Жены и возлюбленные французских королей

Через два столетия маркиза де Помпадур удостоилась подобных похвал, изменилось лишь восприятие: для поколения философов оправданием адюльтера служила не вера, а верность. Ведь только мимолетная любовь влечет за собой бесчестье, а если любовь прочна, то в ней нет греха, и она совершенно непорочна.

[По случаю появления при дворе мадам де Помпадур аббат де Берни выразился следующим образом:

Вдруг все изменится, и злодеянья непостоянстваНе будут больше на слуху у всех,Стыдливость удостоится от нас благоговенья,постоянная любовь вернет свои права.Пример подаст король, один из величайших,красота жены благоразумной.]

Во всяком случае, супружеская неверность в обществе оценивалась по-разному, в зависимости от скромности и стыдливости возлюбленной и могущества и известности ее избранника.

Разумеется, страстное обожание в таких случаях часто оказывалось напускным и по своему характеру – сродни поэтическим вольностям и аллегориям, которые питали придворную культуру и, в свою очередь, должны были считаться с низкопоклонством придворных нравов. Этот набор метафор символики престола служил самой прочной опорой связанных с личностью короля особого ореола и харизмы. Каков бы ни был скептицизм придворных, но эти символы окружали их со всех сторон, как и волна равнодушия, которая не давала им покоя и заставляла сомневаться даже в собственном безверии. А разве не магия проявляла себя, по крайней мере, в моменты получения королевских милостей, притом благоразумие и любопытство так мило соседствовали в этой наивной системе взглядов! Если угодно, этот феномен можно назвать суеверием, однако не следует забывать, что суеверие в самых неожиданных формах есть один из факторов поступательного развития человеческой природы, от которого свободны лишь очень немногие и который, помимо прочего, обладает динамичной силой побуждения к мысли и действию.

Итак, снисходительность, которой пользовались король и его возлюбленная, повсюду сопровождалась искусными недомолвками. И учреждение, имевшее огромное значение в государстве и обязанное руководить совестью короля, не могло не осуждать удары, коим подвергалось таинство брака. Церковь блюла нерушимость христианского брака; акт прелюбодеяния, согласно ее учению, ввергал виновных в состояние смертного греха. Наложничество, весьма распространенное во всех классах общества Средневековья вплоть до XVII века, заслуживало снисхождения лишь у принцев, в ином случае оно могло спровоцировать церковное отлучение. При этом Церковь не всегда твердо придерживалась своей доктрины, ведь и она не могла похвастать примерным поведением, а иногда даже служила примером разврата: папа Александр VI Борджиа вел распутный образ жизни, окружив себя фаворитками и бастардами, и если двор Валуа часто называли «борделем», то папский двор не уступал ему в гнусности. Но когда Церковь остепенилась, ей стало все труднее закрывать глаза на бесчинства французского короля, первородного сына Церкви и наихристианнейшего монарха. Духовные власти должны стоять на страже заповедей Божьих. Ибо в христианском мире папа играл слишком важную политическую роль, чтобы вести себя как простой пастырь человеческих душ и видеть в короле только привилегированного верующего. И тот и другой являлись государями, чьи мирские интересы угодны Небесам. Что касается местного духовенства, то в тех случаях, когда оно не выражало снисхождения или не участвовало в интригах ради королевской благосклонности, ему приходилось маневрировать, проявляя терпение и еще большее снисхождение. Так что необходимо было иметь характер и престиж Боссюэ, чтобы осмелиться преподать урок королю и его возлюбленной. Большинство же прелатов, исповедников и проповедников не обладали ни мужеством, ни достаточно прочным положением, чтобы выступать открыто. Но они считали своим долгом вернуть короля на путь истинный и для достижения этой цели обладали, по крайней мере, одним средством: отказом в Святом причастии. Любопытно, что именно проповедники, отличавшиеся наибольшей смелостью, не колеблясь, публично возвещали о недостойном поведении короля, причем прибегая порой к таким выражениям, за которые, если бы они не исходили из уст священнослужителей, можно было бы угодить в Бастилию. Например, слова иезуита Готри кажутся даже мягкими по сравнению с ужасными обвинениями, которые Боссюэ со своей кафедры бросал в лицо Людовику XIV. Однажды этот Готри произносил проповедь перед Генрихом IV, а королевская фаворитка Габриель д’Эстре, которую святое красноречие совсем не волновало, строила гримасы, чтобы рассмешить короля. Наконец проповедник потерял терпение. «Сир, – обратился он к государю в присутствии всего двора, – не могли бы вы впредь приходить внимать слову Божьему без своего сераля, чтобы не подавать столь скандальных соблазнов в этом святом месте?»[46].

Кроме Людовика XIV, никто не питал неприязни к Боссюэ и никто не ставил в упрек чересчур ревностному проповеднику дерзость его языка, изумлявшую придворных («Оставьте, ваше величество, – успокаивали они короля, – он всего лишь делает свою работу»). Генрих IV не проявил строгости к дерзкому иезуиту, он лишь посоветовал ему вести себя более благоразумно в публичных местах. Но обычно отношение королевских духовников было менее подчеркнутым и часто даже угодливым, пороки выдавались за слабости. Отец де Ля Шез проявил себя таким соглашателем по отношению к «блужданиям», читай – блуду, своего венценосного кающегося грешника, что мадам де Монтеспан непочтительно прозвала его… «Стульчак облегчения».

Проповедники пытались принимать какие-то встречные меры, но их суровость оставалась без последствий. Неистовый гнев Боссюэ или непритворная искренность Бурдалу привели лишь к тому, что в королевской домовой церкви утвердился высокопарный самообман. Боссюэ в конце концов примирился с королевским адюльтером, хотя продолжал горячо осуждать его не только по убеждениям, но и по должности: ведь от него ждали риторической строгости, которая, как известно, не приносит результатов. Получив публичный выговор, король признается невиновным благодаря своему смирению, а затем может продолжать упорствовать в грехе. Устанавливается «джентльменское соглашение»: Церковь спасает нравственность, а король предается своим удовольствиям.

Если прелат видел тщетность собственных усилий, он иной раз не отказывался со всей ревностью осудить скандальное поведение своего монарха; и не только в те века, когда святость была распространенным явлением, но и в XVIII столетии Церковь клеймила грешника и его возлюбленную со всей строгостью, которая не смягчалась духом времени. Когда в 1773 году аббат де Бове проповедовал воздержание королевскому двору, никто не заблуждался относительно того, кого он имел в виду под Соломоном и проституткой, разделявшей его срамные радости. Мадам Дюбарри попыталась защищаться, но Людовик XV принял выговор. Она не получила прощения, и придворные, отличавшиеся меньшей набожностью, чем их король, воскликнули при дерзких словах, объявлявших Соломона-Людовика XV самым развращенным из всех людей, а его фаворитку – публичной девкой. «И наконец этот царь, – исступленно вещал проповедник, – пресыщенный сладострастием, изнуренный позорными влечениями ко всякого рода удовольствиям, окружавшим его трон, докатился до того, что нашел себе новую забаву среди презренных женщин, публично выставляющих себя на позор!».

Госпожу Дюбарри ведут на эшафот

Однако подобные речи в силу своей чрезмерности не отражали истинной позиции Церкви в этом вопросе, в целом настроенной гораздо более осторожно и соглашательски. Церковь без колебаний вступала в переговоры с прелюбодейкой – «жертвой помешательства от страстного обожания», по мнению Лакордера. Боссюэ, чья моральная строгость не вызывает сомнений, испытывал странное бессилие перед слабостями короля. Величие трона обезоруживало его, и вне кафедры, откуда временами он произносил пламенные речи, он являл собой пример истинно евангельской кротости. Мадам де Ментенон, не слишком обходительная с Божьим слугой, обвиняла его даже в том, что иногда ему невольно случалось становиться сводником. Намекая на попытку отбить короля у Монтеспан, когда Боссюэ отводилась роль посредника с тем, чтобы потом у него же получить отпущение грехов, она писала своему духовнику: «Я уже сообщала вам, что господин де Кандом (Боссюэ) проявил себя болваном в этой истории. Он очень умен, но совсем не так, как это требуется при дворе. Со всем усердием он стремится к тому, что Лозен постыдился бы сделать. Он хотел их развести, а вместо этого – помирил»[47]. Снисходительность прелата, имевшего лучшие намерения, но не умевшего противостоять ни капризу, ни слезам своего короля, в конце концов привела в негодование даже Шатобриана, выразившего изумление и досаду по поводу царивших кругом него нравов, с которыми он не мог смириться:

«Мы задаемся вопросом, каким образом государь умудрился обзавестись возлюбленной, имевшей славу отъявленной (…). Подобные вещи коренятся в XVII столетии, когда Боссюэ брал на себя труд мирить Людовика XIV и мадам де Монтеспан»[48].

На самом деле Боссюэ мучился от того, чему не мог помешать, но возвращался к этой теме всякий раз, когда от него требовался не дипломатический, а его действительный талант: грозное слово Божье раздавалось из его уст и в Валь де Грае, и в королевской домовой церкви. Наконец остатки уважения к особе короля и, отчасти, некоторое малодушие толкнули его избрать самую невинную жертву. Мишенью его священного гнева стала кроткая, набожная Лавальер, меньше всего повинная в адюльтере. Разумеется, не был пощажен и король, которого Боссюэ изобразил как причину беспорядков, грозящих карой Божьей: «О, король! Вспомните Иисуса и на примере этого Царя Славы уразумейте, что сердцем вам дано, дабы любить Бога и вселять любовь к Нему! Твари и постыдные кумиры, изыщите из этого сердца! (…) Вы сожительствуете с христианским королем. Но на Небе есть Бог, и он карает грехи людские, а наипаче – грехи королей!»[49].

