Помоги проекту - поделись книгой:
Дофин никогда не проявлял терпимости или снисходительности к любовным похождениям своего отца и иногда выражал ему свою досаду в весьма крепких выражениях. Мадам дез Эссар только что родила от короля дочь. Маленький дофин, когда ему сообщили, что у него появилась еще одна сестра, пришел в ярость и отказался признать ее, ибо «она вышла не из утробы маман». А новоиспеченную мать он выставил: «Это блудница, я не могу ее любить»[19]. Что до своих незаконнорожденных братьев и сестер, которых он на своем детском языке называл «фефе», то он никогда не желал их признавать и со знанием дела классифицировал их в зависимости от степени своего презрения. Вандом, сын Габриэль д’Эстре? «Сучья порода». Верней? «Еще одна сучья порода». Порядок следования пород? «Сначала моя, потом фефе Вандома, потом фефе Шевалье, затем фефе Вернея и, наконец, маленького Море. Этот последний для меня просто смешон…»[20] Ему досталась похвала, достойная того «уважения», с которым дофин относился к его матери, графине де Море, с забавной напыщенностью он называл ее «мадам де Фуар»[21]. Король же, напротив, никогда не скрывал своего расположения к незаконному потомству.
Когда Генрих IV женился, Мария Медичи втянула его любовницу маркизу де Верней в своеобразные гонки, в курьезные соревнования по плодовитости, так что для фаворитки стало делом чести рожать в том же ритме и с такой же регулярностью, как королева. Наконец, в 1601 году Мария подарила королю дофина, а Верней, не теряя времени, тоже произвела на свет сына, «которого король любил и лелеял, называл своим сыном и общался с ним больше, чем со своим законным ребенком, о котором он говорил, что в нем преобладает порода Медичи: такой же чернявый и толстый, как они. Королеву уведомили об этих высказываниях, и она много плакала»[22]. Это предпочтение, выражаемое сыну любви, непомерно раздуло славу фаворитки, которую стали считать единственной истинной женой короля, дерзко провозглашая, что «она была королевой раньше той, другой»[23], а сына ее начали величать дофином[24]. Возникла полная путаница, и у короля появилось намерение соединить матерей, как он соединил детей. Когда он навещал своих многочисленных отпрысков, его сопровождали либо жена, либо возлюбленная, а иногда и обе вместе. Генрих IV не представлял собой чего-то исключительного, и семейные сцены, включавшие всех королевских женщин, возникали довольно часто, порождая порой совершенно необычные торжественные либо драматические обстоятельства. Например, в 1672 году Мария-Тереза Французская (дочь Людовика XIV и Марии-Терезы) лежит при смерти, а три взаимные соперницы – королева и две фаворитки, Лавальер и Монтеспан, – дежурят около нее все вместе. В этой тяжелой ситуации все происходит так, словно жена и наложницы исполняют один общий долг. Еще одно доказательство, если таковое необходимо, что налицо именно полигамная семья, где королева – не более чем первая супруга, и совместные обязанности так же обычны, как совместная жизнь. Нередко королева делила с фавориткой своих придворных дам и фрейлин. Мадам де Севинье замечает, что фрейлины Марии-Терезы составляли постоянную свиту Монтеспан. Более того, королева сама ухаживала за фавориткой, часто навещала ее и покорно играла вторую роль перед избранницей своего мужа. Мадам де Севинье наблюдала такие сцены:
«Кванто (Монтеспан) в домашнем платье беседовала с Дамой Дворца (королевой), которая выглядела счастливой оттого, что ее пригласили, и ловила взгляды той, словно горничная»[25].
В домашней жизни иерархия часто смещалась, и с согласия всех фаворитка занимала первое место. Так случалось при старом режиме, когда иерархия власти, влияния и королевского благоволения вытесняла иерархию сана. Это были, так сказать, общие больные места, порождаемые дрязгами, оскорблениями, ревностью и бранью, достигавшей ушей короля. Генрих IV терпел, когда Мария Медичи обзывала Генриетту д’Антраг «маркизой блудниц», которая в ответ с беспощадной насмешливостью прозвала королеву «толстой банкиршей».
Обмен любезностями и открытая война часто вспыхивали между партнершами королевского дома, но не влекли за собой негативных последствий ни для уважения, которым пользовалась королевская возлюбленная, ни для благополучия, оживлявшего дни пылкой королевы, если вдруг она оказывалась страстно любима. Франциск II, молодой государь, относившийся к жене как к любовнице, был безумно влюблен в Марию Стюарт. Полностью подчинив супруга своей воле, она управляла всеми его чувствами и решениями. Людовик XV вскоре после женитьбы, еще смущаясь перед женщинами, в течение нескольких лет наслаждался сексуальными радостями со своей женой, Марией Лещинской. Однако аппетиты мужа оставляли ее довольно прохладной, поэтому он быстро перенес свои интересы в другое место, ибо приходил в отчаяние от женщины, которая предпочитала вкусно поесть, нежели порезвиться в постели. Правда, порой женщины брали реванш. Случалось, что молодой король выказывал равнодушие к своей супруге, проявляя то нерешительность, то жестокость: Людовик XIII после свадьбы в течение четырех лет не приближался к своей жене, и никакие ходатайства извне не могли повлиять на игнорирование им супружеского долга. В какой-то мере его слабый темперамент объяснял такое нерадение, к которому Анна Австрийская не осталась безучастна, и оно не раз толкало королеву к неблагоразумным и легкомысленным поступкам.
Франсуаза Атенаис де Рошешуар де Мортемар (1641–1707), известная как маркиза де Монтеспан или мадемуазель де Тонне-Шарант – официальная фаворитка короля Франции Людовика XIV в период с 1667 по 1683 годы, мать его семерых детей
После этого экскурса в домашнюю жизнь королев вернемся к их замужеству и к тем соображениям, которые приводили к выбору варианта. В Средние века брак играл главную роль в территориальном расширении королевства. К Новому времени Французское королевство в основном уже сформировалось, однако процесс его образования еще шел, так как королевский суверенитет распространялся не на все провинции и границы не везде были постоянными. Матримониальная политика Валуа, а затем и Бурбонов, стремилась заполнить эти лакуны.
Первое значительное объединение, достигнутое посредством королевского брака, обеспечило Франции наиболее желанную провинцию – Бретань. Но, чтобы избежать перехода Бретани под власть другого государства, потребовалось большое упорство и заключение не менее трех последовательных браков. Главная заслуга в том принадлежит Анне де Боже, женщине очень умной, которая в период своего регентства путем дипломатии и прямых угроз сумела противостоять разъединению Бретани на части и добиться благополучного финала. В 1488 году против нее объединилась грозная лига, куда вошли Франциск II – герцог Бретонский, герцог Лотарингский и граф Ангулемский. Тем не менее Анна де Боже одержала несколько побед в Бретани, а смерть герцога Бретонского избавила ее от значительного препятствия. Но ситуация не была еще окончательно урегулирована. И в самом деле, наследница Бретани, герцогиня Анна, соблазненная союзом с Максимилианом Австрийским, тайно вышла за него замуж в 1490 году. Бретани грозила опасность выхода из Франции, если бы Максимилиан сумел удержать ее за собой. Дочь Максимилиана, просватанная за молодого Карла VIII, воспитывалась при французском дворе и в качестве приданого приносила Пикардию и Франш-Конте. Однако замужество Анны не имело законной силы, так как Бретань, будучи вассалом Франции, должна была получить ее согласие на этот брак. Анна де Боже добилась его аннулирования через совет юристов и теологов и обручила Анну с Карлом VIII. Максимилиану же его дочь вернули, потеряв Пикардию и Франш-Конте, но удержав Бретань, что было важнее. Брачный контракт предусматривал гарантии сохранения Бретани за Францией, что бы ни произошло. В том случае, если в будущем у Карла VIII не окажется наследников, Анна должна была вновь выйти замуж за его преемника. В конце концов Анна действительно в 1499 году вышла замуж за Людовика XII, герцога Орлеанского, который для этого развелся со своей первой женой Жанной Французской, дочерью Людовика XI. Присоединение Бретани стало окончательным, когда герцог Ангулемский Франциск I женился на Клод, дочери Людовика XII и Анны Бретонской.
Другой пример того, что Франция создавала свои владения путем королевских браков в такой же степени, как и путем завоеваний, – это брак Людовика XIV. Сложные любовные связи (король влюблен в Марию Манчини, племянницу кардинала Мазарини) и политические интриги привели к заключению мира между Испанией и Францией. Важный дипломатический договор положил конец 25-летней войне, расширил территорию королевства и ознаменовал начало французского преобладания в Европе.
