но при этом ни на чем не настаивал и предоставил ему принять собственное решение. У него были свои юридические советники, и он в итоге принял политическое решение не вступать в состав федерации. Ретроспективно это было правильное решение. Великобритания продолжала сохранять свое присутствие в Брунее с 1963 года до февраля 1984-го, когда султанату была предоставлена независимость.

Во время одного из визитов в Сингапур, состоявшегося вскоре после нашего отделения от Малайзии, сэр Омар широко улыбнулся и сказал: «Теперь Сингапур – как Бруней. Так будет лучше для вас». В самом деле, у нас было много общего: мы были маленькими странами, окруженными большими соседями. Я не завидовал его богатству и никогда не занимал у него денег. Я давал ему советы, только когда он просил меня об этом. Султан доверял мне. В 1967 году, когда Малайзия прекратила функционирование общего Валютного комитета, его члены – Малайзия, Бруней и Сингапур – согласились, что наши новые валюты будут взаимозаменяемыми и паритетными. Когда в 1973 году эти условия перестали выполняться, старый султан решил сохранить их по отношению к Сингапуру. Он заметно отличался от других султанов региона своей скромностью. Он привил Брунею понятие о финансовой дисциплине и приступил к накоплению огромных активов, которые управлялись его агентами в Лондоне[46].