Тон оставался умеренным, но приговор, во всяком случае, ясен. И все это касалось фаворитки, которую Боссюэ хорошо знал, набожность ее была искренна так же, как и бессилие противостоять влечению сердца. Искренность – явление, вероятно, совершенно уникальное в истории королевских увлечений – извиняла ее в глазах людей. Эти обвинения относились к простодушной Луизе, разрывавшейся между осознанием своего греха и необоримой силой страсти, а проповедник припас для нее самые острые стрелы. Желал ли он привести к раскаянию чувствительную душу, осознавшую свою ошибку и стремившуюся к исправлению? Не было ли у него личного ожесточения к этой хрупкой белокурой девушке, перед которой он оказался виновен в произнесении слишком жесткого приговора, не соизмеренного с ее виной? Лавальер, подавленная своей ошибкой, но не в состоянии противостоять ей, лишь склонила голову, когда в четвертое воскресенье поста 1662 года к ней обратился прелат:

«Почему вы приходите в храм, разубранная богаче, чем сам этот храм? Почему вы являетесь с поднятой головой, как кумир, который жаждет найти здесь обожание? Почему вы пробиваетесь сквозь толпу с таким шумом, словно хотите привлечь к себе внимание? Почему во время размышления о кровавой жертве на Голгофе вы хотите, чтобы люди судачили о роскоши ваших туалетов и считали ваши взгляды, которые могут довести до погибели, – не является ли это нестерпимой мерзостью? Не является ли это оскорблением святости, непорочности и простоты наших таинств?»[50].

В других случаях, поскольку Церковь неизменно милосердна к великим мира сего, влюбленные всегда находили возможность ее обманывать, по крайней мере, на короткое время. Но оружие священника – отказ в Святом причастии – всегда являлось страшным наказанием для короля и не только потому, что роняло его честь, а еще и потому, что умаляло его власть. Если король не причащался на Пасху, то не имел права возложением рук исцелять больных золотухой, что служило видимым знаком его чудотворной и священной силы. С этим необходимо было считаться, и потому обычно во время поста любовные связи короля прерывались. Но Людовик XIV и Лавальер пренебрегли благочестием. Хотя и обычно усердия кающихся хватало ненадолго, и если они откладывали свои забавы, то лишь из политических соображений. Боссюэ, зная их расчеты, огорчался и проклинал их упорство, будучи совершенно уверен, что их покаяние неискренне. «Необходимо, чтобы вы, – поучал он короля в „Нравоучении об истинном покаянии Магдалины“, – не только заботились о государственном правосудии, святости, о данных и взятых обещаниях, но надо, чтобы вы отступились от всех ваших иных связей». Благие пожелания. Прошел пост, и Людовик, получив награду за свою мнимую жертву, вновь вернулся к своим удовольствиям.

Мораль торжествует в эпоху расцвета общества, когда благочестие крепко и Церковь стоит на страже христианского брака. Но в XVI веке из-за постоянного и активного вмешательства папства в дипломатию, во внешнюю политику Франции и франко-испанского противостояния, где требовалась гибкость, папа поддерживал с королевской фавориткой сердечные отношения, отнюдь не рассматривая ее как грешницу, а напротив, превознося как верную дочь Церкви. Зная, какое огромное влияние на Генриха II имела Диана де Пуатье, отвратившая короля от Реформации, Павел III поручил своему нунцию «передать ей его расположение, отеческую благодарность и благословение» и поблагодарить ее за «набожность, благочестие и услуги, которые она оказала Святому престолу при дворе своего короля». Действительно, Павел III имел основания радоваться. Нунций Лоренцо Ланци слал ему самые хвалебные отзывы о благочестивой расторопности фаворитки. Правда, Диана была не беспристрастна, ведь она без стыда обогащалась за счет имущества осужденных. Но папа никогда не забывал, что королевская возлюбленная служила исполнительницей его замыслов. Примкнув в 1558 году к партии мира, он убедил Диану внять его доводам и использовать все свое влияние на Генриха II. Презрев величие престола Святого Петра, папа лично написал «возлюбленной дочери» (которая очень гордилась этим посланием), чтобы принудить ее склонить короля к нужному решению. После нескольких общих мест о своем долге по-христиански поддерживать согласие между князьями и о своем желании установить длительный мир между Францией и Испанией он прибавил: «Ваша задача, дочь возлюбленная, использовать все ваше влияние на наихристианнейшего короля в том благочестивом и необходимом деле, которое мы ведем. Присоедините к нашим молитвам и увещаниям ваши молитвы и увещания с целью склонить дух короля к миру, который будет достигнут в ближайшем будущем, если вы походатайствуете об этом». Действительно, в апреле 1559 года был подписан Като-Камбрезийский мир. Франции он принес определенные выгоды, но не оставлял надежды на возвращение в Италию, что глубоко печалило королеву.

Преимущество Церкви крылось в ее способности создавать сатиру на собственные добродетели всякий раз, как только этого требовала крайняя необходимость. Когда речь заходила о Небесах с точки зрения практической жизни, политики или экономики, она умела держать себя на высоте своей эпохи, поскольку интересы Неба – это тоже дело выгоды, а дело есть дело. Никто не мог лучше премьер-министра и стареющего наставника юного Людовика XV, кардинала Флери, получать все необходимое от своей священной должности, включая светские интересы карьеры, посвященной государству и вящей славе Божьей. Его Высокопреосвященство больше всего опасался, что король слишком злоупотребит своей свободой или какая-нибудь интриганка завладеет его сердцем и оттеснит старого министра, который стремился сохранить свой пост до конца жизни. Людовик XV был пылким поклонником женщин, но если бы он сделал подходящий выбор, можно было бы не бояться, что его страсть отдалит министра от дел. Кардинал всё рассчитал, взвесил риск появления независимой, честолюбивой любовницы, которая может оказаться ставленницей его конкурентов, и перед лицом стольких опасностей, угрожавших целомудрию короля, избрал наименьшую. Он сам подобрал женщину, послушную его воле, и своей властью священника, благочестиво скорбя о слабости Людовика, уложил в постель к своему господину мадам де Майи. Все современники нашли этот инцидент весьма достойным сожаления, и один из них подчеркнул, что кардинал выказал излишнюю услужливость:

Людовик XV в Тронном зале

«Кардинал де Флери слишком опасался, как бы скука не подтолкнула короля искать развлечений в другом месте. Он страшился момента, когда его независимость может исчезнуть, если не найдется подходящей дамы, которая по своему характеру и склонностям сгодится для участия в его делах. Говорят, что он сам избрал графиню де Майи, найдя ее подходящей (…) И действительно, та, кому пришлось стать фавориткой, не могла ни участвовать в делах, ни способствовать удалению кардинала от всех важных замыслов, к которым стремилось его честолюбие[51].

Кардинал не мог довольствоваться тем, что дал королю любовницу: нужно было, чтобы она удержалась в этом качестве. Интриги следовали одна за другой. Группировка Ришелье, которой искусно подыгрывала мадам де Тансен, надумала попросту заменить мадам де Майи ее сестрой, мадам де Турнель, на которую они могли положиться, так как она пользовалась полным доверием членов этой группы. Флери потерял самообладание и поделился своими опасениями с герцогиней де Бранкас, дружившей с Ришелье, и та со злой иронией поведала о разговоре прелата – настоящего Тартюфа если не по ханжеству, то по старческому честолюбию:

«Это дело может породить как шутки, так и злобу. Но если бы вы знали, насколько это важно, чтобы мадам де Майи владела сердцем короля, какие пагубные последствия может иметь похищение у нее этого сердца, как надо его беречь. Прав был маршал де Вильруа: грешны перед Богом те, кто задумал и подготовил эту игру! (…) Может быть, я выражаюсь странно для священника, но (…), если бы вы знали, как я стенал у подножия этого креста и со стесненным сердцем орошал его слезами, как я проклинал свою долю, будучи не властен над сердцем короля! Король не оценил добродетель мадам де Майи, Бог с ним. Мне же осталось так мало в этой жизни!»[52].

Пересуды и двусмысленности увеличивают галантное впечатление, а ловкий в этой области человек, даже если он духовного звания, неизменно вызывает некоторое уважение. Над хитростью кардинала посмеивались, но аплодировали его сметке, и результат казался тысячу раз оправданным важностью цели. Для придворных и министров королевский адюльтер и компромиссы князя Церкви представлялись лишь политической формой стратегии на пути к достижению власти или удобным и действенным средством управлять волей своего господина. Мнение не общепринятое, но не вызывает удивления тот факт, что в век просвещения философы ради общественного блага и свободы обходили молчанием господство фавориток, а если и упоминали об этом, то, поддерживая антиклерикализм, с гораздо большей охотой обрушивались на засилье священников, чем королевских любовниц. Невесело выразился по этому поводу Кондоре:

«Государь, пользуясь безнаказанностью, которую обеспечивает ему его положение, чтобы лишить свою жену того, что ей принадлежит по праву, безусловно, совершает акт тирании. Адюльтер – такое же преступление для короля, как и для частного лица. Но обстоятельства, которые увеличивают или уменьшают тяжесть этого преступления, оказываются для короля более серьезными, чем для его подданных. Нужно признать, что публичной страстью государь может унизить свое достоинство как влиянием, которым его слабость наделяет его любовницу, так и недостойными поступками, на какие может толкнуть его любовь, и нелепым положением, в которое может поставить его вероломство и дерзость его пассий».

Однако женщины отнюдь не отличаются коварством, и тяга к плотским удовольствиям, по крайней мере, не сопряжена с насилием. Истинным бичом было другое.

«Из всех королевских страстей любовь оказалась наименее гибельна для народа. Это не Мари Туше подала совет насчет Варфоломеевской ночи, не мадам де Монтеспан способствовала отмене Нантского эдикта. И не любовницы Людовика XV подготовили эдикт 1724 года. Королевские духовники причинили Европе гораздо больше зла, чем королевские любовницы»[53].