Этот брак, которого так желали Анна Австрийская и Мазарини и не щадили своих усилий для его достижения, был необходим Франции. Королевство постоянно подвергалось опасности со стороны европейских владений Испании, Нидерландов, Франш-Конте, Италии. Правда, Испания была сильно ослаблена: Рейнский союз, созданный Францией против нее, препятствовал австрийским Габсбургам направлять ей подкрепление, а Нидерландам угрожала Англия, союзница Франции. Израсходовав свои возможности, Филипп IV был вынужден заключить мир, и альпийские долины были возвращены Франции, которая теперь могла обратить пристальное внимание на Италию. Прием удался, и Испания поддалась на хитрость, тем более что Мазарини упорно действовал в пользу решения о браке, которого так горячо желала Анна Австрийская, несмотря на колебания молодого короля. Людовик XIV любил женщин. Его лишила невинности мадам де Бове, горничная Анны Австрийской, затем он добился взаимности от Олимпии Манчини, а после нее и от Марии Манчини, на ней он даже хотел жениться. Но кардинал Мазарини, хотя памфлеты и обвиняли его в стремлении к этому неравному браку из гордости и честолюбия, не желал такого варианта: по его проекту был заключен мир, а затем быстро последовало решение о браке с испанской принцессой. Предварительные переговоры о мире были подписаны 4 июня 1659 года. Они предусматривали брачный союз между Людовиком XIV и Марией-Терезой. Сделка состоялась на Фазаньем острове, там совместно обсуждались условия мира и брака. Приданое инфанты стало основным пунктом дискуссии, девушка рассматривалась как часть совершившихся завоеваний. Невесте следовало отказаться от отцовского наследия (на которое давало ей право, в случае кончины двух ее братьев, отсутствие в Испании «салического закона»[26]). Или в обмен на это отречение Испания обязывалась выплатить пятьсот тысяч экю золотом. Ловкая оговорка, подготавливавшая будущее: приданое, разумеется, не могло быть выплачено, и в один прекрасный день можно на законном основании потребовать испанское наследство. В настоящий момент мир, сделавший возможным этот брак, укреплял границы Франции и увеличивал ее территории за счет Руссильона, части Сердани, Артуа, части Фландрии, Люксембурга и Геннегау, передовых позиций Нидерландов. Союз с Испанией способствовал и другим французским приобретениям, в частности герцог Лотарингский уступил ей Баруа, Клермонен-Аргон и несколько вклинившихся территорий. Надежды на невыплату обещанного приданого позволяли отстаивать свои права на испанское наследство, на провинции, необходимые для обеспечения безопасности Франции, такие, как Франш-Конте. В действительности же эти территории пришлось завоевывать силой, но Франция сохраняла видимость неоспоримого права. Что до наследования Испании, то хотя все и закончилось водворением в Мадриде Бурбонов, но полуостров так и не стал принадлежностью Франции.
Королевский брак не всегда сопровождался территориальными приобретениями. Часто расширение территорий достигалось путем комбинаций международной политики, свою роль играли также расчеты финансовых операций, которые придавали им меркантильный аспект простой и тривиальной торговой сделки. Женитьба Генриха IV на Марии Медичи прекрасно иллюстрирует совмещение дипломатических и финансовых интересов. Заключение этого брака, против которого восставали и романтический характер короля, и интриги фавориток, сопровождалось вероломством, торгашеством и шантажом. Прежде Генрих IV собирался жениться на своей возлюбленной, но внезапная смерть прекрасной Габриэль д’Эстре положила конец этим надеждам, вызывавшим в среде советников короля большие сомнения и возражения. В действительности в течение уже довольно продолжительного времени обсуждалась другая кандидатура, выбор которой сулил значительные выгоды: флорентийский брак с Марией Медичи, сестрой великого герцога Фердинанда. Этот союз позволил бы достичь равновесия в Италии и оказать сопротивление успехам Испании, достигнутым на переговорах в Милане, которые сильно влияли на пьемонто-савойские отношения. Поскольку проект этого союза был поддержан папой и Италией, Франция оказалась в благоприятных условиях для усиления своего влияния в этом регионе. В самой Франции католики, с неизменным подозрением относившиеся к прогугенотским симпатиям Генриха IV, положительно встретили возможность брака с католической принцессой. Но именно деньги, в большей степени, нежели все другие соображения, способствовали тому, что брак был все-таки заключен. Франция имела колоссальный государственный долг, около полутора миллионов экю золотом, великому герцогу Тосканскому, и выплатить его не имела никакой возможности. При обсуждении условий брачного контракта наиболее остро стоял денежный вопрос, причем французская сторона не гнушалась даже шантажом. Великий герцог Фердинанд предлагал лишь пятьсот тысяч экю. Французы указывали на угрозу со стороны новой официальной фаворитки Генриетты д’Антраг, она представляла опасность для обсуждавшегося проекта – Генрих мог жениться на возлюбленной. Обычный маневр: Фердинанд вытряс из кошелька еще немного, стороны сошлись на шестистах тысяч экю, и в 1600 году брак был заключен.
Королевский брак мог также создать благоприятную почву для крупных политических спекуляций, устанавливающих новое дипломатическое равновесие в Европе, и привести к перегруппировке сил для Франции. Брак Людовика XVI планировался именно по такому принципу: Шуазель стремился к установлению союза с Австрией, занимавшей ключевое место в его политике. Австрии это было также выгодно для преломления французской политики в свою пользу. Людовик XVI имел репутацию робкого, поддающегося влиянию юноши, и Вена надеялась управлять им через Марию-Антуанетту, грациозную юную особу, которая, без сомнения, быстро завоюет превосходство над супругом, а сама сделается послушным орудием в руках своей матери, Марии-Терезы.
Екатерина Медичи и Генрих II
Тем не менее случалось, что выбор принцессы зависел не от глубоких дипломатических расчетов, а от властолюбивых целей вдовствующей королевы, министра или фаворита. Как соблазнительно для тех, кто ворочал всеми делами при молодом короле, еще не успевшем полностью взять в свои руки бразды правления, навсегда упрочить свою позицию, подобрав для короля жену скромную, неравную ему по положению, которая будет всем обязана тому, кто помог ей подняться на трон, и станет простой игрушкой в его руках. Женитьба Генриха III на Луизе де Водемон отвечала интересам Екатерины Медичи, стремившейся сохранить влияние на сына, чего могла бы лишить ее сильная и независимая принцесса. Когда Генрих III получил трон после смерти своего брата Карла IX, мать предложила ему на выбор два возможных брачных союза, с Изабеллой Шведской или с Анной Датской. Но Генрих, тронутый грацией и любовью Луизы де Водемон, предпочел им эту девушку, младшую дочь герцога Лотарингского, несмотря на все политические неудобства. Такой союз увеличивал могущество и спесь грозных Гизов, позволяя молодой королеве осуществлять свое влияние в пользу Лиги. Екатерина покорилась решению сына, и когда Генрих окончательно закрепил свой выбор, даже одобрила этот брак, рассчитывая на весьма незначительную власть Луизы над королем, что позволило бы ей самой удержать сына в своих руках. Один из современников, суммировав различные мнения по поводу этого удивительного брака, так выразил двусмысленность намерений и расчетов королевы-матери:
«В понедельник четырнадцатого числа месяца февраля (1575), на следующий день после своей коронации, король сделал предложение Луизе Лотарингской, ранее именовавшейся мадемуазель де Водемон (…), и во вторник 15 того же месяца сочетался с ней браком в вышеназванном городе, в Реймском соборе. Множество сеньоров, самых знатных во Французском королевстве, а также иностранцев, находили этот брак неравным, и при всем том чересчур поспешным и нарочитым, как будто все у них совершилось ранее, чем о том было объявлено. Поговаривали, что король за год до этого, собираясь в Польшу, мельком увидел девицу Лотарингскую, нашел ее красивой и обходительной и был уведомлен, что она очень хорошо воспитана и умна; и уже тогда она приняла некое решение, которое после его возвращения и восшествия на престол доставило ей корону. Она была благожелательно встречена королевой-матерью, приветствовавшей этот брак и поддержавшей его, надеясь, что такая красивая и хорошо сложенная принцесса скоро принесет королю обильное и красивое потомство. Казалось, что именно по этой причине она – та самая кандидатура (по общему мнению), которая для нашей королевы наиболее желанна по мнению одних, или наименее – по мнению других».
И Л’Этуаль коварно, хотя не без оснований, – ведь Екатерина не могла быть довольна браком, который не сулил никаких преимуществ, но напротив, доставил ряд неудобств, – добавляет следующее резкое суждение:
«Как бы там ни было, совершенно очевидно, что более всего королеву привлекал кроткий и благочестивый нрав этой принцессы, ибо она полагала, что принцесса скорее станет предаваться молитвам, нежели обратится к политике и делам государства (как и случилось), и что она будет молить Бога за королеву, молитв которой Господь не слышит»[27].
Брак Людовика XV с Марией Лещинской, негативный с точки зрения выгоды и не дававший почти ничего, чем стоило бы гордиться, устроили герцог де Бурбон и его возлюбленная мадам де При с единственной целью упрочить и сохранить свое влияние. Дочери Станислава, короля без короны, без богатства и без власти, не на кого было рассчитывать, кроме как на будущего мужа, она не имела иного достояния, кроме самой себя. Она не видела иного государства, подобного Франции, где бы бедная пастушка, поднятая до трона, могла бы добиться признания и покорности[28]. Такая перспектива для безвестной и, кроме того, непривлекательной принцессы казалась неожиданной и почти невероятной. Предопределенная свыше избранница, воспитанная в ожидании выгодного замужества, предложенного могущественной династией, она, безусловно, испытывала искушение, внушенное гордостью и воспитанием, сыграть в жизни более значительную роль, а ее семья и окружение поощряли ее мечту расстаться с безвестностью. Но безвестность не была суждена Марии Лещинской, и наступил момент, когда она вырвалась из мрака. Ее собственный отец был удивлен и восхищен честью, не соответствующей значению его дома, и рекомендовал своей дочери проявить совершенную покорность.
«Отвечайте на упования короля, – наставлял он ее, – полным вниманием к его персоне, абсолютным повиновением его желаниям, доверием к его чувствам и вашей природной добротой к его стремлениям. Старайтесь всем сердцем угодить ему, повинуйтесь со всем удовольствием, избегайте того, что может доставить ему малейшее огорчение, и пусть единственным объектом ваших забот станет его драгоценная жизнь, его слава и его интересы»[29].