Это суждение, своей недоброжелательностью обязанное резкости XVIII века, не должно заставить нас забывать о дерзости тех помыслов и деяний, которым надлежало противостоять духовнику. Всей своей деятельностью, речами и благодатью он должен был свидетельствовать о желании Церкви отвратить короля от греха: трудная задача, редко приводившая к успеху. В удивительном котле придворной жизни искушения были столь многочисленны, ходатайства столь настоятельны, а заговоры с целью «подбодрить» короля столь постоянны, что требовалось большое искусство, чтобы переломить волю человека, который противостоял духовнику с такой непринужденностью, словно без малейших усилий вкушал плоды наслаждений. Генрих IV, без сомнения, заслуживает диплома главного блудника всей династии Бурбонов. Капризы и аппетиты Людовика XIV приобретали черты имперского размаха, которые, похоже, только способствовали росту престижа его правления, отмеченного величием даже в неблагоразумии и ошибках. А на долю Людовика XV выпала дурная слава за разгульную и беспутную жизнь, полную непристойностей и оргий. И все же Людовик-Возлюбленный в большей степени, нежели Король-Волокита или Король-Солнце, по своему характеру был человеком совестливым и терзавшимся в душе; в его отношениях с Богом явно больше чистосердечия, чем у его предшественников. В то время как те не гнушались торговаться с Церковью, разыгрывая раскаяние, чтобы получить отпущение грехов и вновь вернуться к распутству, служившему наградой за их лицемерие, Людовик XV никогда не заключал сделки с Небом: виновный перед Богом, он неизменно отказывался от принятия Святого причастия, которое Церковь предлагала ему в обмен за краткосрочное покаяние. Сознавая свою вину и страдая из-за нее, он отказывался от подобной сделки и притворного политического раскаяния. Свидетель его совестливости д’Аржансон одобряет честность короля в условиях, когда его искушенное в обманах окружение толкало его к обману.

«Король объявил, – писал д’Аржансон 5 апреля 1739 года, – что не будет участвовать в празднике Пасхи. В святую субботу главный прево спросил его, нравится ли ему дотрагиваться до больных золотухой. Наш король не помышляет об этом чуде иначе чем после выполнения всех религиозных таинств. Король сухо ответил г-ну Суршу: „Нет“. Об этом скандале сокрушаются. Высказываются пожелания избежать неловкости, отслужив мессу без песнопения, как советовал кардинал де Роган в королевском кабинете, где присутствовал также господин де Линьер (духовник короля). При этом старательно умалчивается, что Его Величество не присутствовал ни на покаянии, ни на причастии. Но король презирает эту смешную комедию. Ни за что на свете он не желает отказываться от своей возлюбленной, что служит доказательством чистой совести Его Величества, который не хочет ни недостойным образом приобщаться Святых Тайн, ни участвовать в фарсе, гораздо более несовместимом с его достоинством, чем скандальное пренебрежение своими религиозными обязанностями»[54].

При всех своих слабостях Людовик XV не разыгрывал пародий на священный долг и вопреки усилиям льстецов с их плутнями трезво осознавал свои недостойные поступки. По-своему он был благочестив и постоянно разрывался между страстями и чувством долга. Религия осталась для Людовика XV неким горизонтом добродетели: он постоянно приближался к нему, но так никогда и не достиг.

Церкви выпало много хлопот с государем, который демонстрировал так мало покладистости, не желал притворяться и, хотя бы для видимости, выказывать уважение к евангельским заповедям. Чтобы отвоевать себе хотя бы маленькое местечко в королевском сердце, церковникам приходилось довольствоваться благоприятными обстоятельствами. Наконец, болезнь и страх смерти предоставили самую подходящую возможность для обращения. Духовник и придворные прелаты объединились с набожными людьми, в основном решительными противниками королевской фаворитки, чтобы обратиться к больному с просьбой отослать от себя распутную любовницу и мирно принять христианскую кончину… и дабы благочестивый заговор положил наконец предел крамоле прелюбодеяний и удовольствий.

В центре этих событий 1774 года стоит герцогиня де Шатору, допущенная к постели умирающего, настраивавшая придворных друг против друга. Религиозные убеждения конкурирующих сторон переплетались с амбициями и грязными интригами, а личные расчеты и проявления мести вызывали беспощадные усобицы. Официальная королевская возлюбленная де Шатору находилась тогда на вершине своего могущества. Она отдавалась королю без любви, считая, по выражению одного современника, что «обретает славу в проституции, которая позволит ей войти в историю»[55]. События, которые едва не обернулись трагедией, действительно имели место. Людовик XV находился тогда в Меце и направлялся в Эльзас, откуда ему угрожал принц Карл. Его сопровождала герцогиня де Шатору, и они наслаждались любовью, но вдруг 8 августа король неожиданно заболел. Да не просто занемог, а его жизнь оказалась в опасности. И сразу же Людовик сделался желанной добычей, от которой каждый хотел что-нибудь урвать.

Фаворитка организовала оборону комнаты короля, открывая дверь только для своих друзей и не пуская ни крупных сановников, ни принцев, ни даже самого дофина – ханжу, которого его наставник Шатийон воспитал в ненависти к отцовскому разврату. Перед запертыми дверями расселись ФицДжеймс, епископ де Суассон, Пейруссо, королевский духовник, Буйон, Шатийон – все враги де Шатору, предчувствуя, что смерть короля принесет им победу. Людовик сначала держался, но 13 августа его состояние ухудшилось. Он заметил Фиц-Джеймса, потребовал к себе духовника, и святым отцам наконец-то удалось настоять на удалении фаворитки от двора: ей велели покинуть Мец немедленно. Триумф Церкви казался полным, но Небеса распорядились по-другому. Король выздоровел и вернулся в Париж. Понятно, что было потом. Король затребовал герцогиню в Версаль, и она получила все, чего в свою очередь потребовала: опале подверглись Фиц-Джеймс, де Буйон, де Шатийон – все, кто ненадолго взял над ней верх. Здоровье вновь позволило королю пуститься в разгул, а страх перед адом оказался минутной слабостью.

Портрет герцогини де Шатору в образе Талии, музы комедии

Небольшая драма в Меце хорошо иллюстрирует сложную политику Церкви, в которой интересы религии и заботы о вечном переплетались с мирскими интригами, а вечерняя молитва христианнейшего короля являлась ставкой в играх соперничавших интриганов, путавших священное помазание с политикой и добродетель с амбициями. На протяжении всех правлений, ознаменовавшихся блеском фавориток и дебошами королей, Церковь должна была мириться с дьяволом, часто заслоняя короля своей грудью или пуская в ход лесть. Нравы аристократического общества, даже в отношении религии, предполагали скорее видимость приличий, чем следование им, что не облегчало позора. Людовик XV стал последним монархом, который высоко держал голову перед Церковью и Богом, открыто предпочитая объятия адюльтера вечерней молитве. При его преемнике размах аристократии и в добродетели, и в пороке сменился осмотрительной преданностью челядинцев. Наступала эпоха, когда идеи морали начали овладевать обществом, к власти пришла буржуазия и не без некоторого жеманства подняла на щит плебейские порядки и морализаторство, достигшее расцвета в XIX веке. В царствование Людовика XVI господство фавориток превратилось в архаическую иллюстрацию королевских летописей, и общество все больше склонялось к мысли, выраженной позднее Шатобрианом, что их власть «была истинным бедствием монархии прежних времен»[56].

Глава пятая

Королева-регентша, или затмение солнца

Монархия – это прежде всего боговоплощение. При том образе правления, когда высшая власть представлена одним человеком, который в силу наследственности и божественных полномочий обладает исключительным правом вершить власть, государство воспринимается не абстрактно, но в лице харизматической, даже евхаристической, личности, наделенной отличительными и неизменными атрибутами: имя, порядковый номер, пол. Законно претендовать на французский трон мог лишь Капетинг – Валуа или Бурбон. Он должен был быть не моложе тринадцати лет, так как для королей этот возраст считался совершеннолетием, и только мужчиной; женщины во Франции не имели права наследования короны.

Если в стране не оказывалось короля, например, он находился за пределами государства или по какой-то причине был не способен к управлению, либо в ходе неудачной военной кампании попадал в плен, либо умирал прежде достижения законным наследником совершеннолетия – в этих случаях прибегали к форме правления, отводившей первую роль женщине: к регентству. Обычно регентшей объявлялась мать малолетнего короля, но иногда в этой роли выступала дочь покойного монарха. Регентство часто сопровождалось большими затруднениями, потому что, во-первых, интересы регентши вступали в противоречия с притязаниями принцев крови, которые считали себя обойденными, и, во-вторых, ее заранее готовились осуждать, ведь регентша всегда в той или иной степени рассматривалась как узурпаторша – похитительница престола. Такая немилость судьбы приводила не только к негативным результатам, как перерыв в мужском правлении, но и возбуждала аппетиты, потому что немедленно начинали муссироваться слухи об ослаблении государства и королевство действительно оказывалось под угрозой. Но тем не менее женское регентство можно оценивать как в целом позитивное явление. Женщины хорошо правили страной, обладали государственным умом и авторитетом – как, например, властолюбивая Екатерина Медичи, или «купившая» французское королевство Мария Медичи, или окруженная фаворитами и министрами Анна Австрийская, которая в лице Мазарини обрела достойного преемника Ришелье и замечательно одаренного посредника в любых переговорах. Конечно, случалось и такое, что женщины, почти незаметные, пока страной правил король, став регентшами, отыгрывались за свою покорность, упорствуя в своих замыслах, и не желали расставаться с властью, испытав ее вкус. Мария Медичи, уязвленная преждевременной, по ее мнению, отставкой, и предаваясь излишествам, породившим у нее истерию, замыслила заговор против собственного сына. Зато Анна Австрийская, когда закончилось ее время, скромно удалилась.

Значимость женских регентств соизмеряется прежде всего в отношении времени – по их частоте и по их продолжительности. Если в XVIII веке трон занимали только мужчины, то на XVI и XVII века пришлось семьдесят лет женского правления. Анна де Боже находилась у власти десять лет, Луиза Савойская – пятнадцать, Екатерина Медичи – двадцать, Мария Медичи – семь, Анна Австрийская – восемнадцать.