Станислав, говоря о короле, рассуждал лишь как частный человек. Но Бурбон и мадам де При надеялись потребовать от королевы нечто большее, нежели почтительность к желаниям ее супруга. Они рассчитывали, что она полностью окажется в их власти. Причины их выбора очень хорошо объяснил д’Аржансон с присущими ему ясностью и резкостью:
«Маркиза де При, возлюбленная господина герцога де Бурбона, возвела королеву на трон, где та демонстрирует лишь примерное поведение. Выбор маркизы превосходен: плодовитость, благочестие, кротость, образованность и плюс ко всему этому полная неспособность вести дела»[30].
Эта «полная неспособность вести дела» не могла в полной мере гарантировать того, что Мария Лещинская не сделает попытки во что-либо вмешаться из желания отблагодарить маркизу или не воодушевит короля осыпать милостями кого-нибудь из ее друзей. И мадам де При старалась вовсю: стоило королеве чуть сплоховать, кружок де Бурбона тут же требовал самых гнусных мер, сопровождая свои требования угрозами и оскорблениями. Однажды королева обнаружила у себя на столике грубые стихи под названием «Наставления мадам де При французской королеве», которые напомнили ей и о ее посредственности, и о должной признательности и послушании тем, кто устроил ее замужество с Людовиком XV, не гнушаясь бесстыдного шантажа:
Запугивание служило сильным оружием против робкой молодой королевы с умеренным честолюбием, которая с огорчением и изумлением наблюдала, во что обратилось ее возвышение.
Брак короля нередко становился результатом интриг посредников и их гнусных расчетов. Те, кто его готовил, в большей степени руководствовались эгоистическими желаниями упрочить свое собственное положение, чем выгодами королевства. В результате этих союзов государство в руках посредственных министров оказывалось во власти их непомерно честолюбивых устремлений, сметавших на своем пути все, что могло бросить тень на их карьеру или ослабить их влияние. Возникла бы совершенно иная ситуация, если бы король, будучи полным господином положения, следовал только своим желаниям и был способен принудить окружение подчиниться. Он мог бы упустить из вида высшие государственные интересы, отдаться страсти и жениться на любимой женщине, не беспокоясь о приличиях, славе или выгоде. Но, собственно говоря, такое случалось редко и в течение всего Нового времени имело место лишь один раз: тайный морганатический брак после того, как король обеспечил себе законное потомство. Мадам де Ментенон, став легитимной женой Людовика XIV, никогда не являлась королевой. Впрочем, она была любовницей короля, но тайно, и Людовик XIV никогда не объявлял ее официальной фавориткой. Иначе складывалось положение Габриэль д’Эстре, которую Генрих IV хотел сделать королевой Франции, и только ее смерть помешала осуществиться этому намерению.
Не будет неуместным, подобно ученому, составившему список возлюбленных Елены, перечислить победы Беарнца.
В 1572 году Генрих Наваррский женился на Маргарите, дочери Генриха II и Екатерины Медичи, несмотря на отсутствие взаимной склонности и подчеркнутые колебания «Марго». С 1576 года, когда Генриху удалось бежать от двора, где он содержался как пленник, его жена вела весьма свободный образ жизни, попадала в разные приключения и переходила из рук в руки. Тем не менее она согласилась дважды навестить своего супруга в Нераке – в 1578 и в 1584 годах. Со своей стороны, Генрих тоже ухаживал за многими особами и, пользуясь независимостью, вел себя галантным кавалером. Ему их приписывали 56, не считая тех, которые невозможно установить точно. Но вопреки легкости, с какой он расточал свои милости, Генрих хранил верность своим привязанностям.
Десять лет он ухаживал за Дианой д’Андуин – не так уж плохо для ветреного сердца. Прекрасная Коризанда располнела, ее талия раздалась вширь, она утратила большую часть своей привлекательности, и лишь тогда угасла к ней страсть Генриха. В 1590 году, когда он увидел Габриэль д’Эстре, Диана была уже не более чем воспоминанием, и ее положение сильно изменилось. Став королем после смерти Генриха III, ему пришлось защищать свое королевство от непримиримых сторонников Лиги и вести войну на два фронта – боевого и любовного – покорять города и сердца красавиц. Габриэль д’Эстре, которой король однажды предложил стать его женой, была обворожительной красавицей, она и сама им сильно увлеклась, но он любил ее еще больше. Ее родительница, если верить расхожей молве, побывала в постели и у Франциска I, и у папы Клемента VI по пути в Ниццу, а затем – в объятиях Карла V, когда тому случилось пересечь Францию, так что она сделалась настоящим специалистом по тиарам и коронам. Маршал де Бассомпьер, имевший в Бастилии достаточно досуга, чтобы еще раз обратиться к своим призракам и переворошить клевету, неистощим на рассказы о матери той, которая в течение десяти лет была возлюбленной Генриха и которой не хватило совсем немного времени, чтобы сделаться королевой Франции.
Расин читает Аталию Людовику XIV и мадам де Ментенон
«Мадам д’Эстре, – коварно писал он, – без угрызений совести торговала своими дочерьми. Одну из них, Габриэль, всего шестнадцати лет от роду, красивую и хорошо сложенную, она предложила королю (Генриху III) при посредничестве герцога д’Эпернона, содержавшего старшую сестру Габриэль Диану д’Эстре, от которой он имел дочь (…). Герцог преувеличил Генриху III прелести Габриэль, его рассказы возбудили в короле желания, которые было легко удовлетворить (…). Но король скоро пресытился и заявил, что полностью доволен своей женой, королевой, и не хочет больше искать на стороне»[32].
Рассказ неправдоподобен, ведь Габриэль едва исполнилось семнадцать лет, когда она встретила Генриха IV в 1590 году, и она была еще совсем ребенком, когда мать якобы хотела предложить ее Генриху III. Тем более что девушка выросла вовсе не пугливой, и сопротивление, которое она вначале оказала нетерпеливому Беарнцу, никак не может служить в пользу легкой капитуляции той, которая в первый момент отказала в своей благосклонности рьяному поклоннику женщин, будучи одной из его подданных. Хотя вполне справедливо, что ее окружение давало мало примеров благочестия. Ее мать открыто жила с маркизом д’Алегре, комендантом Иссуара, где эти двое влюбленных были трагически убиты в 1592 году. Ее сестра Диана была любовницей герцога д’Эпернона, а ее тетка, мадам де Сурди, делила удовольствия с канцлером де Шеверни. В начале знакомства Генриха и Габриэль, в 1590–1591 годах, она влюбилась в красавца-кавалера Бельгарда и выказывала королю надменность и отвращение. Потребовался весь авторитет Генриха IV, который по-королевски разрешил конкуренту удалиться, приказав не трогать его, а также житейская смекалка мадам де Сурди, заманивавшей Габриэль выгодами положения королевской фаворитки, советуя девушке склониться перед подвигами своего воздыхателя и горячими проявлениями страсти, воспламеняемой трудностями, и уступить в тот момент, когда Шартр распахнул свои ворота перед отважным завоевателем. С тех пор события развивались очень быстро и, чтобы заставить признать Габриэль официальной фавориткой, король прибегнул к хитрости, предполагавшей нейтрализовать сопротивление и злобу. Габриэль выдали замуж за Никола д’Амерваля, сеньора де Лианкура. Он получил лишь символические права на жену, но в виде компенсации ему присвоили титул камергера. Антуан д’Эстре, отец девушки (действительно ли он гневался на беспутную дочь?), был назначен губернатором Иль-де-Франс. Что до самой Габриэль, она получила приданое в пятьдесят тысяч экю и прекрасную сеньорию Асси.
Но, уделяя много внимания любви, Генрих не пренебрегал королевскими обязанностями и заботами, дабы считаться истинным государем королевства. Влияние Габриэль, как советчицы в государственных делах, начало проявляться с того момента, когда Генриху пришлось принять великое решение, от которого зависело его будущее: оставаться ли гугенотом или обратиться к католичеству? И на «смертельный прыжок» Генрих пошел не только по исключительно политическим причинам. В действительности он уже решился на новый брак, но лишь папа мог аннулировать его союз с королевой Марго. Со своей стороны Габриэль, поощряя Генриха к обращению, думала не только об интересах королевства и короля, но, возможно, и сама мечтала выйти за него замуж, хотя и сознавала все трудности такого плана, ставившего под вопрос уже обсуждаемый союз Генриха с Марией Медичи. Но она рассчитывала помешать этому проекту, столь противному ее упованиям. Даже получив выговор от Шеверни, она не пренебрегала ничем, чтобы убедить своего королевского возлюбленного в преимуществах перехода в католичество. Она умоляла его и, по свидетельству Сюлли, проливала обильные слезы. Она живописала королю бедствия страны, ввергнутой в постоянную войну, тяготы и «перспективу для войска провести остаток жизни, лежа на спине» (Мезерей). Но гугенот Агриппа д’Обинье, человек несколько злопамятный, объяснял настояния Габриэль отнюдь не стремлением к миру.
«Если эта дама своим упорством сумеет подкрепить чаяния заполучить королевство, – писал он, – и если король получит разрешение на расторжение уз первого брака, которое один лишь папа может ему дать, то тогда она обретет веские преимущества и употребит свою красоту и все возможные часы дня и ночи, чтобы удержать в своей власти государя, влюбленного в нее до такой степени, что он даже готов сменить религию».
Вняв ли увещаниям Габриэль или по причинам более серьезным, но обращение состоялось, и монарх тотчас начал пожинать его плоды. Присоединившихся к его решению становилось все больше, что, без сомнения, обезоруживало самую фанатичную оппозицию. В Париже непримиримые сторонники Лиги изобличали лицемерие короля, и даже наименее экзальтированные из них с высоты кафедр метали громы и молнии против коррупции государя, обвиняя его в распутстве с женщиной-прелюбодейкой, дескать, он предается с ней излишествам, которые опасны не только для его души, но и для здоровья. Тем временем, ожидая в Сен-Дени, пока Париж распахнет перед ним ворота, Генрих удостоился визита трех амазонок Лиги – мадам и мадемуазель де Гиз и самой мадемуазель де Монпансье, осыпавших Габриэль ласками и уверениями в дружбе. Вскоре, 27 февраля 1594 года, Генрих короновался в Шартре, и после священной церемонии последовал банкет, на котором присутствовали все знатнейшие люди королевства; Габриэль блистала там скорее как королева, нежели любовница. Торжественный въезд Генриха в Париж, состоявшийся 15 сентября, предоставил Габриэль новую возможность доказать свое господство. В триумфальном кортеже ее несли в великолепных, богато украшенных носилках впереди ехавшего верхом государя. Эскорт из роты лучников придавал ей вид королевы, въезжающей в свою столицу. Она использовала все средства, чтобы понравиться своим верноподданным, которые обычно так насмехались над ней, но сегодня видели в ней лишь царственную жену, достойную великого короля. На ней была роба[33] из черного расшитого атласа и юбка, «вся белая, украшенная таким количеством жемчуга и сверкающих драгоценных камней, что они затмевали тусклый свет факелов», – утверждает Л’Этуаль. В соответствии с символикой церемонии въезда короля в Париж она уподоблялась богине Победы, шествующей впереди героя-триумфатора. В этот день она чувствовала себя чем-то большим, чем фаворитка, каким-то прекрасным символом новой династии, вызывавшим восхищение парижан.
С тех пор Габриэль терпеливо добивалась поставленной цели, а эта цель была совершенно определенной: сделаться королевой Франции. В ее распоряжении, несмотря на естественные препятствия и постоянно проявлявшую себя оппозицию, имелось множество средств, и прежде всего ее воля, настойчивость и твердость. Ее первым и главным козырем была искренняя и глубокая любовь короля, которая не убывала, но крепла с каждым днем. Даже будучи женатым человеком, Генрих не имел другой женщины, кроме Габриэль. Королева Марго не дала ему детей, и именно Габриэль подарила ему сына, которого он назвал Цезарем. Если бы он женился на Габриэль, продолжение династии было бы обеспечено. Она также могла рассчитывать на поддержку обязанных ей многочисленных друзей и возлагала большие надежды, в частности, на пособничество канцлера Шеверни. Но следовало также считаться с недругами, не преминувшими бы ей помешать: общественное мнение, снисходительное к личной жизни короля, безусловно, крайне отрицательно отнеслось бы к возведению фаворитки на французский трон. Папа вполне мог отказать аннулировать брак короля ради такого скандального альянса. Королева Марго могла выступить против развода ради женщины, которую нашла бы недостойной столь высокого положения. Интриги бы умножил великий герцог Тосканский, надеясь выдать замуж за французского короля свою племянницу Марию. Одним словом, обстоятельства складывались не в пользу желаемого исхода, но, располагая возрастающей любовью короля и выказывая терпение, можно было постепенно преодолеть препятствия и достичь цели. Габриэль проявила полную выдержку, Генриха она теперь любила всерьез, и проблема соединиться с ним сделалась более насущной. Действительно, чрезвычайные меры были необходимы, ведь Генрих фактически являлся двойным нарушителем супружеской верности, ибо Габриэль была замужем и маленький Цезарь официально считался сыном ее горемыки-мужа, а вовсе не короля (хотя злые языки называли его отцом Беллегарда, прежнего возлюбленного Габриэль). Дело принимало запутанный оборот. Мужа ославили импотентом, и церковный суд города Амьена объявил брак недействительным в силу невозможности его исполнения (декабрь 1594). С этого времени Генрих смог узаконить маленького Цезаря, официально признать его своим сыном и воспользоваться случаем возложить на Габриэль венец добропорядочности и чистоты. Он преподнес ей сеньорию де Монсо, даровав ей титул маркизы.
Габриэль д’Эстре (1573–1599) – герцогиня де Бофор и де Вернэй, маркиза де Монсо, официальная фаворитка короля Генриха IV Великого
Значительный доход де Монсо тратился на роскошные празднества, которые Габриэль устраивала для короля и своих друзей. Фаворитка по своему вкусу выбрала это чудесное поместье с постройками эпохи Возрождения и итальянскими садами, расположенное в двух лье от Мо. Особое внимание она уделила убранству комнаты, которая служила им с королем любовным гнездышком. В эпоху Генриха IV чрезмерная роскошь была редкостью, здесь же царило изобилие. Матрацы обтягивал белый атлас, а подушки украшали серебряные вышитые вензели из переплетенных букв Н и G. На кровати под балдахином с пологом из желтого бархата лежало покрывало из шелковой узорчатой ткани цвета крамуази[34] с золотыми полосами. Большой зал, где Генрих принял герцога Майенского, специально в честь этого приема, организованного Габриэль для примирения короля и герцога, был украшен серией брюссельских гобеленов, изображавших подвиги Геракла, историю Кира и развлечения Генриха III. Гулявших по саду манили тенистые беседки, и «часто рощи оживали»: во время праздников музыканты, пастухи, пастушки и полевые божества танцевали здесь под звуки пасторалей. Завтраки, обеды и ужины в Монсо превращались в пиршества, галереи замка частенько становились театральными подмостками, а по вечерам в парке загорались потешные огни. Изысканное обрамление, достойное королевы, свидетельствовало о хорошем вкусе фаворитки, создававшей для своего возлюбленного элегантную атмосферу роскоши. Но крупные работы, предпринятые новой маркизой, дабы сделать свою резиденцию соответствующей королю, вызвали самую бурную реакцию. Габриэль обвиняли в расточении государственных средств для устройства борделя:
Ведь в Париже на самом деле царила тогда страшная нужда, а дороги были забиты нищими. Но король и его возлюбленная могли предаваться своим забавам в роскошной и изысканной обстановке, где Генрих чувствовал себя просто превосходно.
Теперь Габриэль обладала официальным положением, она была свободна и обрела законного ребенка от короля, который к тому же не имел других детей. Природа не наградила ее выдающимся умом, зато она проявляла большую осмотрительность, и Генрих частенько обращался к ней за советом и следовал ее наставлениям. Она употребляла все силы своего обаяния и привлекательности для уничтожения последних барьеров между королем и руководителями Лиги. Не пренебрегая ничем, чтобы склонить на свою сторону Гизов, она с почетом принимала в Монсо мадам де Гиз и мадемуазель де Монпансье, надеясь с их помощью привлечь де Майена, расточала им комплименты и похвалы, была к ним так нежна, что де Майен в итоге поддался. Примирение состоялось 31 января 1596 года в Монсо, и во многом благодаря Габриэль. Тем не менее положительно ее заслуги оценивались далеко не всегда, и ее преследовали публичные выражения злобы, при любой неудаче отравлявшие ей существование. 21 апреля 1596 года Кале попал в руки испанцев, которыми командовал кардинал Австрийский. Тотчас же Генриха обвинили в том, что в наслаждениях он утратил бдительность, а Габриэль обессилила храброго воина, который в ее объятиях позабыл о государственных делах и внешних угрозах. Появились и быстро распространились пасквили, песенки и катрены, большей частью непристойные и беспощадные к фаворитке, свидетельством чему служит самое безобидное из этих стихотворений:
Стыдливость совсем не была в духе того времени, и Генрих лишь смеялся, когда дом Габриэль дерзко величали «борделем», продолжая осыпать своими ласками возлюбленную и привязываясь к ней все больше и больше. Она же щедро удовлетворяла его желание иметь детей. В 1596 году она произвела на свет девочку, которую крестили с королевской пышностью, и король узаконил ее. В 1598 году у них родился сын Александр, и тоже в свою очередь был признан сыном Франции. В благодарность за такое плодородие, наполнявшее радостью отцовское сердце, на семью д’Эстре посыпались милости. Папенька Габриэль стал называться генералом-фельдцейхмейстером от артиллерии, а для фаворитки король превратил графство Бофор в герцогство с достоинством пэрства, отныне Габриэль включила его название в свой титул и передала своему сыну герцогство Вандомское, достояние дома Бурбонов. Однако Габриэль занималась не только тем, что дарила королю потомство, ее гражданская доблесть намного ценнее плодовитости ее чрева. Одна из ее наиболее ярких заслуг заключается в том, что именно она подвигла двор и окружение короля к веротерпимости, к примирению протестантов и католиков, обеспечив своему августейшему возлюбленному возможность ратифицировать Нантский эдикт. Кроме того, в 1598 году она уже не просто предмет наслаждений, украшение двора и наложница короля. Часто она выступала третейским судьей между Генрихом и послами зарубежных стран, министры консультировались с ней, и она нередко присутствовала на заседаниях Совета, где Генрих, склонный к вольностям даже при решении важных дел, публично приставал к ней с поцелуями. Нравы все еще были достаточно просты, и шалости короля не портили его репутации. Одни лицемеры и фанатичные ханжи бросали обвинения августейшим проявлениям доброго здоровья. Все эти знаки взаимной любви, предоставленные фаворитке права, публичные почести, уважение – проявлялись повсюду. Но истинное положение короля, его неясное преемство и откровения приближенных – все это давало повод для размышлений. Проект брака между Генрихом IV и Габриэль служил темой для обсуждения в самых широких кругах. «В то время, – писал Матье Марэ, – герцогиня де Бофор надеялась стать королевой Франции, ибо она властвовала над сердцем государя». Президент парламента Грулар, с которым советовался Генрих и которого Габриэль безуспешно пыталась привлечь на свою сторону, как-то с отвращением заметил по этому поводу: «Совершенно очевидно, что королю на роду написано обвенчаться с ней в первое же воскресенье после Пасхи. – И, указывая на все помехи на пути исполнения этого проекта, он добавил: – Страсть Генриха так сильна, а его намерение сформулировано так ясно, что он готов преодолеть любые трудности, которые встанут перед истинными подданными его величества, с их бесконечными страхами и великой скорбью»[35]. Надежды Габриэль нельзя назвать беспочвенными. Выбор короля казался окончательным, и иностранные наблюдатели, в основном итальянцы, пытавшиеся нападать на этот проект, который был совсем не в интересах ни папы, ни герцога Тосканского, рассматривали его как решенный. Высшее общество воздавало фаворитке королевские почести, а Парижский парламент посылал к ней делегации, как к государыне. Наконец, король предоставил в ее распоряжение апартаменты королев в Лувре, и Габриэль получила право на церемонию утреннего пробуждения, когда самые знатные придворные дамы подносили ей сорочку.