Некоторые регентства длились не меньше настоящего царствования, давали возможность регентше вести настоящую личную политику и, несмотря на ее временное положение, брать под абсолютный контроль все дела королевства. Можно только удивляться, как эти принцессы, воспитанные для скромной и почти незаметной роли около короля, а вовсе не для управления страной, оказывались компетентными в политике и принимали на себя государственные заботы. Как правило, этому предшествовало некоторое ученичество. Их мужья или их отцы (как в случае с Анной де Боже) приобщали их к управлению и позволяли им присутствовать в Совете. Другие, как, например, Анна Австрийская, посвящались в таинства правления путем интриг, что также оказывалось весьма эффективно. От регентши требовалось больше ловкости, влияния и гибкости, чем даже от самого короля.

Действительно, когда страна оставалась без короля, дальновидные вельможи предчувствовали ослабление власти, благоприятное для удовлетворения их притязаний. Они считали себя в какой-то мере свободными от верноподданнических обязанностей перед Короной и стремились увеличить личную власть, земельные владения и богатство. Регентше приходилось обеспечивать их запросы, но в то же время не упускать интересов наследника престола и стараться не допустить раздробления страны. Регентство всегда оборачивалось критическим периодом, когда начинались смуты, а влиятельные семьи под разными предлогами действовали вкривь и вкось, в любом случае вовлекая королевство в беду. На самом деле к предполагаемому ослаблению, которого ждали, поскольку регентша – слабая женщина, добавлялся еще один аргумент в пользу оправдания мятежа и измены: регентша часто была иностранкой, а французская преданность законной династии отличалась ненавистью ко всему иностранному. Хотя, например, Анна де Боже – дочь Людовика XI, а Луиза Савойская – дочь герцога Филиберта и Маргариты де Бурбон – обе француженки. Но Екатерина и Мария Медичи – итальянки, а Анна Австрийская – испанка.

Анна Французская, известная под именем Анны де Боже (1461–1522) – регентша Франции в период малолетства своего брата, Карла VIII. Старшая дочь Людовика XI, короля Франции и Шарлотты Савойской

Однако глубинные причины, объясняющие неповиновение и заносчивость подданных, иные. Период регентства отличается от времени правления законного монарха. Это, так сказать, мирское время, которое противостоит священному времени, безвременье, когда заходит светило и над королевством сгущается мрак. Конечно, король никогда не умирает совсем, и дух из тела почившего короля переходит на его преемника. Кончина монарха сравнима с мимолетным и скоропреходящим затмением, не причиняющим ущерба существованию королевства, но все же остро ощущаемым. Это «затмение того великого солнца, которое померкло, и тотчас же видно, как вместо него его свет изливает другое»[57]. На деле же затмение продолжается весь период регентства. Каково бы ни было аллегорическое преувеличение, но неучастие в делах несовершеннолетнего короля воспринималось как явление космического масштаба, и хвалы в адрес королевы-регентши выражали намек на беспорядок, вызванный исчезновением таинства, что причиняло страдания всему социальному организму. Тьма окутывала королевство, и в ожидании, пока снова взойдет солнце, государство освещалось меньшими светилами, мирскими и безблагодатными, каковыми являлись добродетели регентш. Какими бы опытными они ни были, они все же не могли ссылаться на власть, дарованную небесами, и на sul generis[58] власть, принадлежавшую только королю. Какими бы они ни являлись исключительными личностями, их никогда не ценили по достоинству, ведь на них не распространялась та таинственная и пророческая, загадочная и божественная сила, приписываемая коронованному жрецу. Приговоры короля и те решения, которые он принимал при управлении государством, считались велениями свыше, недоступными человеческому разуму. По этому поводу официальная доктрина не допускала неверия. Так, по случаю смерти Людовика XIII парламент выразился следующим образом:

«Мудрость и образ действий, которые встречаются в рядовых должностях, занимаемых простыми людьми, в лице государя достигают Божественного совершенства, на проницательность которого все они полагаются при отправлении своих профессиональных обязанностей, разделяя его пророческий дар и достоверность предвидения»[59].

Регентша не имела мистической природы короля и, следовательно, не обладала его пророческим даром и способностью предвидения. Поэтому, несмотря на все усилия вознести ее над низменной женской природой, палата пэров не могла опереться ни на что, кроме обычных, в какой-то мере даже домашних, добродетелей: набожность, умеренность, мудрость, милосердие, склонность к добру, безупречная репутация. С такими качествами и с Божьей помощью, конечно, не претендуя стать равной королю, она, по крайней мере, могла хотя бы на время заменить его и, может быть, проявить себя достойной славной памяти Бланки, матери Людовика Святого, которая регентствовала после смерти Людовика VIII и, «будучи дочерью короля Кастилии и английской принцессы, так благородно управляла королевством, блюдя славу своего сына и пользу государства, что память о ней осталась на века, а ее славное имя превозносят потомки»[60]. Парламент с притворным негодованием напоминал также – ирония или угроза? – что ее враги потребовали от Бланки Кастильской, поскольку она была иностранкой, залога и поручительства ее правления. Требования оскорбительные, подчеркивал парламент, ибо сама ее природа и признанные добродетели служили достаточным залогом доброго правления королевы, каковыми качествами она была наделена столь щедро, что одно упоминание о них заставляло умолкнуть недоброжелательные уста. В 1610 году, объявляя о регентстве Марии Медичи, парламент обошелся уже без речей. Он признал за ней высшие полномочия и обратился к ней как к бдительной хранительнице сокровища, которое она призвана сберечь – «безопасность Франции».

Кроме того, способность регентши управлять государством нисколько не умалялась ее личными человеческими качествами. Но объем ее власти и степень самостоятельности во многом зависели от той обстановки, которая сложилась вокруг нее прежде, до достижения ею высокого поста. Следует также помнить, что в период с XV по XVII век монархия не оставалась неизменной и развитие абсолютизма способствовало увеличению могущества регентской власти, придавая ей в периоды междуцарствия абсолютистский же характер. И хотя власти государынь препятствовали помехи, неизменно возникавшие на пути их устремлений, которые с помощью парламента и его чудесной доктрины помогали им отстоять свою независимость, им все же удалось перейти от идеи коллегиального регентства к регентству персональному и единовластному, более соответствующему духу новейшей монархии.

Когда скончался Людовик XI, молодому Карлу VIII едва сравнялось тринадцать лет и он не был еще способен к самостоятельному управлению государством. Король надеялся, что регентшей станет его дочь Анна де Боже, «наделенная тонким и проницательным умом, во всем истинное подобие своего отца» (Брантом), но опасаясь интриг Людовика Орлеанского, его кузена и шурина, и принцев крови, ограничился тем, что объявил ее наставницей брата. На самом же деле Анна и ее муж Пьер де Боже мечтали захватить всю полноту власти, вызывая противодействие со стороны герцогов Орлеанского и Бурбонского, стремившихся сформировать послушный им Совет. Коллегиальный Совет начал работать, но его члены, назначенные супругами де Боже, наталкивались на сопротивление принцев. Система демонстрировала полную нежизнеспособность, и требовалось найти какой-то выход. Тогда решили совместными усилиями созвать Генеральные Штаты. Анна рассчитывала, что будут подтверждены ее функции, а принцы сами надеялись захватить власть. Генеральные Штаты собрались в городе Туре 5 января 1484 года, и каждый стремился к своей цели. Анна оказалась весьма настойчивой, а Людовика Орлеанского поддерживала могущественная группировка и принцы крови. Но Анна унаследовала проницательность и энергию Людовика XI, да и муж оказывал ей полное содействие. У нее был вкус к власти, и опекунство над королем давало ей огромные полномочия. Она умела вести дела, отец посвятил ее во все секреты политики. Она позволила Штатам предоставить герцогу Орлеанскому президентство в Совете, но сохранила руководство молодым королем. И ей так хорошо удалось подчинить себе принцев, что в конце концов вся власть оказалась сосредоточена в ее руках, хотя она и не имела титула регентши, но получила все связанные с ним прерогативы. Отстраненный герцог Орлеанский не нашел другого средства вернуть утраченные позиции, кроме гражданской войны. Он заключил союз с Бретанью и Англией. Но Анна расстроила его планы, объединившись с бретонцами же против их герцога Франциска II и поддержав Генриха Тюдора, коронованного в 1485 году королем Англии под именем Генриха VII, против его соперника Ричарда III. Герцог Орлеанский и впоследствии не раз создавал трудности Анне де Боже, но в целом ее регентство было очень удачным: она сумела полностью защитить королевство от иностранных притязаний и присоединить к Франции Бретань, женив Карла VIII на наследнице герцога Франциска. Уникальное единоличное регентство одержало верх над коллегиальностью, а интриги принцев потерпели неудачу перед сильным характером этой женщины. И отныне утвердилось правило, что законный наставник или наставница королевского ребенка становится, в силу гражданского и политического права, регентом или регентшей малолетнего короля. Впоследствии парламент закрепил своей властью это положение, к которому Анну де Боже подтолкнули обстоятельства.

Регентство Луизы Савойской, связанное со средневековой наследственной традицией, носило своеобразный характер и осталось уникальным явлением во всей истории монархии Нового времени. Она была единственной из королевских матерей, исполнявшей функции регентши при своем сыне – вполне взрослом человеке и полновластном государе. Кроме того, она – единственная женщина, за исключением Екатерины Медичи, которая обладала королевской властью не только в тот период, когда обязанности по управлению страной были ей доверены официально. Эта ситуация объясняется личностными особенностями матери Франциска I, обстоятельствами его возведения на трон и авантюрами, сопровождавшими его правление. Луизу, дочь герцога Савойского, воспитывала при французском дворе ее тетка, Анна де Боже, она же и выдала ее замуж за графа Ангулемского из младшей ветви Валуа-Орлеанских. Овдовев в девятнадцать лет и оставшись с двумя детьми – Маргаритой, чей правнук станет Генрихом IV, и Франциском, Луиза сосредоточила все свои усилия на честолюбивых замыслах, в то время казавшихся напрасными: она желала добыть корону для своего сына. Действительно, чтобы получить французский престол, необходимо было обойти Карла VIII и его детей, затем – герцога Орлеанского и его еще вполне вероятное потомство. Но обстоятельства благоприятствовали Луизе Савойской. Все дети Карла VIII умерли в раннем возрасте, а герцог Орлеанский стал королем Людовиком XII. Расторгнув свой брак с Жанной Французской, он женился на Анне Бретонской, но у них рождались только дочери. В 1514 году Людовик XII овдовел и вступил в новый брак с сестрой Генриха VIII Английского. Надежды Луизы Савойской сильно поколебались. Однако ненадолго, потому что 1 января 1515 года Людовик XII скончался, не оставив наследника мужского пола. И сын Луизы был провозглашен королем Франции под именем Франциска I, а, отправляясь в итальянский поход, на время своего отсутствия вручил регентство матери. Луизе сорок лет, и ее таланты в расцвете. Наделенная умом и упорством, она управляла делами королевства с той же осмотрительностью и эффективностью, каковые она продемонстрировала при достижении короны для своего сына. Вернувшись из итальянского похода, Франциск не отодвинул ее в тень. Она удерживала руководящие позиции и оставалась истинной главой правительства вплоть до своей смерти в 1531 году. Между делом ей еще раз пришлось официально исполнять обязанности регентши, когда в 1525 году Франциск вновь отправился в поход. Поражение в битве при Павии и последующее пленение короля дали возможность Луизе подтвердить свой государственный ум и дипломатические способности. Чтобы противостоять Карлу V, она без колебаний вступила в союз с Сулейманом. Ей удалось избежать разногласий между принцами и передать своему сыну усмиренное королевство. Ее влияние и оригинальный характер регентства, исключительно личный и совершенно абсолютный, придали женскому стилю правления ту особую печать и яркость, которые позднее проявятся у Екатерины и Марии Медичи и у Анны Австрийской.

Луиза Савойская (1476–1531) – принцесса Савойская, мать французского короля Франциска I, которая играла ключевую роль в событиях его царствования. Помимо Франциска, у нее была дочь – писательница Маргарита Наваррская

Екатерина, находясь у власти, постоянно сталкивалась с трудностями и гражданскими беспорядками, разрушавшими королевство. В первый раз она стала регентшей в 1552 году, когда ее супруг Генрих II отправился воевать в Германию. Она рано овдовела, и на трон вступил ее пятнадцатилетний сын Франциск II. Молодой король уже достиг совершеннолетия, но еще не был готов к управлению страной. Екатерина официально не являлась регентшей и удовлетворилась сосредоточением власти в своих руках путем назначения собственных ставленников для руководства Советом. Однако эпоха Карла IX станет временем настоящего «царствования» Екатерины. Новому королю было только десять лет, когда он взошел на трон, и вплоть до его смерти мать продолжала нести бремя государственного правления. Когда в 1574 году Генрих III наследовал своему брату, он находился в Польше, и в ожидании его возвращения Екатерина вновь была объявлена регентшей. Парламент, верный своей доктрине назначения королевы-матери правительницей государства, с готовностью подтвердил решение Карла IX.

Роль парламента возросла при назначении регентства после смерти Генриха IV, убитого в 1610 году. Но Мария Медичи не прибавила блеска тем обязанностям, которые были возвышены ее предшественницами, наполнив их свойственной им мудростью и безукоризненной честностью. Эта итальянская принцесса, вышедшая замуж за Генриха IV благодаря гнусной денежной сделке, бестолковая и сварливая, прославилась зависимостью от своих фаворитов и подчинением их влиянию. Супруг посвящал ее в дела, привлекая к управлению, и она присутствовала при заседаниях Совета, но всё без особого успеха. Когда король умер, ее сыну не исполнилось еще и девяти лет, и она обратилась к парламенту, требуя регентства. Парламент, довольный обстоятельствами, предоставлявшими ему недостижимую до сих пор политическую роль, тотчас утвердил Марию регентшей «для осуществления руководства делами королевства вплоть до вхождения ее сына-короля в соответствующий возраст, со всеми прерогативами и властью». Учрежденный регентский Совет состоял из герцогов д’Эпернона, де Гиза и де Майена и не давал ей в руки основных нитей управления страной. Кроме того, ее фавориты, Кончини и его жена Леонора Галигаи, полностью подчинили Марию своему влиянию. В 1614 году король достиг совершеннолетия, но ситуация не изменилась. Наконец, поощряемый своим фаворитом Луинем и стремясь к самостоятельности, Людовик XIII решился на серьезный шаг. 24 апреля 1617 года он приказал убить Кончини и сослал свою мать в Блуа. Это первый и последний случай, когда королева-мать была наказана за отправление регентства. И уникальный пример в истории: ведь Мария не смирилась со своим поражением. Конечно, сын жестоко покарал ее, лишив права присутствовать в Совете, которое всегда признавалось за королевой-матерью. Также впервые регентша отстранялась от власти путем государственного переворота. Сначала она выказала себя смиренной и покорной, но затем поддалась наущениям Ришелье, который надеялся с ее помощью вернуть себе место в королевском Совете. Ее друзья из числа представителей самых знатных французских семейств подняли войска и организовали заговор с целью возвращения Марии в Париж. Людовик XIII выслал верные ему воинские части для блокады Блуа. Королева-мать расхрабрилась и впредь утвердилась в роли мятежницы. Она выступила против мнимой гибели, угрожавшей королевству, и, перейдя от угроз к делу, сбежала из Блуа и овладела Ангулемом с помощью герцога д’Эпернона 22 февраля 1619 года. Казалось, она готовит гражданскую войну, и король, сделав необходимые приготовления, выступил на Ангулем. Королева подчинилась, король простил ее, но примирение не принесло Марии желаемого удовлетворения: ее так и не допустили в Совет. При сложившихся обстоятельствах она отказалась возвращаться в Париж, собрала своих друзей и вторично взбунтовалась. В публичном манифесте она предложила свою кандидатуру на власть, затем, пока принцы вели подготовительную работу в провинции, подняла войска. Все было готово к тому, чтобы идти на Париж. Людовик перешел в наступление, и приверженцы его матери потерпели поражение в битве при Пон-де-Се 7 августа 1620 года. Последовало новое примирение, в Совет ее так и не допустили, зато позволили вернуться в Париж. Там к собственному удовлетворению ей удалось в 1622 году добиться у короля незначительной роли для себя. Это была первая брешь, через которую она надеялась (а вместе с ней и Ришелье) быстро ворваться во власть. И действительно, в 1624 году она добилась введения в Совет Ришелье, то есть, как она очень наивно полагала, себя самой. Когда Ришелье сделался главой Совета, она расценила это как собственный триумф. Но Ришелье, возвыситься которому помогла королева-мать, ради удовлетворения своих амбиций сделался слугой короля душой и телом. Мария чувствовала себя одураченной и хотела только одного: добиться смещения Ришелье. И как будто бы добилась в 1630 году, когда король, заболев, обещал ей это. 10 ноября дело разрешилось, Ришелье и здравый смысл Людовика разрешили ситуацию: «День Одураченных» принес Ришелье полную победу. Королева-мать не смирилась с поражением и, несмотря на настояния своего сына, отказалась войти в Совет, пока в нем останется Ришелье. Можно было попытаться устроить еще один заговор. Мария попробовала укрыться в приграничной крепости, откуда надеялась перейти в наступление. Но крепость захлопнула перед ней ворота, и ей ничего не оставалось, как бежать в Нидерланды, на вражескую территорию. Она печально закончила свои дни в изгнании, где и умерла в 1642 году. В этой посредственной женщине стремление к власти преобладало над материнским долгом и честью королевы. Сравнение с великими женщинами, к которым она с гордостью причисляла себя, и Бланкой Кастильской, и Екатериной Медичи, помышлявшими лишь о благе государства и жившими в полном согласии со своими сыновьями, лишь подчеркивает бесстыдство, мелочность и незначительность этой пошлой фигуры интриганки, стремившейся только к удовлетворению собственных интересов, злобы и тщеславия.

Тем временем развивалась так называемая абсолютная монархия, то есть форма правления, предоставлявшая королю исключительную единоличную власть, а парламент становился ее официальным теоретиком и рупором. Правительство Людовика XIII и Ришелье после прогресса в этом направлении, достигнутого Генрихом IV, активно развивало эту новейшую концепцию монархической власти, которой регентство Анны Австрийской добавило еще больше веса и прочности, что, безусловно, сказалось на правлении Людовика XIV. Это не меньший парадокс ее драматического регентства, ознаменовавшегося возмущением парламента и бунтом аристократии, гражданской войной и революционными соблазнами, которые лишь сплотили монархию и подготовили такое правление, когда принцип единоначалия власти, сосредоточенной в одной личности короля, отменил на будущее все прочие толкования качеств государя.

Чтобы осуществлять регентство полностью и абсолютно, Анна Австрийская должна была действовать против воли своего покойного супруга, и она ловко сумела в этом преуспеть, используя поддержку кардинала Мазарини и настойчивость парламента, который торжественно подтвердил давно выработанное им правило, служившее монархической системе и ее подлинным интересам. Устранив все непосредственные опасности, она внушила к себе такое уважение, что никакие силы уже не осмеливались выступать против ее авторитета. Анна действительно была возвышенной натурой, утонченной, гордой и свободолюбивой, а ее вспыльчивость сглаживалась дипломатией и гибкостью руководившего ею Мазарини, этого министра-возлюбленного-супруга, чье искусство самообладания перед бедой поистине столь же замечательно, как и его политическая интуиция и решительность.