Если у Габриэль больше не обнаруживалось поводов сомневаться в намерениях короля, то того же нельзя сказать об историке, который, зная искренность Генриха IV, не смог бы воздержаться от некоторых смущающих наблюдений. Прежде всего, они касались личности Беарнца, для которого обещания значили мало, ведь чтобы завоевать или сохранить красавицу, он всегда без колебаний предлагал ей свою руку. Подобные предложения он делал и Коризанде, а позднее и Генриетте д’Антраг. Все же в случае с Габриэль он зашел гораздо дальше, чтобы это осталось простой уловкой соблазнителя. Он открыто обсуждал этот вопрос с Груларом, со своими министрами, особенно с Сюлли, который, если ему верить, пытался отклонить короля от этого проекта, не ожидая от него ничего, кроме проблем. Наконец 2 мая 1599 года Генрих, немного поколебавшись, представил Габриэль двору как будущую королеву Франции: в этот день он надел ей на палец особый перстень. Этот перстень он сам получил в день своей коронации, как бы символически венчаясь с Францией.
Генри IV Свободный и Габриэль д’ Эстре
У фаворитки, безусловно, существовало много врагов, действовавших в тени, ибо открытая борьба была для них затруднительна. Кроме дружбы короля, она могла рассчитывать на влиятельных друзей, которые могли поддержать Генриха в его желании – Лотарингские принцы, канцлер де Шеверни, Брюлар де Силлери, маршал де Бирон. К тому же фаворитке очень не хотелось возвращать свои обширные земли: она владела Бретанью именем своего сына Цезаря и Пикардией – именем своих родителей. Партия была далека от завершения, к тому же основные препятствия исходили от инстанции, которую нельзя было обойти, ибо только она одна могла аннулировать брак короля с королевой Марго, что было совершенно необходимо для вступления в новый союз, – папский престол. Папа Климент VIII, флорентиец по происхождению, остановился на том же решении, что и великий герцог Тосканский, то есть на кандидатуре Марии Медичи. Тот и другой содержали при французском дворе собственных дипломатов и шпионов, обязанных информировать своих хозяев и склонять Генриха к этому столь желанному для их покровителей браку. Несмотря на все, Генрих и Габриэль надеялись добиться аннулирования предыдущего брака и ускоряли приготовления – новый брак был уже предрешен. Королева Марго была готова к разводу, и, хотя король требовал от нее уступить свое место той, кого она называла не иначе как «сладкая потаскушка», ей пришлось согласиться ради предложенных выгод: резиденция в Париже, допущенность ко двору и сохранение титула королевы, уплата ее долгов и княжеская дотация.
Все складывалось словно в сказке про фею: впервые в истории король собирался жениться на своей пастушке в тот момент, когда она готовилась снова сделать его отцом. Но внезапно, на Пасху, прекрасная мечта обернулась трагедией. Габриэль скоропостижно скончалась. Народ суеверно усмотрел в этом руку дьявола, с которым фаворитка подписала пакт, чтобы женить на себе французского короля. Что до Генриха, то скорбь его была безмерна. Он приказал похоронить Габриэль как принцессу крови и возродить старый обычай, которому следовали только при погребении супруги короля Франции. Слишком разложившееся, чтобы быть выставленным, тело положили в гроб, но из воска изготовили «воспоминание» – манекен, который и поместили на пышную кровать, обрядив в пурпурное платье и вуаль из белого атласа. В ногах кровати стояли два вооруженных герольда, а восемь монахов читали молитвы по усопшей. В течение трех дней знать, послы и простые парижане могли проститься с умершей. В часы приема пищи ее столовый прибор ставился возле ее изголовья, и эта церемония повторялась дважды в день, как будто она была жива: дворецкий, хлебодары, кравчие и стольники прислуживали ей после того, как священник прочитал молитву, освящая пищу. В канун церковного отпевания двадцать три глашатая Парижа обошли город, объявляя о церемонии, которая должна была состояться в Сен-Жермен л’Оксеруа. На следующий день, выйдя из церкви, траурное шествие тронулось к месту погребения. Впереди двигался эскорт из пажей и гвардейцев короля, далее следовал двор: мужчины верхом, дамы в каретах. Габриэль препроводили в Сен-Дени, где состоялась еще одна церемония. Генрих все же не осмелился предать свою возлюбленную земле в королевском склепе. Ее доставили в аббатство поблизости от Монсо. Как на похоронах королевы, присутствовавшие послы и члены парламента выражали свое соболезнование глубоко опечаленному государю. В течение восьми дней король не снимал черный траур, такого не удостаивались даже королевы, затем в течение трех месяцев король и весь двор одевались в традиционный фиолетовый траур. А потом у короля появилась новая возлюбленная, и ей понадобилось совсем немного времени, чтобы заставить его забыть ту, которая чуть не стала королевой. На следующий год король женился на Марии Медичи, а предварительно, к общему удовлетворению, было провозглашено полное аннулирование его первого брака.
Не в первый раз за время Новой истории каноническое решение признавало недействительным брак короля. Чтобы из политических соображений жениться на Анне Бретонской, Людовику XII пришлось добиваться аннулирования его предыдущего брака с Жанной Французской. Аргументы, приводимые в подобных случаях, не слишком отличались от тех, что высказывали казуисты ради расторжения союза Генриха IV и Марго: принуждение извне (мать и брат вынудили Марго подчиниться своей воле, несмотря на ее отвращение), кровное родство, при котором запрещено вступать в брак, отягченное духовным родством (отец Марго приходился Генриху крестным отцом).
Таким образом, основатель династии Бурбонов, человек своеобразный и романтический, чьи подвиги по части женщин способны удивлять до сих пор, не боялся заводить особые отношения и вводить изменения в делах матримониальных. Существовали прецеденты развода, но чтобы жениться на своей любовнице – такого еще не случалось. Если бы он осуществил задуманное, как тогда сложилась бы судьба Франции? Кто из его сыновей, из тех, кого он объявил законными, или рожденных в законном браке, стал бы его несомненным преемником? И не были бы логическим итогом его столь взыскательной страсти, которую, к счастью Генриха IV, прервала смерть, бесконечные распри, а возможно и гражданская война? Но Мария родила Людовика XIII и тем упрочила династию.
Глава третья
Смертные и богини
Обычное потворство королевским прихотям, грация и обходительность фавориток, умиление перед любовными излияниями молодого красавца-короля – все это не могло скрыть тривиальности королевских постельных отношений, и его возлюбленная часто становилась мишенью для памфлетистов. В один прекрасный день, рано или поздно, появлялись произведения, изукрашенные разнообразными подтверждениями распутства, где под оскорбительными заголовками изобличались бесстыдство, сластолюбие и похоть фаворитки, либо на нее впрямую ставилось позорное клеймо, как это случилось с Габриэль д’Эстре, которую почетно титуловали «герцогиней Срам». К обвинениям, затрагивавшим честь, от которых они не имели возможности достойно защититься, добавлялись другие, не всегда обоснованные. Чаще всего темой пересудов становились их непорядочность и вредоносность. Корыстные и жадные, именно они повинны в расточительности, приводившей к разорению короля и его подданных. Дурные советницы, они отвлекали короля от его обязанностей, расслабляли его волю, своим коварством вводили в заблуждение. Словом, они являлись истинным бедствием для Франции. Но с другой стороны, льстецы – а их было множество: поэты и художники, домогавшиеся покровительства королевских фавориток, попрошайки, надеявшиеся на милость, или просто поклонники красивых женщин, записавшиеся им в друзья, – порой необдуманно и неблагоразумно восторгались более или менее подлинными достоинствами тех, кого они объявляли своим кумиром. Своеобразное недоразумение: эти прекрасные создания большей частью не заслуживали ни излишних почестей от своих почитателей, ни крайнего бесчестья, какое подчас обрушивалось на них.