Анна Австрийская (1601–1666) – королева Франции, супруга (с 18 октября 1615 года) короля Франции Людовика XIII

Анна получила солидную политическую подготовку, вплоть до 1625 года ей дозволялось присутствовать в Совете, где она приобрела не только опыт ведения дел, но и государственное мышление. Скомпрометированная участием во множестве интриг, романом с Бэкингемом, политиканством с Шале и Гастоном Орлеанским, а позднее заговором Сен-Мара, она была отстранена от дел и никогда не добилась бы успеха, если бы не рождение дофина в 1638 году, вернувшее ей доверие короля. Смерть Ришелье в 1642 году и последовавшая затем в 1643 году смерть короля «посадили ее в седло», на этот раз почти на двадцать лет. Тем не менее, чтобы получить регентство, ей пришлось проявить изрядную сноровку, и большим подспорьем оказалась поддержка парламента. Людовик XIII, удалив от двора Гастона Орлеанского и Конде, не решался доверить регентство жене, ибо считал ее недостаточно сведущей в управлении государством и особенно ожесточился против нее за ту роль, которую, по его мнению, она сыграла в заговоре Шале. Наконец, он все же решился доверить ей регентство, но поместив под надзор высшей инстанции: он учредил бессменный Совет (куда войдут Мазарини, Сегье, Бутильер, Шавиньи), принимающий решения большинством голосов. Парламент, поколебавшись, внес в протокол королевскую декларацию. Королева оказывалась под тесной опекой, лишавшей свободы и Анну Австрийскую, и парламент, косо смотревший на Совет из приверженцев Ришелье, от которого ему пришлось столько претерпеть. Кроме того, это коллегиальное регентство противоречило принципам парламента, и он только дожидался благоприятного случая, чтобы доказать свою независимость и утвердить решающее влияние. Король скончался 14 мая, а 18 мая королева отправилась в парламент с молодым королем и добилась удовлетворения своих требований. Действие королевской декларации было отменено по требованию принцев и канцлера Сегье. Анна Австрийская стала абсолютной правительницей королевства. Парламент аннулировал решения короля и устроил регентство на свой лад. Он надеялся таким образом увеличить свое влияние, предполагая, что Анна Австрийская, обязанная ему своей властью, никогда ни в чем не откажет. Регентша и ее премьер-министр Мазарини управляли Францией настолько мудро, что их правление было провозглашено новым золотым веком. Но вскоре дали себя почувствовать аппетиты знати. Начались раздоры, и парламент не замедлил выступить заодно с непокорными принцами. Регентше угрожала Фронда. Но партия Фронды, где каждый действовал только в своих собственных интересах, оказалась не в силах противостоять упорству Анны и энергичной гибкости Мазарини, что обеспечило им полную победу над противниками. Фронда угасла, регентша и ее министр могли продолжать свое дело консолидации монархии, успешно начатое Ришелье, и в 1661 году Анна передала Людовику ХIII хорошо подготовленное к принятию абсолютизма королевство. Ее регентство, несмотря на восстания, в борьбе с которыми она долго терпела неудачи, закончилось апофеозом. Оно стало также последним женским регентством в истории Франции. Позднее королевам уже не представлялось случая проявить себя в этой области, или их роль оставалась незначительной. Только Мария-Антуанетта, когда революция пошатнула трон, ощутила, что своими несчастьями она обязана особому влиянию, позволившему королеве вырваться из политической безвестности.

Подводя итог истории женского регентства, прежде всего следует отделить символику от реальности. К области символики в первую очередь относятся негативные метафизические измышления. Действительно, время короля – это время мужское, литургическое, полное мистических запретов и нерушимости, когда повиновение является священным, а восстание – кощунственным. Время регентства – это женское время, безблагодатное, нечистое, когда мятеж правомерен и обоснован этой формой правления. Житейские же расчеты, напротив, весьма позитивны. Конечно же, регентство часто вызывало серьезные беспорядки, и обстоятельства благоприятствовали амбициям, что обходилось очень дорого, потому что регентше приходилось покупать верность и оплачивать преданность. Но регентши, даже такие посредственные, как Мария Медичи, оставались на страже королевства и королевской власти и обеспечивали продолжение государства. Лучшие из них, например, Екатерина Медичи, совершали настоящие подвиги, чтобы сохранить целостность страны в условиях гражданских войн и сберечь корону для своих сыновей. Их роль можно лучше оценить, если принять во внимание длительные сроки исполнения регентских обязанностей и территориальные приобретения. Присоединение Бретани произошло благодаря дипломатии Анны де Боже, женившей Карла VIII на наследнице славного герцогства. Луиза Савойская, хотя и руководствовалась совершенно эгоистическими намерениями, сумела присоединить к французской Короне владения коннетабля де Бурбона, которые составляли огромный независимый удел в самом сердце страны. Затем ей удалось отстоять Бургундию от притязаний Карла V. Что касается Анны Австрийской, ее регентство завершилось заключением Пиренейского мира в 1659 году, согласно которому к Франции отошли Руссильон и большая часть Пикардии. Итог далеко не малый, если регентства, которым часто приписывают негативный характер, способствовали территориальному формированию королевства. Все регентши обладали государственным умом, даже сварливая и взбалмошная Мария Медичи не составляет исключения. Конечно, Екатерина Медичи и Анна Австрийская проявили исключительную энергию и продемонстрировали качества, сопоставимые с самыми выдающимися королями. Поэтому можно говорить о великих регентшах так же, как говорят о великих королях, несмотря на огромные препятствия, чинимые их правлению. Со времени смерти Людовика XI и до восшествия на престол Людовика XIV женщины достаточно часто и подолгу управляли страной, проявляя решительность, ум и стойкость, принесшие монархии наибольшую выгоду. Последняя из них, перенеся жесточайшие потрясения, передала своему сыну усмиренное, успокоенное королевство, готовое встретить честолюбие Короля-Солнца и содействовать всем его начинаниям.

Глава шестая

Фаворитки, бастарды и заговоры

Рождение наследника короны могла обеспечить только королева, здесь она оказывалась незаменима. Какими бы милостями и званиями ни осыпали фаворитку, ее дети были лишь бастардами, для которых трон оставался недосягаем, и король не мог, не проявляя деспотизма (что порой случалось), уступить искушению поднять своих незаконных детей на более высокую ступень, не вызвав всеобщего порицания. Нельзя сказать, что положение бастардов в обществе было запятнано какими-то позорящими отличительными особенностями, всякий королевский сын считался великим принцем, которому выказывались почет и уважение, он занимал самые высокие должности в королевстве – светские или духовные – и окружался самыми весомыми знаками внимания. Пренебрежительное отношение Сен-Симона к узаконенным детям Людовика XIV во многом объясняется его личными взглядами и навязчивыми пристрастиями к чистоте королевской крови. В действительности взаимоотношения Церкви, государства и общества эволюционировали, особенно с начала XVII века. И хотя с 1600 года незаконнорожденные дети дворян не могли приравниваться к знати, а духовенство и общественная нравственность осуждали наложничество, тем не менее королевские бастарды сохраняли свои привилегии, и их не коснулась опала, ставшая в обществе уделом детей, рожденных вне законного брака. Однако и в королевских семьях не обходилось без скандалов, и Людовик XIV, опасаясь поранить нравственное чувство своих подданных, долго скрывал собственных бастардов, прежде чем решился объявить о них публично.

Изменение отношения к внебрачному рождению ребенка соответствовало сдвигу в восприятии бастардов. Причины изменения оценки носили более политический, нежели моральный характер. В связи с развитием государства бастарды, как и прочие представители знатных родов королевства, отходят от активной жизни в тень. Весьма деятельные и склонные к разжиганию смут при Генрихе IV и Людовике XIII, они заметно образумились при Людовике XIV и приспособились к новым формам монархии, требовавшим от всех подданных полного повиновения. Тот факт, что они рождены от короля, но незаконно, что сдерживало их амбиции, мог породить в них беспредметную злобу и неудовлетворенность, а также стремление взять реванш над законной, смирявшей их властью. В таком положении они ничем не отличались от других родовитых дворян королевства, на протяжении всего времени, пока власть короля не была вполне утверждена, пытавшихся препятствовать ее установлению и сохранять собственную независимость. Неудивительно, что – в этих условиях они оказывались замешанными во всех интригах, которые, начиная с заговоров против Генриха IV и до Фронды, ставили своей целью противодействие триумфу монархической власти. В течение полувека существовала тесная связь между незаконным происхождением от короля и мятежом, и нет ничего странного в том, что в бунте бастарда равным образом оказывалась замешана та, что находилась у истоков скандала и часто вдохновляла заговор – королевская любовница.

Мария Туше (1549–1638) – официальная фаворитка короля Карла IX,мать Екатерины Генриетты д’Антраг

Бастард Карла IX вместе с возлюбленной Генриха IV погряз в попытках погубить короля. Узы родства довольно забавно связывали этих двоих и объясняли сговор между графом Овернским, сыном Карла IX и Мари Туше, и любовницей Беарнца Генриеттой д’Антраг, которая также являлась дочерью Мари Туше. Таким образом, они были единоутробными братом и сестрой. Сладострастие в Карле IX поддерживала его мать, Екатерина Медичи, стремившаяся отстранить своего сына от дел, чтобы более свободно контролировать управление государством. С помощью своих министров и придворных она добывала ему красивых девушек, среди них была и Мари Туше, происходившая из Орлеана, – девушка незначительного рода, но изумительной красоты. От этого дивного создания Карл IX имел сына, которого президент парламента Клод Грулар описал в самом черном свете, что, однако, не противоречит поступкам этого королевского отпрыска, чьи предательства и махинации не имеют аналогий во французских анналах. В начале своей карьеры посвященный в духовный сан и назначенный великим приором Франции, граф Овернский, «молодой распутный принц, с непостоянным характером, злобный и неуравновешенный»[61], отрекся от сана и женился на старшей дочери Генриха де Монморанси, коннетабля Франции. Его мать, Мари Туше, после смерти Карла IX вернулась к частной жизни и вышла замуж за Франсуа де Бальзака д’Антраг. У них родилось много детей, сыновей и дочерей, в том числе замечательная красавица Генриетта, которая после смерти Габриэль д’Эстре стала любовницей Генриха IV, фавориткой с великой житейской сметкой, весьма изощренной в интригах, и так же, как ее предшественница, она мечтала стать королевой Франции. Не стоит удивляться притязаниям этих двух женщин: для Генриха IV мало что значили официальные процедуры, и, может быть, когда вожделение омрачало его рассудок, он даже искренне давал своим любовницам нескромные обещания, но тем самым неосторожно внушал им надежды, которые окружение фавориток питало и поддерживало. Голубоглазая блондинка с невинным личиком, Генриетта на деле была умна и расчетлива. Когда после смерти Габриэль д’Эстре Генрих IV влюбился в Генриетту, то ее семья и она сама задумали грязную сделку. Девственность юного создания оценили по самому высокому тарифу, и семья прибегла к безошибочной тактике. Желание короля без конца подогревалось, ему подавали надежды, но он неизменно получал отказ. Брат девушки, граф Овернский, бастард Карла IX, разыгрывал оскорбленного и сдерживал слезы отчаяния. Когда король достиг пика своего так умело рассчитанного нетерпения, Антраг и граф Овернский выставили условия: Генриетта не уступит ему иначе чем за кругленькую сумму в сто тысяч экю, обещание жениться и маркграфство. Генрих не мог долее ждать, согласился на все и 10 октября 1599 года подписал свое обещание, которое будет исполнено лишь в том случае, если Генриетта родит ему сына. Переговоры продолжались во Флоренции, где готовилось бракосочетание короля с Марией Медичи. Ситуация становилась все более запутанной, но внезапно Генриху удалось вырваться из расставленных сетей: у Генриетты случился выкидыш. Правда, любовница отказалась вернуть ему его обещание, но Генрих свободно вздохнул и женился на флорентийской принцессе. Водворившись в Лувре, обе женщины ссорились и наносили друг другу взаимные оскорбления. Генриетта не сложила оружие, пренебрежительно относилась к своему статусу фаворитки, считала истинной королевой себя и называла бастардами детей Марии. Когда в 1601 году она родила мальчика, ее брат, граф Овернский, принял эстафету и провозглашал повсюду, что настоящим дофином является сын его сестры.

Дело выглядело бы забавным, если бы Овернь ограничился разглашением своих сентенций в шутливом тоне. Но он зашел в своем безумии слишком далеко и вступил в опасный заговор с герцогом де Буйоном и маршалом де Бироном, замешанных в сложных интригах с испанцами с целью создания трудностей Генриху IV и возрождения Католической Лиги. Заговор предусматривал, что после смерти Генриха (возможно, имелось в виду убийство короля) Корона перейдет не к дофину, а к сыну Генриетты д’Антраг, объявленному заговорщиками законным наследником. Конспирация дала осечку: один из второстепенных участников разоблачил их и назвал все имена. Бирон и Овернь были арестованы 15 июня 1602 года, и в ходе процесса выявилось множество соучастников. В заговоре оказались замешаны Монморанси, Монпансье, Эпернон. Бирона обезглавили. Граф Овернский с малодушием настоящего принца раскаялся в своих ошибках, изобличил своих приспешников, без колебаний выдал полную информацию обо всех приготовлениях и в награду был прощен и освобожден. Что касается Генриетты, то поскольку король взял ее под свою защиту, она оказалась как бы ни при чем, ибо не нашлось ни одного прямого свидетельства против нее, и ее не тронули. Однако в дальнейшем спокойствие не наступило, и в 1604 году Овернь ввязался в новый заговор, ставивший, в конечном счете, те же цели, что и предыдущий, но с истинно макиавеллиевой интригой. В это время Генрих IV, будучи сильнее, чем когда-либо прежде, влюблен в Генриетту, страдал муками ревности. В самом деле, любовница не щадила его и предпочитала объятия тех, чьи любезности она ценила гораздо больше, чем своего коронованного возлюбленного, в адрес которого не жалела ни сарказма, ни оскорблений, называя его теперь не иначе как «вонючим козлом». Их отношения постоянно находились на грани войны. Если верить Сюлли, «они больше не занимались любовью без громкой брани». Генриетта встала на опасный путь своего отца и брата Овернского. Семья д’Антраг не оставила своих притязаний и лишь усовершенствовала стратегию: теперь они утверждали, что брак Генриха с Маргаритой Валуа не мог быть аннулирован и оставался в силе. Следовательно, альянс с Марией Медичи незаконен, а ее дети – бастарды. При таких обстоятельствах сын Генриетты имел преимущества перед всеми остальными королевскими отпрысками. Это замечательное рассуждение имело бы лишь риторическое значение, если бы Испания не решилась разыграть карту Генриетты. Филипп III, который из-за невозможности реализовать свои амбиции с удовольствием отнесся к возможности спровоцировать во Франции период смуты и войны за наследство, сделал Генриетте сногсшибательное предложение. Он обещал ей пенсию в пятьсот тысяч ливров, крепости, инфанту в жены ее сыну, маленькому Вернею, которого он обязывался сделать королем Франции. Составился громадный заговор, куда вошли Овернь, Буйон, Ледигьеры; можно назвать также многих наместников провинций: Эпернона в Сантонже, Шза в Провансе, Лонгвиля в Пикардии и многих других. Но заговорщики не смогли сохранить тайны, заговор был раскрыт, и вновь Овернь, в надежде вывернуться, выступил с полным признанием. Арестовали Антрага и перехватили его бумаги: письма от испанского короля не оставляли никаких сомнений в реальности задуманного. Пришлось вернуть королю досадное обещание жениться, и Генриетта, впавшая в немилость, ожидая суда, томилась под надзором в родном предместье Сен-Жермен. Положение было скверное, но она надеялась на главный козырь – король, хотя и завел новую возлюбленную, графиню де Море, чтобы рассеяться, помышлял лишь о том, как бы снять обвинение с прекрасной заговорщицы, которую он все еще без памяти любил. Они не встречались, но в письмах он продолжал уверять ее в страстной любви. Со своей стороны, она потребовала от Генриха признать свои обязательства: она публично заявляла, что у него не было другой жены, кроме нее, и если он позволит ее осудить, то станет убийцей своей единственной законной супруги. В 1605 году в парламенте начался судебный процесс. Разбирательства печальны, тягостны, но не лишены интереса. Овернь и Антраг соревновались в обвинениях друг друга. Сын Карла IX обвинил свою сестру в распутстве и перечислил ее многочисленных любовников. Генриетта, в свою очередь, отрицала всё, утверждая, что ей ничего не известно о связях ее отца и брата с Испанией, и когда 2 февраля 1605 года парламент огласил свой приговор, с ней обошлись очень мягко. Вердикт был суров в отношении Антрага и Оверня, приговорив их к смерти за оскорбление Королевского Величества. Генриетту же благодушно рекомендовалось запереть в монастырь. Но королевская любовница, даже уличенная в преступных замыслах, располагала более сильным оружием, ибо ее защищала страсть государя. Немного остыв, Генрих вспомнил о Генриетте, жаждал выказать ей свое расположение и ждал только изъявления покорности с ее стороны. Наконец, распутная фаворитка согласилась обратиться к нему с трогательным письмом, что было тотчас же вознаграждено: ей позволялось вернуться к себе, в Верней, а чуть позже – в Париж. Казнь Оверня и Антрага заменили пожизненным тюремным заключением, но второго вскоре освободили. Графиня де Море не проявляла достаточного благоразумия, Генрих упрекнул ее в неверности и, чтобы наказать, возобновил постоянную связь с Генриеттой. Она же, т. е. Генриетта, не желая приспосабливаться к своему положению «каждой бочки затычки», попыталась обрести полную независимость и вышла замуж за герцога де Гиза.

Отныне связь, объединившая судьбы Генриха и Генриетты, казалась порванной. Однако наследство заговорщиков Антрагов не позволяло Генриетте полностью избавиться от подозрений, и когда в 1610 году король был убит, ускользнуть ей не удалось. Равальяк утверждал, что действовал в одиночку и не имел никаких сообщников, но ему не поверили. Слишком многим была выгодна смерть короля. Подозревали Испанию, иезуитов, Эпернона, Антрага и его дочь. Когда несколько месяцев спустя после казни преступника мадемуазель д’Эскоман обвинила Генриетту и Эпернона в том, что они водили рукой Равальяка, она не смогла привести убедительных доказательств, но внешних признаков хватало. Эта дама хорошо знала Генриетту и жила у нее и у ее сестры. Генриетта и Эпернон, вне всякого сомнения, водили знакомство с Равальяком. Мадемуазель де Тийе, любовница д’Эпернона, много раз принимала его у себя. Несмотря на предположения, Генриетту не беспокоили, но сомнения остались. Если она была замешана в заговоре, то оказалась в полном проигрыше. Накануне того, как пасть от руки убийцы, Генрих принял помазание на царство вместе с Марией Медичи, и отныне никто уже не мог оспаривать ее титул королевы и ставить под сомнение легитимность дофина. У Генриетты больше не осталось никаких шансов заставить признать права своего сына.

Екатерина Генриетта де Бальзак д’Антраге, маркиза де Верней (1579–1633) – фаворитка французского короля Генриха IV после смерти Габриэль д’Эстре в 1599 году, мать двух его внебрачных детей.