Между тем если клевета, как известно, всегда оставляет следы, то с другой стороны историки, современники событий, весьма чувствительные к божественной природе монарха и всему тому, что относится к ней, порой без колебаний облекали королевскую пассию флером религиозной таинственности, которая, будучи не особенно ортодоксально христианского толка, тем не менее несла на себе отпечаток мистицизма и сакральности. Соблазн оказывался слишком велик, и прозаическое совокупление быстро преобразовывалось в объятия мифических героев, а мирская любовь с корыстными интересами уподоблялась отношениям богов и богинь. Король – святой и чудотворец – воспарял в своей магической ипостаси над человеческим существованием. Христианская символика; святость блистательного династического избранника (например, в лице Людовика IX, очищавшая королевскую породу); теология, делавшая государя помазанником Божьим и его священным наместником; чуть ли не литургические ритуалы, сопровождавшие каждое его движение и основные события жизни, – все было направлено на то, чтобы превознести богоявленческую природу и небесное происхождение монарха, в течение своего правления становившегося объектом поклонения верноподданных. Эпоха Ренессанса, которой так нравилась античная мифология, добавила к христианским верованиям чувственные аллегории возрожденного язычества. Наделенный сверхъестественной доблестью, король удостаивался постели с богиней. И теперь из простой женщины, которая не в состоянии удовлетворить короля, его возлюбленная перевоплощалась в божество, а их поцелуи знаменовали соединение олимпийцев. Такое мифологизированное возвышение земного совокупления, введенное при Генрихе II, свидетельствует о коренных изменениях королевской символики и в конечном итоге приводит к уподоблению монарха оплодотворяющему Солнцу, изливающему свет всему миру.
Диана де Пуатье в мастерской Жана Гужона
Превращение мужчины и женщины в героическую божественную пару было бы невозможно без атмосферы мифологии, в эпоху Возрождения населившей землю наядами, нимфами и богами с благоуханными и совершенными человеческими телами, которые наводняли литературу, искусство и питали воображение. Наиболее полное выражение эта тенденция нашла в развитии учений и удивительных мировоззрений, основанных на чудесах и волшебстве. Элегантная, честолюбивая и ловкая женщина вполне могла извлечь пользу из столь благоприятного случая для воплощения сказки в жизнь, воспользовавшись химерической манией современников к собственной выгоде. Невероятно искусная во всем Диана де Пуатье охотно прибегала ко множеству уловок и интриг, демонстрируя потрясающую изобретательность, весьма воодушевлявшую ее возлюбленного Генриха II, который, как известно, обожал рыцарские романы и античные мифы.
Диана де Пуатье отличалась редкостным честолюбием и обладала несгибаемой силой воли. Ее характер – удивительное переплетение алчности со скаредностью – странным образом контрастирует с изящной легендой о ней, имевшей большой успех: в «навеянной» современникам легенде она представлялась богиней, сошедшей с Олимпа, дабы очаровать принца неземной красотой и предложить ему свою возвышенную мудрость. Такая идеализация тривиальной роли встретила широкую поддержку поэтов, художников и знатоков придворной жизни, настоящих мастеров лести, чей корыстный промысел не отступал ни перед какими препятствиями.
Все поражало неповторимостью в этой великой актрисе, превратившейся в законодательницу мистификаций. Ей помогала сама природа, сохранив ее свежесть в том возрасте, когда другие сверстницы давно вынуждены отказаться от любовных услад. Она же продолжала оставаться сияюще прекрасной. Когда двадцатилетний дофин Генрих пленился этой очаровательной сорокалетней женщиной, трон еще занимал Франциск I. Двор, где Диана состояла фрейлиной при королеве, не отличался ни строгостью нравов, ни целомудрием. Удовольствия сменялись удовольствиями, сам Франциск I подавал пример царившим там вольным нравам. Он с готовностью щеголял своей любовницей, герцогиней д’Этамп, которая – вот ирония судьбы – была на десять лет моложе фаворитки дофина. Питая пристрастие к рыцарским подвигам, с головой, набитой образами куртуазной любви, легендарными любовниками, неприступными дамами и их платоническими рыцарями, которые совершали подвиги во имя избранницы своего сердца, Генрих осуждал дебоши собственного отца и под руководством Дианы вел войну с его влиятельной дамой. У обоих имелись конкретные причины ее опасаться: эта выскочка своими интригами добилась отставки коннетабля де Монморанси, их друга и главной опоры при дворе.
Окружение Генриха неизменно подчеркивало контраст между эпической добродетелью дофина и разнузданностью короля, между скромной стыдливостью Дианы и похотливым бесстыдством герцогини д’Этамп. Мифология придавала этим противопоставлениям всю мощь античной символики. Диану де Пуатье сравнивали с Дианой-Артемидой, непорочной богиней, изгонявшей зло, а герцогиня д’Этамп, наделенная чертами Венеры, олицетворяла сладострастие и плотскую чувственность. Состоявшие на жалованье у дофина песнопевцы изощрялись на эту тему, и один из них, Франсуа Абер (после восшествия Генриха II на престол он сделался его официальным придворным поэтом) в 1545 году выдумал аллегорию, которая через несколько лет получила распространение, дополнилась и сделалась крайне необходима в устремлениях той, которая, сознавая свою ответственность, превратилась в героиню ею же созданного мифа и ради успеха этого мифа не пренебрегала ничем. Творение придворного поэта Абера соединяло в себе несколько жанров: более или менее клеветнический памфлет против возлюбленной старого короля, элегическая апология назидательной красоты будущей монархии, а также пророческое провозглашение пришествия божественной мудрости и скорое завершение правления Франциска I:
Приведенное стихотворение – не более чем черновой набросок идеи, которая со временем будет отшлифована и усовершенствована, восхваления и превозношения фаворитки, провозглашения ее небесным явлением. Фаворитка сама вдохновенно культивировала эту идею, широко используя смуты, корысть и интеллектуальные запросы эпохи. Гениальная выдумка отнюдь не была грубоватой шуткой, и если не рассматривать ее как меру степени доверия со стороны публики, то, во всяком случае, ее можно расценить как свидетельство изобретательности тех, кто доступными им средствами распространяли феерию спектакля, где алхимией красноречия, волшебной сказкой живая богиня – наставница нового короля – сулила ему божественные ласки и неземное блаженство.
Когда в 1547 году умер Франциск I, Генриху II исполнилось двадцать восемь лет, а его возлюбленная Диана де Пуатье приближалась к своему пятидесятилетию. Это походило на чудо; однако богатая и яркая натура, привычка принимать холодные ванны, активный образ жизни и здоровье великой Дианы-охотницы в какой-то мере объясняют, почему ей удалось так сохранить, несмотря на возраст, всю прелесть молодости, живость, свежесть и обольстительность, которые удерживали Генриха в течение всей его жизни в плену этой непреодолимой страсти. До встречи с дофином в 1538 году Диана вела при французском дворе неприметную жизнь добродетельной дамы из свиты королевы. Выданная в пятнадцать лет замуж за старика, Луи де Брезе, великого сенешаля Нормандии, оставившего ее вдовой в 1531, она тихо и благонравно жила в доме Элеоноры Австрийской, второй жены Франциска I, и слухи о том, что она являлась наложницей короля-волокиты, по всей видимости, весьма спорны. Соленые шутки Брантома и романтическая прихоть Виктора Гюго во многом способствовали укреплению малоправдоподобного мнения, основанного лишь на поэтической вольности. Но сказки, особенно если они хорошо поданы, имеют долгую жизнь. Словом, вот как обстояло дело. Скомпрометировавший себя в заговоре коннетабля де Бурбона, отец Дианы де Пуатье был приговорен к смерти. Чтобы спасти родителя от эшафота, его дочь отдалась Франциску I, а тот в награду помиловал несчастного. Отец Дианы, если верить Брантому, воскликнул при этом: «Да хранит Бог прекрасную задницу моей дочери, которая сослужила мне такую хорошую службу». Виктор Гюго тешился этой историей. В его романе «Король забавляется» Диана выведена девственницей, и именно свое целомудрие она с готовностью предлагает королю. В действительности этой невинной девушке в то время было двадцать семь лет, и она уже двенадцать лет жила с мужем, и именно ее муж, Луи де Брезе, добился пощады для своего тестя. Она долго оставалась добродетельной вдовой, и ее близость с Генрихом продолжительное время ограничивалась восхищенным почитанием со стороны дофина, а Диана магически подчинила Генриха в духовной сфере и в быту. Это руководство имело счастливое продолжение. Угрюмый, по мнению света, принц настолько благоговейно относился к этой даме, захватившей все его мысли, что покинул свою жену, Екатерину Медичи, и рисковал остаться без наследника. Диана уговаривала его со всей убедительностью, которую могла вложить в свои настоятельные просьбы, вспомнить о супружеских обязанностях, и так на свет появился Франциск II. Эта роль гордой и осторожной наперсницы, бескорыстной и великодушной советчицы не позволяла обнаружить ни преступных связей, ни дурных намерений у добропорядочной служанки, каковой выставляла себя Диана. Она хотела, чтобы в обществе ее считали добрым гением молодой четы, авторитетной наставницей и безупречной воспитательницей будущего государя. Без сомнения, верно, что долгое время она сопротивлялась настойчивым домогательствам влюбленного юноши. Но рыцарское отношение не предписывает плотского воздержания, и он жаждал более конкретного удовлетворения. Красавица уступила ему, когда, еще в бытность свою дофином, Генрих гостил у своего друга Монморанси в великолепном замке д’Экуэн, который коннетабль недавно выстроил, чтобы проводить там свой досуг, вызванный отставкой при дворе. В изящной поэме, адресованной возлюбленному, Диана воспела страсть, покорившую женщину не первой молодости:
Но прекрасная Диана-охотница слишком дорожила своей честью и идеальной репутацией, чтобы смириться с малейшим позором, и поэтому двое любовников умело скрывали свои отношения, напустив столько тумана и обратив все в такую мистификацию, что многие в течение долгого времени продолжали считать их отношения целомудренными и платоническими. Венецианский посол не сомневался в этом.