«Мадемуазель д’Антраг уже выходит на первый план. Клин клином вышибается…» (Николя Рапен)

Если Генрих IV вынужден был отражать повторявшиеся натиски со стороны собственных любовниц и бастардов своих предшественников, то и он сам стал источником затруднений, которые причиняли его незаконные дети его же преемнику. Генриху приписывали бессчетное множество любовниц (число 54, принятое после подсчета и получившее известность, представляет собой лишь наружную часть айсберга) и избыток детей; официально он узаконил восьмерых своих бастардов, детей от Габриэль д’Эстре: Цезаря, Александра и Екатерину де Вандом; детей Генриетты д’Антраг: Генриха и Габриэль де Верней, Антуана, сына графини де Море, и двоих детей Шарлотты дез Эссар. Горечь, смуту и мятеж принесли стране Вандомы; мятежный нрав вызывал у них искушение, как и у остальных знатнейших людей королевства, извлечь выгоду из сумеречного периода регентства. Цезарь, семью годами старше дофина, умный и решительный, был любимым сыном Генриха IV. Воспитывавшийся в королевской семье, учившийся в Сен-Жермене вместе с легитимным наследником, он лелеял свои надежды с большой горечью в сердце: разве его мать не должна была стать королевой Франции, а он сам дофином? В 1609 году он женился на Франсуазе де Меркер, она принесла ему в приданое наместничество Бретани, а его брат Александр стал главным приором Франции и генералом галер на Мальте. Отпрыски д’Эстре не могли жаловаться на судьбу, но их характеры слишком хорошо подходили к заговорщицкому духу эпохи, чтобы мудро довольствоваться золотым покоем, дарованным им их отцом. Они с удовольствием вмешивались во все смуты периода регентства и представляли постоянную опасность, пока, наконец, Ришелье не решил подрезать им крылья.

Заговор Шале возродил старые связи бастардов с Испанией. Они планировали убийство Ришелье и возведение на трон брата Людовика XIII, Гастона Орлеанского. Заговорщики – Шале, Вандомы, Конде, Суассон – рассчитывали на финансовую поддержку со стороны испанцев. Но заговор провалился. Шале был обезглавлен, а Вандомы заключены в Венсен, где в 1629 году Александр скончался. Более удачливый Цезарь в следующем году получил свободу. Но успокоился ли он? Это маловероятно, и в любом случае оставались догадки относительно его участия в неблаговидных действиях. В 1640 году он был даже обвинен в покушении на Ришелье и, желая обрести убежище от преследователей, бежал в Лондон. У него было два сына, Луи, герцог де Меркер, и Франсуа, герцог де Бофор, которые были вовлечены в заговор Сен-Мара, обер-шталмейстера Франции, изобличенного в подготовке ниспровержения, читай – убийства, Ришелье. Сообщниками Сен-Мара были Де Ту, Буйон и Гастон Орлеанский, с которым у Бофора существовали тесные связи… Подозреваемый в соучастии, сын Цезаря предпочел держаться подальше от Бастилии и присоединился к своему отцу в Лондоне. Вандомы с удовлетворением восприняли смерть Ришелье: они надеялись на перемену своего положения и возвращение влияния, которого лишила их абсолютистская политика кардинала. Фактически у Вандома старшего были важные козыри, и благоприятные обстоятельства быстро дали возможность это ощутить. Королева Анна благоволила к Вандому и Мазарини, который, дабы сохранить завоевания Ришелье, нуждался в поддержке. Мазарини обратился к Бофору, а немного позже – к Цезарю. Королева встретила их ласково, рассчитывая на их помощь, чтобы нейтрализовать амбиции Гастона Орлеанского и Конде: король лежал при смерти, и Анна не желала делить регентство с этими слишком чванливыми принцами. Смерть короля в мае 1643 года, предвещавшая, казалось бы, осуществление смелых надежд Вандомов, обернулась против них. Завещание Людовика XIII назначало Анну регентшей, но под опекой Совета, куда должны войти Гастон Орлеанский, Конде и государственные министры. Вандомы почувствовали себя одураченными. Они запаслись терпением, ибо королева добилась от парламента признания завещания Людовика XIII недействительным, но их ожидало скорое разочарование. Получив власть, Анна назначила Мазарини премьер-министром и, больше не нуждаясь в Вандомах, обманула их надежды: они не получили никакого места в Совете и тогда дерзко соединились с оппозицией. Отныне они объявили войну Мазарини – так же, как раньше враждовали с Ришелье.

Пылкий Бофор, наделенный фамильным добродушием, унаследованным от своего предка, Генриха IV, и «умом намного ниже среднего», по отзыву Реца, но смелый и любезного нрава, подстегиваемый своей любовницей, мадам де Монбазон, а также мадам де Шеврез, которую ничто не могло излечить от страсти к интригам, вскоре организовал заговор «Влиятельных». План Бофора отличался размахом, поскольку он надеялся не только устранить Мазарини, но и опрокинуть всю французскую политику, как внешнюю, так и внутреннюю: положить конец абсолютизму, сформированному Ришелье и продолженному Мазарини, вернуться к старым формам правления, примирить Францию с Австрией. Но этот великолепный заговор был не более чем секретом Полишинеля, и все знали о замыслах заговорщиков. Всех сослали, кроме Бофора, заключенного в Венсене. Его отец Цезарь, не имевший никакого желания оказаться в тюрьме, предпочел удалиться во Флоренцию, а Меркер смирился и предложил Мазарини выдать за него его племянницу Лауру Манчини. Тем временем в Венсене вспыльчивый Бофор еще больше ожесточился. Когда началась Фронда, этот отважный и популярный принц, раздраженный бездействием, мечтал вырваться на свободу, чтобы воевать с Мазарини. И 31 мая 1648 года ему удалось бежать – как раз, когда вспыхнула парламентская Фронда, – и присоединить свои интриги к проискам тех, кто стремился извлечь выгоду из затруднений двора. Обосновавшись на улице Кинкампуа, он под прозвищем «Короля рынка» организовал под Парижем нечто вроде народного королевства, которым очень гордился. Он причинял много беспокойства, и Мазарини пришлось использовать в отношении Вандомов весь свой дипломатический талант: за Меркера он выдал свою племянницу, а Бофору пообещал наследственное право на должность адмирала, занимаемую Цезарем де Вандомом. Тем не менее Бофор, во главе своей армии, утвердился в Париже, но не сумел помешать молодому королю и Мазарини вернуться туда в феврале 1653 года.

Монархия Бурбонов торжествовала победу, а эпопея бастардов-Вандомов завершилась их подчинением власти, которую отныне никто не осмеливался оспаривать. Интриганы, заговорщики и мятежники превратились в послушных и верных слуг монархии. Цезарь де Вандом, назначенный морским министром, верноподданно нес службу вплоть до своей смерти в 1665 году; Бофор стал его наследником в этой должности: он покорно служил, как и его отец, но внезапно исчез в ходе морской экспедиции, организованной Людовиком XIV в 1669 году, чтобы отнять у Турции Крит. Наследники Вандомов в лице детей Меркера не противодействовали королевскому главенству. Эпоха мятежных бастардов закончилась. Они почувствовали силу власти и отступились от смут, порождаемых колебаниями трона. Отошла в прошлое Фронда, наступило время всеобщего послушания, и бастарды заняли свое место среди тех, кто служил абсолютизму.

Если узаконенные дети Людовика XIV и создавали еще какие-то проблемы, то вовсе не такого рода, как их предшественники. Претензии короля на почитание его бастардов считались чрезмерными и были единственной причиной трудностей, связанных с их особым возвышением, серьезно затронувшим монархическую иерархию. Эти королевские дети не только никогда открыто не выступали против власти отца, но им даже не приходила в голову мысль о мятежном поведении. За одним исключением в период регентства герцога Орлеанского, впрочем, возможно, что истинной причиной тому послужили именно женские амбиции.

Король-Солнце узаконил двух бастардов от мадемуазель де Лавальер и шестерых от мадам де Монтеспан. Он даровал им все права законных детей, а затем, в конце жизни, пошел еще дальше, что вызвало бурную реакцию в обществе, проявившуюся, правда, уже после его смерти. Когда после кончины легитимных детей и внуков у него остался только один самый младший внук, чье слабое здоровье внушало беспокойство, он испугался, что его род по линии законного наследования исчезнет. И тогда он признал за своими сыновьями от мадам де Монтеспан, герцогом дю Меном и графом Тулузским, право наследования короны. Декларация об этом, датированная 14 июля 1714 года, была занесена в протокол парламента 2 августа. Такое новшество вызвало изумление современников, и, по крайней мере, часть общества, к которой принадлежал Сен-Симон, пришла в негодование. Уподобляя бастардов, рожденных от прелюбодеяния, порождению нечистой связи и преступления, Сен-Симон, как и принцесса Пфальцская, отражал эволюцию человеческого менталитета за последнее столетие и изменения общественного настроения, переходя от анархии любовных связей, царившей при Генрихе IV, к суровой морали своего времени, когда воедино сливались понятия священного и легитимного, чести и иерархии[62]. Теперь любое нарушение закона приравнивалось к пятну и пороку, что в глазах общественного мнения лишало чести того, кто был запятнан, даже если дело касалось короля. Являлось ли то результатом проповедей Боссюэ, провозгласившего задачу монарха – быть воплощением благочестия и веры, дабы возвеличить свою порфиру и, главным образом, «поддерживать добродетель и расширять путь на Небеса»? Или же подтверждением нового порядка вещей, согласно которому подданные отныне настоятельно требовали контроля над преемственностью трона и в случае незаконной смены преемников были готовы взять всё в свои руки? После смерти Людовика XIV упадок бастардов дал тому подтверждение. Июльский эдикт 1717 года отменял решения Людовика XIV, предусматривая возможность прекращения прямой линии Бурбонов, и недвусмысленно указывал, что «если французскую нацию постигнет такое бедствие, то именно этой нации надлежит восстановить династию мудростью своего выбора». Так рождалась идея о праве нации распоряжаться Короной, и в первую очередь праве на контроль власти. Парадоксально, что бастарды стали невольным рупором протеста, не затихавшего вплоть до революции.

Портрет Людовика XIV с семьей

Проблема бастардов все еще не была решена во Франции, когда амбиции одной принцессы, воспитанной на подвигах Вандомов и надменности де Бофора, вовлекли герцога дю Мена в абсурдное предприятие. Весьма некстати. Герцогиня дю Мен, женщина ловкая и своенравная, внучка великого Конде, не могла не презирать своего супруга, личность довольно бесцветную и малодушную. Он с сожалением, но без протеста принимал ухудшение своего положения. Она же, уязвленная и поддержанная в своих капризах честолюбцами и льстецами, задумала обновить старую традицию заговоров, отравлявших правление Генриха IV и Людовика XIII, и вовлечь своего мужа в авантюру.