Купание Дианы. На заднем плане – Генрих II (на коне). Картина написана к бракосочетанию дофина Франциска (II), но посвящена Диане Пуатье
«Принцу двадцать восемь лет, – писал он Светлейшей Республике, – он совершенно не питает склонности к женщинам, своя его вполне устраивает. Для беседы он предпочитает общество вдовы сенешаля Нормандии (Диану де Пуатье), сорока восьми лет. Он испытывает к ней истинную нежность, но полагают, что их отношения лишены сладострастия, как отношения матери и сына. Говорят, эта дама наставляет, направляет и консультирует господина дофина, именно она вдохновляет его на все достойные поступки, и ее участие имеет поразительный эффект»[37]. Придя к власти, Генрих II позволил возлюбленной осуществлять полный контроль над делами королевства. Никогда в истории этой монархии никакой фаворитке не удавалось достичь обольщением или авторитетом такого абсолютного и эффективного воздействия на особу короля, а тем более убедить иностранных государей в своем всемогуществе. Послы адресовали ей свою корреспонденцию, и она переписывалась с самим папой. Король ничего не предпринимал, не посоветовавшись с ней. На самом деле она была орудием в руках соперничавших между собой из-за расположения Генриха группировок, но ловко лавировала между ними, покидая одну, блокируясь с другой, следуя только собственной выгоде, стремясь сохранить под своим контролем решения короля и не утратить его доверия. Как только Генрих стал королем, он вспомнил своих старых друзей и повелел вверить Монморанси высший государственный пост. Диана не возражала против такого решения, ибо выбор этого человека наилучшим образом соответствовал ее собственным интересам, и она поддерживала коннетабля – он не внушал ей опасений. Однако вскоре она решила, что Монморанси забрал слишком большую власть и недостаточно считается с ее мнением. Она попыталась создать для него конкурента. Лотарингский дом пользовался расположением короля и благоволил к ней. Она добилась назначения кардинала Шарля Лотарингского на пост главы личного королевского Совета, а чтобы узы признательности стали еще крепче, выдала свою младшую дочь, Луизу де Брезе, за Клода Лотарингского, герцога Майенского. В то время она еще не стала абсолютной хозяйкой желаний короля, потому что, несмотря на ее просьбы, Генрих отказался ввести де Майена в свой Совет. Но ей удалось получить удовлетворение в другом, добившись для своего второго зятя, Робера де Ла Марка, должности маршала Франции. Ее чарующее обаяние, сноровка, весомые доказательства монаршего внимания, а Генрих на них не скупился, каждый день доставляли ей новые симпатии, и число ее приверженцев возрастало. Одним из самых знатных ее сторонников стал кардинал дю Белле, глава Священной Коллегии (собора кардиналов), не преминувший расхвалить фаворитку папе. Павел III также отнесся к ней приветливо, хвалил и рекомендовал нунцию пожелать ей счастья за «ее набожность, благочестие и выдающиеся услуги, которые она оказала Святому Престолу при французском королевском дворе»[38]. Тем не менее не все одинаково относились к абсолютной власти, которой Диана при поддержке Лотарингского дома обладала практически безраздельно. Посол Козимо Медичи в Париже считал ее влияние фактом прискорбным и гибельным. «Не следует, – писал он, – выдавать черное за белое в отношении высокого положения и всемогущества этой женщины. Она ведет себя таким образом, что нам остается лишь сожалеть о мадам д’Этамп»[39]. Монморанси также имел все основания сетовать на свою судьбу. Его влияние уменьшалось пропорционально возрастанию доверия к Лотарингскому дому и ближайшему окружению. Монморанси замыслил интригу, чтобы избавиться от Дианы и ее сторонников, а себе вернуть доверие короля. Дело касалось одной из придворных комбинаций, этих малых дворцовых революций, в ходе которых ловким людям с помощью женщин, всегда соглашавшихся в них участвовать, удавалось подчинить короля своей воле и добиться его благоволения. При дворе находилась одна очень красивая молодая женщина, Мери Флеминг, гувернантка Марии Стюарт, маленькой шотландской королевы, которая воспитывалась при французском дворе и должна была стать женой будущего Франциска II. Монморанси без труда убедил Мери соблазнить короля, следствием чего стала краткая галантная связь между ними; для ее пресечения Диане пришлось употребить всю свою волю и хватку, воздающую честь ее таланту. Монморанси проиграл, а Диана вновь вернула утраченные позиции. Начиная с 1550 года она заправляла министерствами как великий всевластный визирь, ведала назначениями, смещениями и вообще всеми делами, словно государственный премьер-министр. Она утвердила нового казначея л’Епарня, полностью ей преданного. Когда она сочла, что хранитель печати[40] Франсуа Оливье выказывает недостаточное усердие и нерешительность, она поставила на его место Жана Бертрана, верного человека, на которого могла положиться. Все ей удавалось.
В наши задачи не входит подробное рассмотрение дальнейшего роста влияния этой женщины, действовавшей с неизменной ловкостью вплоть до трагической смерти короля. Следует напомнить, что ее влияние не ограничивалось только внутренней политикой, но распространилось буквально на все, в том числе на международные отношения. Невольно оказавшись втянутой в войну, угрожавшую ее землям, зависимым от Лотарингского дома, после поражения под Сен-Кантеном она сблизилась с Монморанси и партией мира. Папа, став отныне миролюбивым, не преминул привлечь ее на свою сторону, он обнадеживал Диану тысячью способов, елейно соблазнял, умоляя употребить на Генриха II все ее влияние. «Это ваша обязанность, возлюбленная дочь наша, – писал он ей, – всеми силами поддерживать христианнейшего короля в предначертанном Нами деле»[41]. Подгоняемая святым отцом и Монморанси, Диана посоветовала Генриху подписать Като-Камбрезийский мир (3 апреля 1559 года), благополучно завершивший итальянские походы, которые за шестьдесят лет доставили столько горя. Этот мир упрочил границы на севере и на востоке и закрепил за Францией Кале и Три Епископства[42]. Этот мир не был делом рук ни Лотарингского дома, ни Екатерины Медичи, с сожалением наблюдавшей за исчезновением всякой надежды на покорение Италии. Однако королева отомстила Диане жестокими словами, разглашенными герцогом Феррарским, Альваротто. Застав однажды Екатерину с книгой в руках, фаворитка с улыбкой спросила ее, что она читает. Высокомерная королева сухо ответила: «Я читаю историю Франции и нахожу неоспоримые свидетельства того, что в этой стране блудницы всегда управляли делами королей».
Власть Дианы де Пуатье над Генрихом II проявлялась также и в той области, где ее вмешательство было неуместно и где оно возымело пагубные последствия. Она открыто спекулировала религиозной ортодоксией короля, внушая ему ненависть к протестантам, побуждая преследовать их – с постыдной целью обогатиться за счет ограбления. Естественно, папство оказало ей поддержку в этом направлении, и нунций с восхищением писал: «Мадам герцогиня де Валентинуа (такой титул носила Диана) при этом дворе много содействует делам религии и Святой Римской церкви. Она ведет ожесточенную борьбу против вероотступников и прилагает все силы, чтобы они понесли кару и наказание за свои грехи». Это заметное рвение и фанатичные гонения объяснялись недостойной причиной. Алчность гораздо в большей степени, нежели благочестие, толкала ее на неистовства против гугенотов. Аппетиты Дианы были огромны, ее жадность не отступала ни перед какими низостями. Не удовлетворяясь получением от короля роскошных подарков, замка Шенонсо, великолепного поместья Анет, ненасытная герцогиня де Валентинуа присвоила себе с беспримерной алчностью все конфискованные земли осужденных протестантов и стала самым богатым частным лицом в королевстве. После смерти Генриха, последовавшей в 1559 году и ознаменовавшей конец и ее правления, и ее амбиций, ей удалось удержать свою огромную собственность, за исключением замка Шенонсо (впрочем, за него она получила достойную компенсацию). Ей минуло уже шестьдесят лет, но она ничуть не утратила своей красоты и поразительной молодости, сохранив ее до конца жизни. Она умерла в результате падения с лошади в возрасте шестидесяти шести лет. Брантом видел Диану за несколько месяцев до смерти и поразился ее удивительной красоте, которая, по его словам, «не встречает такого бесчувственного сердца, чтобы оно осталось равнодушным». Она была «столь же прекрасна лицом, столь же свежа и привлекательна, как в тридцать лет: она пользовалась любовью и преклонением одного из наиболее великих и доблестных королей этого мира. Я могу сказать откровенно, не нанеся ущерба красоте этой дамы: ведь все дамы, почтенные любовью великих королей, отмечены совершенством, которое почиет в них и заставляет их любить. Воистину, красота, дарованная небесами, не изливается на полубогинь»[43]. Совершенство, небесная красота, божественность… Язык Брантома бессознательно рисует аллегорические образы, вписанные Генрихом и Дианой в полумирскую, полусвященную легенду, которая усилиями облеченных их доверием поэтов и художников попыталась выступить «посредницей» между светским и духовным миром. Ибо великие усилия гордой фаворитки и ее рыцарственного обожателя привели к созданию особой мифологии, которая, сохраняя многие двусмысленности, сакрализовывала образ королевской любовницы и тем самым ускоряла процесс героизации короля и способствовала почти что богоявленческому возвеличиванию его персоны.
Поместье Дианы Пуатье – замок Ане, в котором она провела последние годы жизни. Наследство ее мужа Луи де Брезе
Разумеется, небесные светила, особенно солнце, издавна, по крайней мере со времен Карла V, ассоциировались с божественным характером королевской власти, что вызвало появление особой символики и метафор, обогативших образ монархии. Но лишь при Людовике XIV произошла полная идентификация мира небесных светил и местной божественности славного монарха. Между тем Диана де Пуатье и Генрих II своей идиллией, перемещенной в обожествленный мир любви героя и его небесной возлюбленной, установили тот фундамент, на каком впоследствии выросло здание божественного королевского апофеоза. Диана, возведенная в ранг бесстрашной богини из высшей иерархии Олимпа, не только доставляла своему царственному любовнику райское блаженство, но подняла его к небесам, наделила своей мудростью и позволила разделить сияние и блеск божественного разума. Диана превыше всего дорожила собственной красотой, считая себя совершеннейшей из дочерей Евы. В своем имении и святилище Анет она царила над возвышенными душами и над очарованным королем под звуки лиры Аполлона – созидательница сияющего и духовно возрожденного общества, освобожденного от злых сил, где торжествуют справедливость и мир.
С момента вступления на трон Генриха II такая аллегорическая конструкция быстро заняла достойное место в спектакле, где продуманные мизансцены призваны были удивить зрителей своим великолепием и взволновать намеками. Посещения королем своих добрых городов становились пышными торжествами, декорации и сценарии которых подчинялись строгим правилам, и именно они позволили придать куртизанке атрибуты божества и превратить эту неоднозначную фигуру в Диану-небожительницу, чувственную Диану, разделившую с королем и ложе, и власть. Такое уподобление богине в наибольшей степени проявилось в Лионских торжествах, где затейливое представление воспроизводило лесные забавы божественной Дианы-охотницы, в его чертах уже без труда можно угадать смелое предвосхищение той легенды, которую позднее Анет и Фонтенбло восславят в дерзких и незабвенных деяниях. Когда 23 сентября 1548 года король вступил в Лион, его встречали спектаклем, наполненным изобилием символов, двусмысленно приобщавших королевскую славу к олимпийскому величию его возлюбленной, причем она объявлялась покровительницей короля, королевы и королевских детей, что нанесло глубокую обиду королеве. Вершину большого обелиска, установленного в честь этого события, венчал лунный месяц, символ Дианы, а по бокам его красовались изображения, среди которых выделялись королевский девиз, большой лук бирюзового цвета и переплетенный вензель Дианы и Генриха (две буквы D, справа и слева сомкнувшиеся с буквой Н), который мог сойти и за две буквы С, окаймляющие букву Н, – выражение почтения достоинствам Екатерины (Catherine) Медичи. Из леса вокруг обелиска внезапно появились нимфы под предводительством Дианы-охотницы, которая на черно-белых поводках (цвета Дианы де Пуатье) вела борзых собак. Богиня пожаловала королю льва, символизирующего город, что скорее говорило не о подчинении Лиона, а о великодушии и всемогуществе богини. Это был понятный символ, элегантная пропаганда, благоприятный образ как для короля, отмеченного благосклонностью небесного владычества, так и для фаворитки, прикрывавшей распутство и честолюбие маской невинности богини-охотницы и, соединяя язычество и христианскую набожность, выступавшей также в роли Девы Марии, охотящейся за Злом, монстрами, грехами и ересью. Однако, по сравнению со свидетельствами более позднего времени, повествующими о чистых источниках бьющего ключом фонтана Дианы и теургиях[44] замка Анет, триумфальное вступление в Лион было лишь первым шагом этой «богини», пока еще неопытной и не достигшей совершенства. Анет, построенный Филибертом Делормом и расписанный Гужоном и Челлини, – это больше, чем просто замок, это воплощение триумфа, храм, воздвигнутый для божества королевской султанши, дабы дать приют ее наслаждениям и восславить ее священные таинства. В бальном зале Фонтенбло Приматиччо и Никколо дель-Аббат, развивая образ прекрасной охотницы, пленившей царственного оленя, обратились к теме Дианы-повелительницы вселенной, преследующей зло благой богини, рассудительной и мудрой, тонкой наставницы своего возлюбленного – справедливого короля.
Король-солнце и его возлюбленная-луна, Феб и Диана, брат и сестра – до чего же доходил ее обман? Мы не доверяем поэтам – ни Ронсару, ни Маньи или Дю Белле, – что корыстная муза, невыразительная в их безвкусной лести, мало на что влияла, испытывала давление, вынужденно благодарила или нуждалась в покровительстве, и напрасно они толкуют о «божественной природе» Пуатье, «райском уголке Анете» и кротком существе, «сошедшем с небес». Без сомнения, французский народ не трогала эта пропаганда, ведь одобрить ее не могли ни его знание жизни, ни его нравы, и Диана де Пуатье была в народном сознании обычной королевской фавориткой, одним из неизбежных бедствий, к которым за долгое время все привыкли. Но что же тогда осталось? Диана и Генрих создали свой миф для двора, где их дерзость никого не удивила и не возмутила. Придворное общество, воспитанное на легендах и мифологии, было очаровано этими возвышенными образами, остроумными и замысловатыми построениями, иллюстрирующими его культуру и дух, в котором французское Возрождение развило тягу к волшебству, его увлечение античными иносказаниями и веру в гуманизм, провозгласивший человека равным богам. Но доставшиеся нам изуродованные и разрозненные шедевры Анета – это прекрасные свидетельства французского искусства XVI века. А миф о Диане, миф той же эпохи, оскудел и иссяк.
В XVIII веке королевские фаворитки все еще именовались богинями, и мадам де Помпадур, одной из последних их представительниц, также воздавались олимпийские почести. В век философии это была уже просто абстрактная риторика, лишенная символического смысла, и ее эротическое звучание заглушило то целомудренное вдохновение, которое некогда возвело в идеал непорочную наготу Дианы эпохи рыцарства (тем не менее весьма невоздержанной). Истинное наследие божественной четы Анета явилось на свет в XVII веке, в сверкающем храме королевской власти – в Версале, в характере Августа-Людовика-Солнце-Фараона-Геркулеса, обожествленного Великого Короля. Мифологическая аллегория возродилась в великих празднествах, которые Людовик XIV устраивал в честь своих возлюбленных и куртизанок, представая на них Геркулесом. Его приравнивали к Солнцу[45].
Глава четвертая
Королевское прелюбодеяние и церковь
В XVIII веке, при Людовике XV, моральные устои слабели и торжествовала распущенность. Чувствительные души проливали обильные слезы умиления над несчастьями Манон Леско и кавалера де Грие – достойной пары, которая, однако, не брезговала мошенничеством и проституцией. И вот парадокс: именно в это время наиболее строго осуждались любовные похождения короля, а его возлюбленным выносились самые жестокие приговоры. Но вовсе не добродетель служила главной причиной этих недостойных выступлений, исходивших из среды придворных и, особенно, из того круга, откуда преимущественно избирались королевские фавориты и фаворитки. Это представители нескольких десятков семейств, которые во дворце чувствовали себя запросто и не могли без неудовольствия и гнева смотреть, как из их рук ускользает та монополия, каковой они дорожили больше всех остальных своих привилегий. Обычно они прямо заявляли, что королевская наложница должна быть только из их среды, и с негодованием наблюдали, как Людовик XV лишает их такого замечательного преимущества. Сначала мадам де Помпадур, происходившая из среды финансистов, верховодила дамами света, вызывая у них зубовный скрежет. Но настоящий скандал разразился тогда, когда король отважился избрать весьма искушенную женщину: сблизившись с графиней Дюбарри, профессиональной и известной проституткой, он достойно наградил ее за сии истинные заслуги, соединив ее придворные функции с изрядными правами, чему не обрадовался никто. Подобный разрыв традиций представлялся нестерпимой провокацией светским дамам, и их многократно доказанное самоотвержение не могло примириться с таким жестоким поруганием. В придворной среде понятие о чести не имело ничего общего с вульгарными предрассудками. Совершённый с королем адюльтер отнюдь не казался актом тривиальной покорности, вроде распространенного когда-то права первой ночи, и рассматривался всеми как расширение дворянских обязанностей, в данном случае – женских, которые всё благородное сословие обязано было выполнять по отношению к своему государю. Благородные дамы гордились своими связями с королем, а напыщенная придворная речь возводила их в аристократическую прерогативу, разом вобравшую в себя понятие привилегии, остатки рыцарских идеалов и безотрадность неразделенных притязаний в жестоком соперничестве. Оно-то и являлось самой мощной пружиной, приводившей в движение жизнь двора. Возбуждая соперничество, утонченная логика всё переставляла местами, слова приобретали иные значения, прелюбодеяние трансформировалось в добродетель. На идею, что лишь светская дама способна овладеть сердцем короля, наложилось интересное убеждение: любовь короля по своей сути столь необыкновенна, что способна облагородить объект своих устремлений, освободить его от всякой вульгарности и наполнить благоуханием чистоты. Искусство поэтов и придворных, помноженное на лесть и почитание, самым непринужденным образом рифмовало понятия прелюбодеяния и целомудрия. Диану де Пуатье превозносили за обаяние и ум, а благодаря перу Оливье де Маньи она превратилась в гения-хранителя, под влиянием которого самые назидательные добродетели расцветали кругом, словно маргаритки:
Мари Жанна Бекю, по мужу графиня Дюбарри (1746–1793) – официальная фаворитка французского короля Людовика XV, внебрачная дочь сборщика податей Гомара де Вобернье
Поделиться книгой: