Жены и возлюбленные французских королей

Заключенный регентом союз с Англией, Голландией и Австрией беспокоил Испанию, так как оставлял мало надежды на удовлетворение испанских устремлений в Италии. В 1718 году война казалась неизбежной, и герцогиня дю Мен сочла момент подходящим, чтобы вместе с испанским послом подготовить интригу, получившую название «заговора Селемара». Я не собираюсь пересказывать подробности этого дела, о котором написаны романы и которое действительно носило романтический характер. Напомню лишь об участии Испании, об Альберони и его повелителе Филиппе V, предполагавших извлечь выгоду из тех затруднений, которые герцогиня дю Мен создавала для регента, восстанавливая против него общественное мнение и требуя созыва Генеральных Штатов для установления нового регентства, куда мог войти герцог дю Мен. Заговорщики сносились с Филиппом V, склонявшимся к тому, чтобы поддержать эти прекрасные планы. Но был ли подлинный заговор против регента? Шуму было много, но эффект незначителен: кроме герцогини дю Мен и посла Селемара, таких глупцов, кто бы решился ввязаться в эту затею с Испанией, не нашлось. Кроме того, в июле 1718 года информация о заговоре стала известна Станхопу в Англии и тотчас же передана Дюбуа, французскому министру иностранных дел, которому ничего не стоило уничтожить этот проект гражданской войны еще в зародыше: 13 декабря письма Селемара были перехвачены, герцог и герцогиня дю Мен арестованы. Этой скорее забавной, чем опасной затеей завершилась последняя вспышка борьбы бастардов за независимость, спровоцированная женщиной, куда герцог дю Мен позволил себя вовлечь, несомненно, против воли, только бы не гневить свою надменную жену.

После этого эпизода мятежи бастардов больше не возобновлялись. Обжегшись, Людовик XV принял необходимые меры к тому, чтобы не создавать благоприятных возможностей для подобных волнений. Много невероятных историй рассказывалось о любовницах Короля-Возлюбленного: ему приписывались мириады бастардов, из которых лишь некоторые были его действительными детьми. Но как-то мало говорилось о мудрости этого великого государя, без сомнения, самого умного из Бурбонов. Его проявлявшиеся многократно мудрость и огромная политическая интуиция не изменяли ему и тогда, когда он устраивал судьбы своих внебрачных детей, к чему он относился всегда очень серьезно, не выказывая, однако, пылких чувств и снисходительности своих предшественников, Генриха IV и Людовика XIV, жертвовавших государственными интересами в угоду своей любви и тщеславию. Людовик XV никогда не впадал в подобные крайности. Король, которого называли апатичным и спокойным, будучи, возможно, просто выше суеты, всегда демонстрировал изумительное чувство меры и уважение к государству. Он не допускал, чтобы его бастарды могли претендовать на что-либо, заботился о приличных условиях для них, но отказывался возвышать до такого положения, которое позволило бы им выступить против власти.

Людовик XV имел восемь внебрачных детей[63] – меньше, чем его предшественник, и меньше, чем Генрих IV. Далеко не тридцать или больше, что приписывали ему современники. Единственный из его детей, маркиз дю Люк, рожден от любовницы, возведенной в должность официальной фаворитки, – мадам де Винтимиль. Однако у Людовика XV были и другие «маленькие любовницы», которых он содержал в особом доме в Оленьем парке, в Версале. Единственным, кто унаследовал фамилию Бурбон, стал сын мадемуазель де Роман, продержавшейся недолгое время в большом фаворе. Маркиз дю Люк был провозглашен сыном г-на де Винтимиль, хотя его схожесть с королем, который прозвал его Полулюдовиком, не оставляла никаких сомнений относительно его настоящего отца. Остальные дети были приписаны выдуманным отцам, чьи имена часто недвусмысленно намекали на их блестящее происхождение: Ла Реаль (Королевский), Огюст (Август), Ле Дюк (Герцог).

Лишь одному аббату де Бурбону удалось добиться полупризнания. Все остальные внебрачные королевские дети, доверенные опекуну, получали щедрое содержание и оставались объектами заботы Людовика XV, а затем Людовика XVI. Девочек (а их было шестеро) с почетом выдали замуж. Однако никогда официально король не признавал никого из своих бастардов и тщательно оберегал от них своих законных детей. Он внимательно следил, чтобы они ни в чем не нуждались, то же самое он делал и для их матерей, но не оставлял им шансов ввергнуть государство в смуту. Этим беспечно пренебрегали его предшественники, но Людовик XV осторожничал скорее из политических соображений, нежели ради морального спокойствия современников. Так закончилась эпоха мстительных принцев-бастардов и высокопоставленных сеньоров – поджигателей мятежа. Последние королевские бастарды, подчиненные общему праву, отныне могли быть только верными подданными его величества, для которого наступало время душевного покоя, но вдруг на пороге абсолютной законности буржуазная мораль сделалась причиной гибели семьи Людовика XVI.

Глава седьмая

Три женщины великого короля

Любовь к удовольствиям не противоречила стремлению к славе и придавала правлению молодого монарха блеск и живость, особенно ярко проявлявшиеся во время праздников и балов, когда двор своим сиянием как бы символизировал благополучный ход царствования. С другой стороны, вольности, которые позволял себе государь и с которыми вынуждены были мириться Церковь и общественный конформизм – например, супружеская неверность, – иногда удостаивались самого сурового порицания со стороны благочестивых душ. В XVII веке король являлся объектом обожания, в нем видели сверхчеловека, поклоняясь ему, подобно языческому божеству дохристианской мифологии. И лишь немногие духовные лица с высоты кафедры или в исповедальне осмеливались воздавать Богу почести, присвоенные себе королем, и они же предначертали Людовику XIV кару в наказание за его беззакония. Всеобщая вера еще не охватила людей изнутри, она выглядела пока чем-то вроде формального и своеобразного спектакля. В этом спектакле смешивались страх перед адом, уверенность в силе религиозных обрядов и благоговение, не позволявшее точно определить объект своего почитания. Благочестие колебалось между королем и Богом, часто не в состоянии сделать выбор. И даже скандальное поведение Короля-Солнца, вызывавшее возмущение наиболее набожных из его подданных, большинство расценило как привилегию живого бога, не подвластного человеческой морали. Совершить адюльтер, увести жену от мужа – это подвиги галантного Юпитера, снизошедшего на землю, дабы таким образом осчастливить смертных. Пусть даже не все мужья-рогоносцы оказывались способны, проглотив эту пилюлю, безропотно принять свою печальную судьбу, но, во всяком случае, основная часть подданных Людовика XIV взирала на антиконформизм своего монарха почти с религиозным уважением, как на возмездие за греховную человеческую природу. Следовало дождаться XVIII века, секуляризации монархии и отказа от ее священного характера, чтобы распутство королей стало восприниматься как преступление.

«Мне было бы легче примирить всю Европу, чем нескольких женщин». (Людовик XIV)

Людовик XIV зашел гораздо дальше своих предшественников, довольствовавшихся двумя женщинами, наслаждаясь значительно более хлопотной полигамией. Вплоть до триумфального вступления в его жизнь мадам де Ментенон он часто имел трех женщин одновременно, причем всегда открыто, официально и публично: одну королеву и двух фавориток. Привычки, дух рутины, сентиментальность, а возможно, и стремление к изобилию объясняют нежелание Людовика XIV расставаться с любовницей, которая больше не возбуждала в нем желания. Он сохранял ее подле себя так долго, пока она совершенно не пресыщалась своим ложным положением рядом с новой фавориткой, относившейся к предыдущей с вежливым уважением, тем самым закрепляя за собой страсть и пылкие чувства короля.

Сожительствуя таким образом, со всеми обидами, слезами и интригами этого странного гарема – Лавальер и Монтеспан, Монтеспан и Фонтанж, Монтеспан и Ментенон – все они существовали рядом с покорной Марией-Терезой, которую Людовик XIV неизменно почитал, как это и надлежало добропорядочному супругу. Должность фаворитки была слишком освящена традицией, чтобы нападать на нее прежде, чем закончится ее срок. А когда всходила новая звезда, то прежняя оставалась живым напоминанием об изливавшейся на нее королевской милости, ведь, будучи возвышена однажды, она несла на себе отблеск сияния его особого расположения, даже несмотря на сменившее страсть безразличие. Покинутая любовница все равно продолжала удостаиваться почестей и титулов, и утрату монаршей любви могла компенсировать его благодеяниями, альковными удовольствиями и удовлетворением сердца, подарками от ветреного возлюбленного, покидавшего ее, не прерывая отношений.

Практика разделения должности официальной королевской фаворитки между двумя штатными чередующимися любовницами возникла на завершающейся стадии связи с Лавальер. Луиза де Лавальер – маленькая провинциалка с ангельским личиком, худенькая, несколько ограниченная, слегка хроменькая, но восхитительно танцевавшая, набожная, целомудренная, ее ясные глазки, увлажненные обожанием и исступленной любовью, сразу произвели сильное впечатление на короля. Она служила фрейлиной принцессы Орлеанской в Блуа, затем, после свадьбы брата короля с Генриеттой Английской, была призвана ко двору в качестве фрейлины его супруги. Ничто не предвещало, что эта скромная и набожная девушка станет любовницей короля. Лишенная каких бы то ни было амбиций и корыстных устремлений, она втайне боготворила государя, но при его появлении глаза выдавали ее страсть, что было быстро замечено, и уже сам Людовик XIV влюбился в нее. Вначале это держалось в секрете. Затем в ознаменование королевской страсти началась бесконечная череда праздников и каруселей, сначала в аллегорической форме, а потом и открыто. В мае 1664 года Лавальер играла в пьесе «Принцесса Элиды» – драме, прославлявшей ее любовь с королем. Тем временем один за другим рождались внебрачные дети, которых тайно отдавали на воспитание мадам Кольбер, а король все еще был без памяти влюблен, пока однажды, в начале 1666 года, не заметил маркизу де Монтеспан. Эта восхитительная женщина, которая до сих пор вела безупречную жизнь, оставаясь редким исключением при дворе, где сам король подавал пример распутства, служила фрейлиной Марии-Терезы. В расцвете своих двадцати шести лет она была не только прекрасна, но умна и даже с перчиком. Она во всем отличалась от мадемуазель де Лавальер, кроткой и неприметной, озабоченной своей внебрачной связью, которой не могла противиться. Монтеспан же была горда, расчетлива и властолюбива. Как только она заметила интерес короля к собственной персоне, она мобилизовала все собственные возможности, чтобы вернее завлечь его в свои сети. Монтеспан искусно маневрировала, добиваясь доверия Лавальер, а та, по наивности, приняла ее как подругу, без малейшего подозрения, что это сильная конкурентка, которая уже вредила ей в глазах королевы, довольной, что Людовик XIV хоть немного отдалился от Лавальер. Тем временем король окончательно остановил свой выбор на Монтеспан, и так как он все еще любил Лавальер, то осторожно давая понять, что пик их любви прошел, он осыпал ее почестями, сделал герцогиней де Вожур, окружил заботой и уважением. Когда во время войны с Фландрией он добился от мадам де Монтеспан того, чего страстно желал, герцогиня де Вожур носила под сердцем ребенка, который впоследствии получил титул графа де Вермандуа. После родов она снова оказалась в большом фаворе, и Монтеспан забеспокоилась. Не явилась ли она всего лишь мимолетным увлечением и не вытеснит ли ее соперница? Ведь Лавальер не только официальная фаворитка, но, похоже, любовь к ней короля вновь обрела утраченную силу после допущенной неверности. Монтеспан была изрядной фантазеркой, носилась с нелепыми идеями, хотя это было в духе ее времени. Она с доверием относилась к колдунам, хиромантам, приворотному зелью. В надежде снискать любовь короля и вытеснить Лавальер Монтеспан прибегала ко всем видам колдовского искусства, покупала любовные напитки, слушала пророчества, совершала магические церемонии. Она посещала Вуазен – колдунью, подозревавшуюся в отравлениях и незаконных абортах, а также служителей Сатаны, адептов Черной мессы, что позже послужило компроматом при разоблачении ее отношений с дьяволом. Каковы бы ни были действия этих адских махинаций, которым наивность и скрытое язычество века святых оказывали такое доверие, что католическая вера, всё еще достаточно поверхностная и неглубокая, не могла подавлять их полностью, но Людовик XIV с каждым днем испытывал все больше влечения к Монтеспан и охладевал к Лавальер, теперь он проявлял к ней лишь простую учтивость. Родив в марте 1669 года мальчика, в будущем герцога дю Мен, которого король признал и узаконил, Монтеспан сделалась официальной фавориткой, хотя Лавальер все еще не была лишена своей должности. В дальнейшем двойной адюльтер станет публичным. Гнев родителей мадам де Монтеспан несколько поостыл вследствие значительных королевских милостей (ее отец был назначен комендантом Парижа, а ее брат Вивон – генералом галер), но муж наделал шума. Пришлось отправить его в тюрьму, а затем сослать в Шень.

Герцогиня де Лавальер с детьми в образе ангелов

Кроткая Лавальер страдала от своего унижения, от попранных чувств, однако принимала свою долю терпеливо, не то чтобы без слез, но без жалоб. Она была готова покориться всему, лишь бы не порывать отношений. Ее благочестие и стремление к покаянию дали ей возможность воспринять этот суровый приговор как наказание свыше, она считала его заслуженным, будучи убеждена в совершенных ею прегрешениях, на которые указал Боссюэ, продолжавший поощрять набожное рвение кающейся грешницы. Но, несмотря на ее веру, несмотря на возникшее отвращение к создавшейся ситуации, в ней продолжало жить сильное чувство, и она не могла решиться покинуть свое место. Людовик, увлеченный Монтеспан, сохранял немного теплоты и к Лавальер, и она с признательностью принимала это, постоянно ожидая, что, может быть, в один прекрасный день к королю вернется прежняя страсть, и не находила в себе силы ни на разрыв, ни на открытое возмущение. Искренне страдая из-за соперницы, она в угоду королю, как-то незаметно сделалась ее компаньонкой, ее советчицей, даже причесывала ее своими руками. Никогда еще ни одного короля не любили так горячо ради него самого, никогда не существовало при дворе столь бесхитростной и не стремящейся к власти любовницы. Милосердие в ней сочеталось с любовью, покаяние со стыдливостью, которой она не могла побороть, и Луиза Милосердная продолжала молча страдать от своего унижения перед новой королевской фавориткой. Она стала носить власяницу и большую часть времени посвящала покаянию и молитве. А тем временем Людовик, словно восточный султан, выставлял напоказ обеих своих женщин, содержал и одну, и другую, обедал, сидя между Монтеспан и Лавальер, и, нанося первой продолжительные визиты, украдкой навещал и вторую. Известная своим злословием принцесса Пфальцская рассказывала анекдот, правда, не подтвержденный ни одним свидетелем, из которого следовало, если только это действительно не ложь, что Людовик был совершенно бессовестным сатрапом, вульгарным невежей, чуждым приписываемой ему галантности и куртуазности по отношению к дамам. Лавальер, к которой король сохранял свои чувства, всегда оставалась его первой фавориткой, никогда не встречая с его стороны открытой грубости, и король, хотя и охладел к ней, внешне продолжал проявлять к ней уважение. Принцесса Пфальцская рассказывала, что в Сен-Жермене, где две дамы занимали смежные апартаменты, Людовик посещал сначала Лавальер, а затем проводил вечер у Монтеспан. Пробыв недолгое время у первой, он брал у нее разрешение на то, чтобы отправиться к ее сопернице, и, оставляя вместо себя маленькую собачонку, говаривал: «Вот вам компания, мадам, с вас и этого достаточно». Какова бы ни была правдивость этой невероятной истории, мадемуазель де Лавальер все острее переживала свое унижение, и ее раненое чувство все непреодолимее увлекало ее к Богу. Большая роль в этом обращении принадлежала Боссюэ, но окончательное решение еще не приходило. В 1671 году она как будто решилась. 10 февраля Луиза тайно покинула двор и удалилась в женский монастырь Шайо, решив посвятить себя Богу. Однако этот выбор оказался довольно непрочным, ибо достаточно было королю расплакаться и попросить ее вернуться, чтобы она покорилась. Не исключая искренности, этот порыв все же являлся маневром. Без сомнения, Луиза хотела испытать чувства короля, и такой результат показался ей обнадеживающим. Король все еще любил ее. Если король ее позвал, то он действовал не ради какого-то особого расчета, но ради старой связи, налаженной и принятой всеми, оказавшейся сильнее отношений с Монтеспан. Все это выражалось публично, и на маскировку видимости просто не хватало времени. Действительно, Людовик XIV переживал возвращение страсти, да и его эгоизм был уязвлен оттого, что его покинула собственная любовница. Тем не менее в последующие годы Луиза имела возможность испытать увеличивавшееся безразличие короля и постоянный рост его расположения к Монтеспан. Она боролась со своей слабостью, вынуждавшей ее к бездействию, оставаясь третьей в греховной жизни короля, и наконец Боссюэ убедил ее в необходимости спасения собственной души. Людовик сначала установил между двумя соперницами полное равенство. За столом он сажал одну из них справа, а другую слева от себя, обеим помогал входить в свою карету. Если проводились какие-то переоборудования в покоях одной, тут же подобного внимания удостаивалась и другая. К тому же обе женщины сохраняли между собой согласие, наряжали друг друга, обменивались губной помадой. Но если Луиза оставалась терпелива, скромна и всем своим видом молила короля обратить на нее взгляд и внимание, то Монтеспан вела себя надменно, дерзко и язвительно. Каждый раз, когда король обращался к Лавальер, что случалось все реже и реже, она выдумывала новые изощренные пытки для несчастной. Наконец, видя беспечность со стороны короля, она превратила свою соперницу в камеристку, заставляя ее причесывать и одевать себя и, потешаясь над ее безволием, изощрялась в остроумии, которое мучило Лавальер и веселило двор. Луиза пресытилась своим подчиненным положением, где не она играла главную роль, а служила лишь безвольной наперсницей любовной страсти короля. В апреле 1674 года, окончательно решившись разорвать так долго связывавшие ее горькие узы и покаяться, она наконец склонилась к тому, чтобы оставить двор. Она простилась со своими друзьями, принесла публичные извинения королеве и 19 апреля поступила в монастырь кармелиток. В тридцать лет она стала сестрой Луизой Милосердной и посвятила себя благочестию и умерщвлению плоти, умерла она в 1710 году.

С уходом Луизы в монастырь ситуация вновь обрела утраченное равновесие. У короля отныне осталась одна любовница, так что проблема не стояла так остро. Впрочем, чувствительный дух Людовика XIV очень скоро побудил его воссоздать такую непростую ситуацию, где помимо фаворитки, занимающей эту штатную должность, фигурировала еще и дама сердца, сохранявшая непорочность – по крайней мере публично, – с чьим присутствием вынуждена была смириться королева. Положение приобрело настолько сложный характер, что стало походить на роман с нарочито запутанной интригой. Все началось с рождения внебрачных детей короля и мадам де Монтеспан. Первый ребенок родился в марте 1669 года, и вскоре за ним на свет появился и второй. Так как королевская любовница не была официально разведена со своим супругом – это произошло лишь в 1674 году, – господин де Монтеспан мог на законном основании объявить этих детей своими. Однако страсть этого человека к эффектам, поднятый им скандал, его злопамятство – все это заставляло опасаться излишнего шума. Строжайшая тайна все еще внушала к себе уважение, поэтому решили найти неболтливую женщину, на которую можно было бы абсолютно положиться, чтобы она в скромности воспитывала этих детей. В парижских салонах большой известностью пользовалась одна особа, чья напускная добродетель и набожность, знание света и его нравов и в то же время незначительное положение и гарантии, следовавшие из ее репутации, позволяли избрать ее для выполнения этой щепетильной задачи. Жизнь вдовы Скаррон представляла собой цепь драматических авантюр, достойных плутовского романа. Ее отец, тоже известный интриган, авантюрист, игрок и убийца своей первой жены и ее любовника, принадлежал к незначительному роду: он был сыном поэта-рубаки Агриппы д’Обинье. Большую часть своей жизни он провел в тюрьме, и именно в тюрьме Ниора в 1635 году родилась будущая мадам де Ментенон. Ее воспитанием сначала занималась тетка, затем, когда отец вышел на свободу, ее перевезли на Антильские острова, потом она оказалась в Ла-Рошели и совершенно без средств, наконец она обратилась за помощью к своим теткам, которые заспорили из-за нее: одна хотела, чтобы та была католичкой, другая – гугеноткой. В их спор вмешалась Анна Австрийская: девочка должна вступить в орден урсулинок. Но в шестнадцать лет, наделенная красотой, умом и уже научившись скрывать свои чувства, она предпочла бы выйти замуж за настоящего дьявола, нежели посвятить себя религии. Без приданого, богатая лишь личными качествами, она становится женой распутного и ироничного поэта Скаррона, уродливого паралитика, сохранившего живым лишь свой дух. Ей в то время едва исполнилось семнадцать, ему – уже сорок два года. Не услады ли, которой не мог ей доставить Скаррон, Франсуаза д’Обинье искала в окружавшем ее блестящем обществе? Но свойственная ей рассудочность отвергает такое предположение. В салоне Скарронов, где царила весьма непринужденная обстановка, собирался весь Цвет и блеск Парижа: герцоги, маршалы, поэты, аббаты и куртизанки, самая известная из них – Нинон де Ланкло – подружилась с Франсуазой, которую здесь в память ее пребывания на Антильских островах прозвали Прекрасной Индианкой. Воздыхателей хватало, и своими почитателями она считала – об этом упоминают и принцесса Пфальцская, и Сен-Симон, впрочем, такие вещи говорят, чтобы подмочить репутацию женщины, – и шевалье де Мере, и маршала д’Альбре, и маркиза де Марсили, и других, которые, возможно, и не были отвергнуты. Но как ей удавалось неизменно соблюдать приличия и кто бы отважился ее заподозрить! Впрочем, не вызывает сомнения тот факт, что она умела искусно скрывать свои намерения и благочестие служило ей удобной ширмой.

Высокая и стройная, словно Диана-охотница, окруженная лестью и галантными кавалерами, мадам Скаррон овдовела в возрасте двадцати пяти лет. Муж ничего не оставил ей, королева же назначила небольшую пенсию, и она поселилась в монастыре, сохраняя респектабельность и изредка посещая свет. Может быть, за ней и водились тайные грешки, но ей удавалось не вызывать в свой адрес злословия. Именно в таком положении она оказалась в поле зрения мадам де Монтеспан, когда в 1669 году та родила своего первого бастарда. Она доверила этой женщине своего ребенка, которого следовало воспитывать в полной тайне в снятом для этой цели маленьком домике. В 1670 году родился будущий герцог дю Мен и также оказался на попечении этой гувернантки, которая, не прерывая связи ни со своими друзьями, ни со светской жизнью, большую часть времени посвящала воспитанию вверенных ей детей. Когда двумя годами позже мадам де Монтеспан родила будущего графа де Вексена, троих детей водворила в Вожираре, и мадам Скаррон стала вести более замкнутый образ жизни, поддерживая отношения только с самыми близкими друзьями. Она сильно привязалась к детям и заменяла им мать. Именно в это время Людовик XIV впервые обратил внимание на мадам Скаррон. Он регулярно отправлялся в Вожирар навестить своих детей и быстро заметил эту тридцативосьмилетнюю женщину, красивую и умевшую поддерживать приятную и непринужденную беседу. С самого начала он стал незаметно ухаживать за ней, чего она, однако, не поощряла. Правда, ей льстило внимание короля, и отнюдь не было неприятно, но она не хотела мимолетных утех, не могла удовлетвориться преходящей связью и, кроме того, имела все основания опасаться мадам де Монтеспан, если склонность короля вдруг станет известна той. Тем временем привязанность короля постепенно крепла, и ей приходилось проявлять к нему больше внимания, в то же время не уступая его желаниям. Ее ловкие приемы и неприступность оставляли короля неудовлетворенным, но его влекло к ней все сильнее и сильнее. Ей же хотелось быть любимой, но при этом сохранить целомудрие, и так дело тянулось несколько лет. Лишь в 1680 году, когда звезда Монтеспан уже закатилась, она стала возлюбленной короля. Она крепко завладела его сердцем и пустила в нем глубокие корни, которые благодаря ее природной набожности и их обоюдным желаниям попали на благодатную почву. В тот период своей жизни мадам Скаррон выпало испытать сильное волнение, связанное с переходом от затворничества к блестящей жизни при дворе. В начале 1774 года король принял решение поселить своих сыновей вместе с их гувернанткой в Сен-Жермене. И вот она очутилась хотя и на второстепенной роли, но все же в центре этого султанства, где нашла приют их интрига и где вскоре соперничество восстановило друг против друга гордую, но зависимую гувернантку и королевскую любовницу, чье сердце сочилось кровью от ревности. Перебранки между двумя женщинами носили сначала домашний характер, они спорили по поводу воспитания детей. Но по мере того, как у мадам де Монтеспан оставалось все меньше сомнений относительно действительной склонности короля, который все больше тяготел к обществу мадам Скаррон, Монтеспан все настойчивее стремилась от нее избавиться. Она безуспешно попыталась выдать ее замуж за старого герцога де Виллар-Бранкаса. Король был начеку и отдал распоряжение, обеспечившее гувернантке независимость. Пенсия в шесть тысяч ливров и дар в двадцать тысяч франков позволили ей приобрести прелестную сеньорию и сделаться маркизой де Ментенон. Отныне она превратилась в титулованную особу, к которой король проявлял самые высокие знаки внимания и удостаивал равенства с конкуренткой Монтеспан. В это время величайшая опасность для уходящей фаворитки готовилась не со стороны мадам де Ментенон, но по причине организованной против нее кампании святош. Во время поста в 1675 году Бурдалу метал громы и молнии против «дебошей» короля, а Боссюэ призывал его порвать с любовницей и справить Пасху. Началось долгое покаяние, на которое король согласился не без участия мадам де Ментенон, продлившееся почти пятнадцать месяцев. А что же мадам де Монтеспан, как отразилось на ней это обращение? Удалившись в Кланьи, она следила оттуда за происходящим, – часто встречаясь с королевой, которая, понимая, что с этой стороны больше ничто не грозит, принимала ее как близкую подругу и выглядела покорной увещаниям Боссюэ. Но мадам де Севинье, хитрая бестия, не дала себя провести этой вкрадчивой добродетелью. «Некоторые дамы, пребывающие ныне в Кланьи, – писала она, – столь прекрасно заняты работой и чародейством, что мне кажется, будто передо мной Дидона, основывающая Карфаген; впрочем, продолжение истории может оказаться несходным»[64]. Здесь подразумеваются одиночество и трагический конец Дидоны и то, что Монтеспан, по-видимому, вскоре может вернуть все свои прерогативы. Тем временем король, присоединившийся к армии, каждый день слал послания мадам де Монтеспан, и когда в июле 1676 года он вернулся в Сен-Жермен, его любовница вновь оказалась в фаворе, словно король выдержал испытание на верность.

Интерьеры Лувра во времена Людовика XIV

Но Людовик не отличался верностью. Мадам де Монтеспан, все еще очень красивая, располнела, а ее возлюбленный жаждал свежих удовольствий. Сначала он обратил внимание на принцессу де Субиз, которая не строила из себя недотрогу. Монтеспан осталась фавориткой, но лишь для представительства. Желания короля и его интересы не удовлетворялись этой пассивной должностью, но еще не нашли, на ком бы остановиться. Мадам де Севинье выразилась об этом так прелестно, что к ее словам нечего добавить.

«Абсолютно все уверены, – писала она, – что король не испытывает любви и что она не знает, куда деться от своего фавора, а вследствие опасности, с которой больше не в силах бороться, боится новых бед. Кроме полезной дружбы, ничего определенного ее не ждет, настолько определенно ее красота и очарование уже в прошлом. Она еще ревнует, но разве ее ревность может служить какой-либо помехой? Совершенно очевидно, что добрая женщина (мадам де Субиз) привлекает к себе и взгляды, и внимание, но как бы об этом ни судили, она не первая, и это очень важно. Многие полагают, что она чересчур поддалась чьему-то влиянию, чтобы решиться поднять знамя такого вероломства – при всей очевидности, что ей не удержать его надолго. Она станет мишенью ярости мадам де Монтеспан и познает ее ненависть, сама же послужит лишь переходной ступенью к более молодым и привлекательным»[65].

Мадам де Субиз не удержалась, и вскоре ее сменила мадам де Людр, при этом Людовик XIV не следовал воздержанию с субретками и прочими горничными. Но никогда еще мадам де Монтеспан не была в таком фаворе. Неизменно демонстрируя влюбленность, король регулярно оказывал ей почести. В 1677 году родилась мадемуазель де Блуа, а в июне 1678-го – граф Тулузский. Правление находилось в самом зените своего сияния, и фаворитка, доставляя невероятные издержки и ко всему прочему занимаясь меценатством, словно добавляла славы королю. Но ситуация больше не могла оставаться противной общественному мнению. Мадам де Ментенон, чья добродетель казалась дерзкой и вызывала клеветнические наветы, постепенно прибирала короля к рукам. В основе ее власти лежали прежде всего уважение и набожность, а Монтеспан с ее мелочной развращенностью все больше выглядела анахронизмом. Она еще оставалась на своем посту, но король уже искал удовольствий в другом месте. Ментенон еще сопротивлялась, а соблазнить себя позволила Фонтанж. Эта новая соперница Монтеспан – настоящая беда для фаворитки – сводила ее с ума. Мадемуазель де Фонтанж, изумительная красавица, во всей свежести и прелести своих восемнадцати лет, разве она не должна вытеснить старую любовницу, жившую отныне в постоянной тревоге?

В 1679 году король поселил малышку Фонтанж в апартаментах, смежных с его собственными, и в соответствии со своими «обычаями» отставки надоевшей любовницы назначил Монтеспан на престижную должность главы совета королевы. Весьма символичный поступок, так что отставка прежней фаворитки не вызывала сомнений. На какой-то момент могло показаться, что Фонтанж безраздельно завладела сердцем Людовика. Но бедняжка была наивной, недалекой и, кроме того, она заболела. В знак выражения своей немилости король сделал ее герцогиней. И на своем троне она усидела недолго: болезнь прогрессировала, и она удалилась в Порт-Рояль, где и умерла 28 июня 1680 года. Смерть этой молодой девушки, совсем еще ребенка, вызвала подозрения, полагали, что мадам де Монтеспан отравила ее, чтобы избавиться от соперницы. Не стремясь разбираться с подробностями[66], все же остановимся на этом деле, поскольку, какой бы маловероятной ни была виновность Монтеспан, оно высветило всю странность и неприглядность этого великого века, который принято считать таким разумным, и двор Людовика XIV, погрузившийся в смятение духа и колдовство, подобно самым наивным и одержимым людям, пребывающим во мраке невежества и в тошнотворной грязи колдовства и сатанинской практики.

В 1679 году, вскоре после казни отравительницы маркизы де Бренвиллье, разразился скандал, который выявил заговор поклонников черной мессы и детских жертвоприношений, обнажив связи придворных самых высоких рангов, в том числе мадам де Монтеспан, с аферистками-знахарками, торговками любовными снадобьями и ядами, вроде Вуазен, священников, предававшихся адской практике, вроде аббата Гюибура, справлявшего черную мессу. Арестованные шарлатаны сделали признания, компрометировавшие их клиентов. Прозвучали имена графини де Суассон, виконтессы де Полиньяк, графини де Рур: эти дамы якобы пытались отдалить от короля мадемуазель де Лавальер и втереться к нему в доверие. В начале 1680 года по тому же делу был арестован маршал де Люксембург, но многим подозреваемым удалось скрыться. Однако самое неприятное заключалось в том, что подозрение пало на фаворитку Цезаря. Со слов подсудимых Монтеспан являлась подстрекательницей ужасного преступления, направленного против короля и мадемуазель де Фонтанж. Заявления Вуазен, ее дочери и сообвиняемых с ними лиц открыли заговор против жизни Фонтанж и самого короля, который финансировался мадам де Монтеспан. Это выглядит весьма маловероятно, ведь фаворитка ничего не выигрывала от смерти короля, напротив, как бы она ни досадовала, она была слишком расчетлива, чтобы понимать всю рискованность руководства таким глупым покушением. Что же действительно выглядит доказанным, так это тайные отношения мадам де Монтеспан с Вуазен, снабжавшей ее любовными напитками, и с аббатом Гюибуром, поклонником черной мессы, наставниками маркизы в вопросах сохранения королевской близости. Горничная мадам де Монтеспан мадемуазель дез Ойет, свояченица Монтеспан мадам де Вивон и другие женщины из ее окружения, в том числе графиня д’Аржантон, тоже оказались замешаны в магических обрядах. Новейший биограф Монтеспан, Ж.-К. Птифис, после внимательного ознакомления со всеми обстоятельствами дела оправдал свою героиню от обвинений в отравлении, которое он приписывает мадемуазель дез Ойет. Эта особа, отмеченная мимолетной связью с Людовиком XIV, в досаде, что король отказался признать рожденного от него сына, снабдила королевскую возлюбленную ядом вместо заказанного любовного напитка. Сейчас очень трудно разобраться во всех перипетиях этого грязного и темного дела с фигурировавшими в нем дикими верованиями, питавшими ум и душу мадам де Монтеспан. Не следует ли вообще, за неимением твердых доказательств, исключить криминальный характер действий фаворитки? Действительно ли она, как утверждал Гюибур, присутствовала при отправлении черной мессы с жертвоприношением детей? Во всяком случае, когда Людовику XIV сообщили о расследовании, которое могло его скомпрометировать, так как касалось его лично, он совершенно обезумел и приказал прекратить допросы. Убежденный в виновности мадам де Монтеспан генерал-лейтенант полиции Ля Рейни не мог сказать ему ничего утешительного. Кольбер, чья дочь была замужем за племянником фаворитки, встал на ее защиту и с помощью хорошего адвоката попытался доказать, что все обвинения продиктованы стремлением шарлатанов спасти свою жизнь, бросив тень на королевскую любовницу. Был ли король убежден в невиновности Монтеспан или нет, но он не мог рисковать своим именем, оказавшись замешанным в таком громком скандале. Он добился изъятия из дела всех показаний о причастности Монтеспан. Король не отослал ее от себя и продолжал осыпать своими милостями.

Мадам де Монтеспан с детьми

Однако уже в 1680 году она лишь формально оставалась королевской фавориткой. Все еще облеченная этой почетной должностью, она присутствовала только на светских раутах. Повторялась ситуация, памятная ей с Лавальер, но теперь их роли поменялись с Ментенон, которую в это время называли мадам Метнан – мадам Сей-Момент[67]. И именно для нее король приберег весь свой нерастраченный пыл. Хотя этой женщине исполнилось уже 45 лет, и она была далеко не первой свежести, ей удалось сохранить присущие ей красоту, величавость и вкрадчивость. Ментенон понимала, что у нее не остается времени, чтобы продолжать строить из себя недотрогу, и со страстью поддалась чарам своего короля. Вновь восстановилась женская триада со своей тонкой внутренней иерархией: законная королева Мария-Тереза, снисходительная супруга, отодвинутая в тень, олицетворение благочестия и преданности; официальная фаворитка Монтеспан, звезда в спектакле, чья роль, однако, заканчивалась после представления; истинная жена Ментенон, сочетавшая в себе дух воина и монахини. Подобное святотатственное тройственное сожительство было некой традицией короля, ведь в прежние времена ему воздали дань Лавальер и Фонтанж. Кроме того, и не такой уж скандальной по своей сути выглядела эта триада, символизируя боговоплощение посредством легитимного «утраивания» женщины: законное право мистической плоти короля – это королева как орудие вечности монархии; законность аллегоричности образа государя – официальная фаворитка, свидетельство двойственности персоны короля, как и двойственной Христовой природы – человека и бога одновременно; законность чувств и пола – дама момента, особа тривиальная и преходящая, случайная и ограниченная, через нее проявлялось право короля переставать быть символом и на минуту облекаться в свою человеческую природу. Эта дивная конструкция оправдывала все распутство королевской эмблематикой. Не случайно Людовик XIV, великий артист и истинный поэт метафор, стал создателем этой сентиментальной архитектуры, объединив в своей дерзкой космогонии чувственные желания с установлениями Небес.

Монумент достигал уже облаков, но благочестивые извращения морали и религии, беспечность искусства с его затейливыми аллегориями и лукавые уловки незаурядной женщины напрочь уничтожили эту постройку, возведенную гением таинства королевской власти. Случилось это так неожиданно, что казалось невероятным. Смерть королевы, которая определенно отягчала совесть короля; растущее безразличие к Монтеспан; эротически-благоговейная слабость к перезрелой красавице, мягкость которой превращалась в благочестивые увещания духовника… Все эти обстоятельства привели к браку с вдовой чудного поэта и к установлению целомудренных или старческих отношений в решительно моногамной семье, основанной теперь на присущей увяданию набожности, принимавшей иногда варварские формы. Поэтому бесконечный закат правления, начинавшегося с великолепия безудержного и широкого разгула честолюбий и вакхических устремлений, превратился в пагубную для государства агонию с напускной религиозностью и инфантильной верой в вечное спасение чистых душ, заблудившихся на ложных путях жестокости, нетерпимости и гонений.

Спустя неполных шесть месяцев после смерти королевы, в июле 1683 года, был заключен морганатический брак, который король и мадам Ментенон сохраняли в тайне. После этого события чета погрузилась в ханжество. Что касается мадам де Монтеспан, оставленной в должности официальной фаворитки, то она полностью сдала все позиции, и ее падение было предрешено. Ее истинное место определило ее переселение в дальние покои версальской географии. Ментенон водворилась в непосредственной близости к королю, а Монтеспан пришлось сменить свои прекрасные апартаменты во втором этаже на гораздо более скромные в первом. Когда в 1691 году она оставила двор, в ней уже давно видели лишь осколок минувших времен. На смену любовницам в жизни короля навсегда пришли мадам Ментенон и религиозное рвение. Пока у него были фаворитки, он окружал их блеском, но никогда не позволял вмешиваться в политику. В этой области женское влияние равнялось нулю, и Людовик XIV неизменно оставался верен правилу, которое в 1664 году он объяснил своим министрам.

«Я молод, – заявил он тогда, – а женщины легко завладевают людьми моего возраста. Поэтому я повелеваю вам всем уведомить меня, если вы заметите, что какая-нибудь женщина, кто бы она ни была, берет надо мной власть и начинает мной управлять. И мне не понадобится больше 24 часов, чтобы избавиться от нее».

Мадам де Ментенон, официально просто придворная дама, но молчаливо признанная королевой, – продолжала ли она эту традицию женского неучастия в политике? Женщина проницательная, осмотрительная и рассудительная, она была способна высказывать свою волю Людовику XIV, чего тот не терпел от других. Но ее он допускал в собрания министров, информировал о ходе дел и даже просил совета. «Что полагает по этому поводу Ваша Основательность?» – спрашивал он, а она отвечала всегда коротко и скромно. Функции фаворитки с ее присутствием расширились, вобрав политику, и право на советы стало еще одним ее преимуществом. Ментенон увеличила прерогативы этого статуса, а в грядущий век усилиями мадам де Помпадур, приобретя еще больший блеск, он поднялся до министерского уровня. Но все же король оставался королем, решая все вопросы единовластно, и если он совершал промахи – а он их совершал – то мадам де Ментенон ответственности за них не несла. Она не испытывала ни склонности, ни желания противодействовать этим промахам. Удалившись в Сен-Сир после смерти Людовика XIV в 1715 году, она окружила себя двусмысленными церемониями вдовствующей королевы, грезившей о величии и достоинстве, которые определяли всю ее жизнь и ради которых на ее долю выпадали и унижения, и сложные ситуации. Она обрела приют в Сен-Сире так же, как раньше Лавальер у кармелиток, но не для того, чтобы каяться, как та, а чтобы царствовать – хотя владения ее сузились до размеров небольшого княжества, королевства барышень и наставников. Вопреки своим уверениям об уходе и отказе от мира она держала собственный двор, без сомнения сократившийся, но там она оставалась государыней, окруженной почитанием старых друзей. Ее навещали высшие лица королевства.

К ней приезжал регент, чтобы принести уверения в своей преданности, и русский царь во время своего пребывания во Франции, движимый явно любопытством, отправился к этой знаменитой женщине, которая – был ли то непроизвольный каприз королевы или куртизанки? – приняла его, лежа в постели. Она до конца дней сохраняла скромное достоинство, сделавшееся ее привычной маской еще до того, как она стала морганатической супругой короля. В 1719 году она скончалась в возрасте 83 лет и успела увидеть падение герцога дю Мена, бастарда Монтеспан и своего нежно любимого воспитанника, к которому питала привязанность как к родному сыну. Уникальный случай в матримониальных анналах королевства, когда вдове шута удалось стать законной супругой короля, послужив перед тем воспитательницей детей его фаворитки, в уединении утоляя непостоянные интересы своего государя. Одинокая среди толпы, она сумела урегулировать ситуацию так, как невозможно было даже помыслить. Добродетель имела спрос…

Глава восьмая

Искусство обольщения

Король обычно безо всяких затруднений получал тех женщин, которых хотел. Добродетельные бунтовщицы попадались редко, а подавляющее большинство, оставаясь наедине с монархом, устремлялось к нему в объятия совершенно добровольно – вследствие как традиции, так и магического ореола, окружавшего личность короля. Он возбуждал желание не только потому, что был мужчиной, но и потому, что обладал сущностью божества. Не всегда король оказывался красавцем, и вовсе не стоит верить утверждениям, будто бы Людовик XIV являлся самым красивым человеком в королевстве. Но отделявшая его от подданных дистанция, таинственная природа, заключенная в его теле аллегория – все это таило в себе непреодолимое обаяние, перед которым женщины никак не могли устоять, сияние, от которого было некуда скрыться. Далеко вокруг себя король излучал очарование, которое сулила любовь с ним, подобно тому, как манят нас своим блеском звезды рампы или экрана. Вблизи же он вызывал странную слабость, которой женщины покорялись с радостью. Любовь короля была огромной милостью, а любовь к королю – видом экстаза, скорее мистического, чем эротического. Спать с королем означало совершить акт языческого поклонения, осуждаемый только Церковью, потому что этот акт расценивался ею как банальное прелюбодеяние. И Лавальер оказалась единственной грешницей в длинном ряду королевских любовниц, которая принесла искреннее покаяние в своей непреодолимой страсти. Но именно она любила наиболее самоотверженно и бескорыстно.

«Государство – это я». (высказывание приписывают Людовику XIV)

В общем, на самом деле любовь не представляла никаких трудностей для короля и, сближаясь с общей пошлостью, опиралась на расчеты более или менее тривиальные. Честолюбие, деньги, желание привлекать к себе внимание и властвовать лежали в основе извращения морали, и вокруг королевского ложа пышно цвела продажность. Соискательство неизменно носило жесткий характер, и претендентки на роль султанши вели между собой беспощадную борьбу, где дозволялись любые приемы. Широко использовались интриги, ведь их арсенал почти неисчерпаем. В игре обольщения женщины применяли все свои козыри: красоту, ум, изысканность нарядов, посредничество доверенных лиц короля, покровителей и друзей. Чтобы добиться цели, необходимо было нравиться, но, кроме того, требовалось хорошо ориентироваться при дворе, где сталкивались различные интересы, и, дабы оставить других позади, обладать известным коварством. Нужно было также соответствовать определенному образцу идеальной красоты, менявшемуся со временем. Идеальная красавица XVI века сильно отличалась от эталона эпохи Людовика XV. Требования к женскому полу все время менялись, и именно королевская фаворитка задавала тон в этой области, приковывая взоры и вызывая ревность других женщин, стремившихся ей подражать. Фаворитка служила некой моделью, призванной наилучшим образом отразить вкусы своего времени. Ее красота, ум и умение нравиться оценивались с точки зрения критериев конкретной эпохи, и женские образы в искусстве и в литературе во многом сродни той, которая в данный момент была и объектом любопытства, и источником поэтического вдохновения, а также поводом для идеализации, иногда весьма далекой от действительности.

Чтобы быть любимой в XVI столетии, женщина должна была радовать взор и ум. Она должна была уметь красиво одеваться, причесываться и пользоваться косметикой, ибо самое большое удовольствие – разглядывать ее, а уж только потом – раздевать. «Если кто-либо мечтателен и доблестен, богат, деловит и знает толк в яствах, родовит, облачен на земле в золотую и серебряную парчу и мишуру, в шелковые ткани, богато расшитые жемчугом и драгоценными камнями, то пыл и страсть его к удовольствиям велики, и поистине мало ему одной пастушки или женщины подобного рода, как бы ни была она прекрасна». Но искусство и прикрасы – это еще не все, естественность также имела свою прелесть: «Один великий принц, о котором я уже рассказывал (будущий Генрих III), укладывал в постель своих дам и куртизанок на простыни из черной тафты, чтобы белизна и нежность их тел выглядели еще соблазнительнее и великолепнее на черном фоне». В ту эпоху женщина должна была быть в теле, но иметь как можно более тонкую талию, и высокие, и маленькие могли быть одинаково прелестны, но все портила полная талия, хотя мясистый кусочек и считался самым лакомым. Живот у нее должен был быть «красивым и гладким, а грудь – небольшой и игривой, словно она еще девочка». Даже самые возбуждающие красавицы должны были уметь себя соответственно вести, и великий знаток женщин Генрих III плевал на фигуру герцогини де Монпансье, так как находил, что она «все портит своим языком»[68]. Белолицые блондинки казались самыми привлекательными, хотя и брюнетки не оставались в пренебрежении. Но сверх того, самое главное, они должны были «уметь мило щебетать», ибо как бы ни была дама прекрасна, все же не подобало любить красотку «без души, не наделенную умом и даром слова». Действительно, кавалеры «находили приятными и аппетитными именно тех дам, которые вели сладострастные речи и произносили игривые слова, способные разбудить Венеру, если она вдруг уснула»[69].

Альковные разговоры считались не единственными, в коих полагалось быть искусной королевской любовнице. Чтобы нравиться королю, она должна была, подобно ему самому, владеть даром слова – уметь составить письмо, сочинить рондо, десятистишие или эпиграмму. Герцогиня д’Этамп и Франсуаза де Шатобриан не без успеха подвизались в этой области, свидетельством чему может служить обмен стихотворными посланиями «В Великий пост», где в ответе дамы риторически обыгрывается концовка письма короля Франциска I:

Франциск Франсуазе де Шатобриан

В святое время, посвященное молитве,Когда о церкви лишь приходят мысли,Когда кругом звучат божественные гимны,Я дней сих лучше не смогу сыскатьТебе все помыслы мои и чувства передать.Мне кажется, что горше нет мученья,Чем быть, родная, не с тобой.Я словно погружен в забвеньеВ сей час святой.Напротив, как вознагражденьеВсех тягот моего служенья,Не думать ни о чем, прочь гнать сомненья,Мне было бы письмо, что писано тобой,Оно целительнее долгого моленьяВ сей час святой.

Ответ Франсуазы де Шатобриан

Хоть в это время нужно суету забытьИ только к Богу свои мысли возносить.Мечты мои лишь о тебе, родной,Во мне такое страсти бушеванье,Что не могу я справиться с собой.Ведь все мои надежды, чувства и желаньяС тобой лишь связаны, мой милый,Не будь суров к моим признаньямСтоль сильно.Не смейся, не бросайся словомК смиреннейшей из подданных твоих,Повиноваться и служить тебе она готоваВо всем. Всегда. И в том черпает силу.Не накажи меня за все ее грехиСтоль сильно[70].

В XVI веке господствовали вольные, игривые и распущенные нравы. В следующем столетии скромность и умение себя вести ценятся выше. Чувства стали выражаться более деликатно, женщины сделались целомудреннее. Меньше говорится о теле и больше – о душе, почитая красоту лишь ее отражением. Идеальная женщина той эпохи – красива, с нежными чертами лица, все в ней дышит благородством и спокойствием, что свидетельствует о полном подчинении чувств рассудку. В ней не должно быть ни капли необузданной страсти, но, напротив, ясный ум, великодушие, постоянство, скромность и образованность. Женщины выказывали осведомленность даже в области архитектуры, причем их суждения отличались компетентностью и элегантностью[71]. Избранницы Людовика XIV, даже если некоторые из них и далеки от очерченного идеала – например, надменная Монтеспан или честолюбивая Ментенон, – стремились приблизиться к нему, и современники очень высоко оценивали нежность и вдумчивость Лавальер, ее уравновешенный характер, деликатность чувств, постоянную борьбу стыдливости и непреодолимой страсти[72]; живой, яркий, просвещенный ум Монтеспан – впрочем, также и ее коварный нрав; мудрость и безмятежность Ментенон. Ее благотворное влияние на короля подчеркивала мадам де Севинье, указывая, что Ментенон сумела совершенно избавить короля от присущего ему в прежнее время беспорядочного образа жизни и приучить к такому типу отношений, когда любые потрясения оказывались просто невозможны. «Она познакомила его с совершенно неведомой ему ранее областью отношений, основанных на дружбе и откровенности без каких-либо принуждений или ограничений»[73]. Удовольствия добропорядочного человека и утоленные аппетиты – разве это не величайшая ценность при соблюдении хорошего тона, свободы и деликатности? Это благородство, чувство меры и такт стали невероятно цениться в эпоху Людовика XV благодаря другой женщине, олицетворявшей собой грацию, воздушность и непринужденность, милой кокетки с хорошеньким личиком и кукольной хрупкостью – на портретах мадам де Помпадур напоминает статуэтку из саксонского фарфора – с исключительно изысканными манерами. Непосредственность в ней соседствовала с простотой и естественностью, внимательный взгляд глубоких глаз отражал все движения ее души, маленький выразительный ротик, миленький носик, а сколько чувств, иронии, биения жизни и мимолетных капризов, кокетства, желаний! Для этого женского личика и грациозной фигурки время летело быстро, умножая впечатления и переживания. В ней таилось сильное желание насладиться множеством ощущений жизни, воспользоваться счастьем мимолетной молодости, удовлетворить любопытство – и все это с глубокомыслием ценителя искусства удовольствий, не забывая ни про ум, ни про душу. Женщина Буше с нежным, розовым и гибким станом, с атласной кожей, с шаловливым носиком и яркими алыми губками ласково и насмешливо взирает с холста на этот мир, созданный для ее удовольствия, удовлетворения ее чувственности и смеющегося ума.

Желание нравиться и стремление обладать под влиянием меняющейся моды, из века в век рисовавшей новый портрет женщины, формировали постоянно совершенствовавшийся образец, причем вкус короля являлся определяющим для честолюбивых особ, а самые прекрасные женщины служили вечным искушением для короля. Образ прекрасного принца, который живет в каждой женщине, обретал в короле естественное воплощение, и это происходило мгновенно, правда, часто ценой искривления мысленного идеала, оправдывая все им же самим. Стареющий Генрих IV источал сильный запах мертвечины, его нос почти достигал подбородка и он ничем не напоминал резвого молодца, однако его возлюбленные нисколько не сомневались в его соблазнительности и легендарной мужской силе. Их любовь могла быть притворством, но вот ослепление было искренним. Это напоминало безумие: женщины устремлялись к королю, как бабочки на свет. Даже в исключительных случаях это нельзя объяснить только корыстью, продажностью и честолюбием, и д’Аржансон, на примере мадам де Шатору порицая женщин, отдававшихся без любви, не учитывал ту колдовскую силу, которая завораживала, но не обязательно вызывала волнения и чувства.

Мари де Рабютен-Шанталь, маркиза де Севинье (1626–1696) – французская писательница, автор «Писем» – самого знаменитого в истории французской литературы эпистолярия

«Чтобы объяснить эти противоречия, – писал он, – надо отличать направляющую их страсть и принимать во внимание все порочные побуждения, преобладающие над чувством долга и даже над самой их природой. При пышном дворе красота изначально не соседствует с добродетелью, желание же отомстить, интересы друзей и тяга к людям высокого ранга – вот что вызывает в них истинную страсть и превращает женщину благородного рода в куртизанку. Это определение относится ко всем особам, которые отдаются из корысти»[74].

Такое, конечно, случалось не редко, но в приведенном подходе не учитывается причина, позволявшая отделить связь с королем от прочих тривиальных случаев. Проституция с королем вовсе не являлась бесчестьем, и отдававшиеся королю женщины чувствовали себя приобщившимися к таинству путем сакрального совокупления, что надежно защищало их от бесчестья и предрассудков общественного мнения.

Поэтому не следует удивляться, что королевские избранницы легко позволяли обольстить себя, и сами всеми средствами добивались этого, употребляя все свое искусство, чтобы привлечь к себе интерес и, возбудив в короле желание, послужить его капризу. Соблазнить коронованного героя – какой непростой, а порой и действительно нелегкий грех! Но если женщина принадлежит ко двору, представлена королю и запросто попадает в поле его зрения, то она уже готова пойти на серьезный шаг. Но решившейся действовать теперь недостаточно просто привлекательности, нужно еще уничтожать многочисленные помехи и со стороны фаворитки, уже занявшей вожделенное место, и еще разбить группировки конкуренток, исподтишка стремящиеся добиться смещения этой особы и выдвижения на ее место другой. И наконец, прежде чем начинать обольщение короля, нужно привлечь на свою сторону его наиболее доверенных лиц, обойти поставщиков женщин, а затем – закрепить свою победу, зафиксировав достигнутое положение официальной должностью. Чаще всего роль короля в этой игре оставалась пассивной, это женщина и поддерживавшие ее придворные и министры на свой страх и риск шли на приступ. В самом деле, государь очень редко демонстрировал донжуанские наклонности, за исключением разве что Генриха IV, которому приписывалось множество побед. Обычно же король сам не проявлял особой инициативы, он лишь позволял себя соблазнить. Он не то чтобы резко рвал предыдущую связь, но просто выжидал, когда новая претендентка вытеснит предыдущую или когда естественные обстоятельства – например, смерть – положат конец наскучившей связи. И чаще всего наблюдалась полная смена ролей: добычей становился король, а женщина самостоятельно вела игру обольщения.

Самым действенным оружием в ее руках была прежде всего красота, и не подлежит ни малейшему сомнению, что своим современникам все фаворитки казались истинным совершенством, и уже этим одним они должны были непременно обратить на себя внимание короля. Юность, скромность, светлые волосы и голубые глаза, проникновенный взгляд, свежесть, прекрасная фигура и привлекательное лицо – таковы и Агнесса Сорель, и Габриэль д’Эстре, и Луиза де Лавальер. Нужно ли обладать большим, чтобы воспламенить королевское сердце, а если девушка уже оказывалась влюблена в короля, и в ее взгляде светилось обожание, на что так падки мужчины, то ее партия была почти выиграна. Лавальер, любившая Людовика XIV еще до того, как он заметил ее, не нуждалась ни в каких дополнительных средствах, чтобы дать королю почувствовать то же самое, что и она. Если сердце короля оказывалось свободно и он мог ответить взаимностью на чувства и желания, переход к новому положению превращался в простую формальность, и молодая женщина дожидалась недолго, чтобы король изъявил стремление публично объявить об их взаимоотношениях и назначить ее официальной фавориткой. Однако случалось, препятствий оказывалось слишком много. Чтобы стать любовницей короля, нужно было обладать бойцовскими качествами. Иногда требовалось преодолеть нерешительность или неуверенность короля и подбодрить его. Людовик XV, напротив, не любил, если женщина бросалась на него очертя голову. Часто приходилось сначала вытеснить конкурентку, нейтрализовать прежнюю привязанность, а затем захватить место фаворитки, оставаясь постоянно настороже и сохраняя личную расположенность к небольшому кругу людей, чтобы не связывать себе руки в дворцовых интригах. Приходилось постоянно маневрировать и не возлагать всех надежд на одно кокетство, но действовать с умом, притворяться дружелюбной с теми, кого хочешь обмануть, и при этом постоянно, но незаметно, не возбуждая ничьих подозрений, разжигать страсть короля. Монтеспан, вытеснившая Лавальер, Ментенон, в свою очередь устранившая Монтеспан, в совершенстве владели этим придворным искусством уловок и хитростей.

Пробудив однажды желание в короле, требовалось проявить еще большую сноровку, притворяться сомневающейся, искать подтверждений того, что страсть обещает быть длительной, ибо речь шла не об удовлетворении сиюминутного каприза монарха, но о завоевании твердых позиций, о великих почестях и земных благах. Для таких честолюбиц, которые руководствовались не любовью, а корыстью, требовались гарантии – контракт, заключенный в правильной и надлежащей форме, гарантировавший им конкретные преимущества. Поэтому, если желание короля обрисовывалось достаточно четко, он обычно решался удовлетворить подобные требования. В этой связи можно вспомнить Генриетту д’Антраг, ведь она как последняя продажная девка торговалась за то, чтобы уступить королю, и помимо звонкой монеты сумела выторговать у Генриха IV еще и обещание жениться на ней.

Мадам де Ла Турнель, которая впоследствии стала называться герцогиней де Шатору, тоже ломала перед Людовиком XV хитрую комедию, принесшую ей неслыханный успех. Ла Турнель принадлежала к знатному роду, уже подтвердившему свою преданность королю. Две ее сестры, мадам де Майи и мадам де Винтимиль, удостоились чести быть возлюбленными Людовика XV, и де Майи еще пользовалась этой привилегией, когда ее сестрица решила занять свое место в очереди. Такое пристрастие короля к одной семье порождало немало насмешек, и преемственность в его постели трех сестричек служила поводом для многочисленных сатирических куплетов, в которых высмеивались эти дамы, разделявшие короля как собственность своей семьи. Один неизвестный автор, возможно, циник Морепа, высказал предположение, что эта волнующая партия еще не закончена и, возможно, эстафета еще перейдет к самой младшей из сестер:

Одна почти забыта[75], вторая стала прахом[76],Сестра же третья в милости пока,Четвертая ждет с нетерпеньем часа.Такая страсть к семье одной —То знак немилости к любой другой,Иль символ постоянства?

Ла Турнель была честолюбива, бедна и не привлекала внимания Людовика XV. Но с помощью своего друга герцога де Ришелье она решила избрать именно короля как самое верное средство поправки материального положения. В то время официальной фавориткой состояла ее сестра де Майи, но король начал пресыщаться и подумывал ее заменить, так что это не являлось препятствием для ее проектов, учитывая склонности и повадки короля, ведь его нерешительность перед незнакомками только способствовала желаемому. Женщина коварная, подверженная капризам и вспышкам темперамента, мадам де Ла Турнель превратила свою игру обольщения в изощренную политику. Она доводила короля до исступления и, раззадорив и распалив его в высшей степени, отказывала в удовлетворении и предоставляла всю ночь стучаться в свою дверь, не открывая самому королю. Расчет оказался верным, и, хотя герцог де Ришелье волновался по поводу одолевавшего короля утомления, Ла Турнель была уверена в успехе и не имела никаких сомнений в действенности своей тактики.

«Меня не удивляет ваш гнев, дорогой дядя (Ришелье), ибо я к нему готова. Но я не вижу для него ни малейшей причины, ведь я не поступаю необдуманно, отказывая королю в маленьком визите. Единственное, что может заставить меня раскаяться, это еще большая зависть ко мне, которой следует ожидать. Вот чего я опасаюсь».

Людовик XV привносит мир в Европу

Усилия оказались не напрасными. Сестра уволена. Полный триумф. Когда Ла Турнель отдалась королю, ей посчастливилось закрепить одержанную победу и поправить не только собственное благосостояние, но и материальное положение всей своей семьи. Ришелье в ней не ошибся, полагая, что новую фаворитку, а также ее друзей, всех близких ей людей и ее родителей ожидает большое будущее:

«При всем том следует сказать, что мадам де Ла Турнель все время руководствовалась желанием быть полезной своим друзьям и главным образом мне. Люди, решившие воспользоваться для себя ее фортуной, не меньше ее самой проявляли заботу о том, чтобы с ее триумфального пути, усыпанного опавшими листьями, убрать малейшие препятствия, которые могли бы помешать ее возвышению. Мадам де Ла Турнель не просто женщина, она оказалась во главе целой группировки и на первое свидание направилась в сопровождении нескольких своих подопечных, для которых сигнал любви означал их личное возвышение»[77].

Итак, разжечь пыл короля – задача не только одной женщины, но и стоявших за ней людей. На начальном этапе они вовсе не опирались на весь двор и не могли собрать вокруг себя множество сторонников, способствовавших бы успеху и видному положению потенциальной избранницы. Приходилось проявлять терпение, скрывать благосклонность короля, поддерживать в монархе влюбленность и использовать другие, более утонченные средства воздействия, прибегать к выдумкам, самопожертвованию, ловким приемам и различным уверткам, поддерживая красоту и подавая ее всякий раз по-новому, вызывая удивление и восхищение возлюбленного, возбуждая в нем интерес и удовольствие от того, что каждый день перед ним предстает новая женщина – небывалая утеха, развлечение, позволявшее убежать от обыденности, от государственных забот, утомления и скуки.

А для нее это касалось карьеры, устройства в жизни, возможности в один прекрасный день сменить статус рядовой возлюбленной на место официальной фаворитки – такое повышение имело свою «церемонию» введения в должность. Для стабильности совсем недостаточно было официального представления королеве, принцам и двору. Обязательно требовалось, чтобы фаворитка была благосклонно принята и даже поддержана королевой или, по крайней мере, добилась от нее благожелательного нейтралитета. Только королева могла придать законную силу ее позиции, и, чтобы удержаться, фаворитка нуждалась в поддержке официальной супруги. Враждебность королевы или ее нежелание разделять свое ложе приводили к ссорам между дамами, к открытым и непримиримым конфликтам, в которых фаворитка рано или поздно оказывалась жертвой. Королева ясно понимала, что для нее нет никакой выгоды открыто противостоять официальной любовнице, а та, конечно, могла иногда и навредить ей, но могла и оказаться лучше той, которая займет ее место в будущем. Со своей стороны, фаворитка нуждалась в милостивом отношении королевы, чтобы отрегулировать свою связь и не волноваться, что король, утомившись от упреков и нападок своей жены, неожиданно решит принести их страсть в жертву миру своего домашнего очага. Разумеется, между двумя женщинами в любом случае сохранялась некоторая натянутость, которой они были обязаны самим фактом своего сосуществования, но между ними заключалось безмолвное соглашение. Одна обязывалась не вредить другой, которая, со своей стороны, употребляла все свое влияние на короля, чтобы смягчить его отношение к заброшенной жене. Ревность, порой доставлявшая королевам немало огорчений, когда-то омрачившая дни молодой Екатерины Медичи, а затем Марии-Терезы, постепенно исчезала под влиянием услужливости, которая приносила королеве некоторое облегчение, а подчас и неожиданное удовольствие, а фаворитке обеспечивала благодарность государыни.

Поглощенные идеей о высоком предназначении своей должности, фаворитки стремились сохранить целостность своих прав при короле и при дворе, а представление об обязанностях, связанных с функцией советчицы коронованной четы, внушало им и самодовольство, и тревогу. Просто удивительно, что любовница, нарушая гармонию королевского семейства, в то же время становилась посредницей между супругами – роль дипломатическая, отчасти навеянная материнскими чувствами, которым инстинктивно подчиняются любые женщины – как достигшие определенного возраста, например Диана де Пуатье или мадам де Ментенон, так и более молодые, исполнявшие ее с не меньшим успехом. Очень редко любовнице удавалось совершенно отдалить короля от его жены. Например, Генриетта д’Антраг, особа эксцентрическая и коварная, откровенно осыпала королеву насмешками. Однако большинство фавориток принимали близко к сердцу обязанности привилегированной советчицы обоих супругов и считали их своей священной миссией, оправдывавшей их положение в королевском семействе. Первая задача фавориток – можно сказать, их предназначение – сводилась к тому, чтобы побуждать короля оказывать внимание королеве и так регулярно, как только возможно, исполнять свои супружеские обязанности. И за редким исключением все эти дамы, от Агнессы Сорель до Помпадур, не жалея усилий добивались, чтобы их коронованный возлюбленный почаще оказывал честь своей законной супруге – не только с целью завести наследника, но и ради удовлетворения ее человеческих желаний. Такое единодушие было бы невозможно понять, если бы фаворитка действительно выступала соперницей королевы, на самом же деле все объясняет структура полигамной семьи, где каждая женщина имеет собственное место, свою долю ласки и свое назначение, что исключает взаимную ненависть, так как нет конфликта из-за прав и обязанностей, ибо роли распределены таким образом, что одна не может быть заменена другой. Гармония часто достигалась ценой обмена любезностями. Мария-Тереза заискивала перед Монтеспан, а Помпадур не скупилась на знаки внимания королеве, посылала ей букеты и даже внушала королю благие мысли: обновить шпалеры в ее комнате или оплатить ее долги. Такая предупредительность не проходила незамеченной, и обе женщины не оставались от нее в накладе: королева время от времени удостаивалась проблеска любви своего супруга, а фаворитка заручалась поддержкой своей повелительницы, слишком счастливой от того, чем была обязана любовнице мужа за редкие минуты своего счастья.

Но уж во всяком случае не королева распоряжалась чувствами и привязанностями короля. И не стремлением к миру у домашнего очага он руководствовался в своих поступках. Фаворитка привносила с собой безумный режим постоянного обольщения, чтобы отвратить короля от соблазна, который стал бы для нее роковым, и стремилась удержаться возле него, несмотря на пресыщенность своего коронованного возлюбленного, так долго, как только возможно. От обожаемой любовницы до брошенной женщины путь недолог, и фаворитка знала это лучше кого-либо другого. И каждый день она использовала весь свой шарм, всю свою фантазию и вдохновение, чтобы нравиться, чтобы оживлять его интерес и страсть к себе, прибегая к веселости, которая подчеркивала ее красы, и к слезам, выгодно оттенявшим ее трогательную печаль. Покорной и сладостной в этой роли выступала Габриэль д’Эстре, другая же могла проявить себя, напротив, шаловливой, вызывающей, даже раздражающей. Генриетта д’Антраг удерживала около себя короля, который любил посмеяться, насмешливостью, страстью к глумлению и даже, если он делал попытку поискать удовольствий в другом месте, разжигая в нем ревность: она открыто позволяла ухаживать за собой, угрожая надуть Генриха IV, и действительно надувала, а король чахнул, поглощенный любовью и ревностью.

Франсуаза де Шатобриан, видя, что Франциск I все больше поддается чарам Анны де Писле, в скором времени превратившейся в герцогиню д’Этамп и заменившей ее в постели короля, придумала другое средство: сыграть на контрасте. Она была брюнеткой, а ее соперница – блондинкой. Случай подходящий, и воспользоваться им стоило. Светлолицая блондинка! «О мой дорогой государь, вы не представляете ценности того, что вы готовы потерять, но скоро вам предстоит узнать, как следует расценить красоту той, ради кого вы покидаете меня». Франсуаза хорошо владела пером и могла поспорить с музами в этом искусстве. Анна де Писле должна быть посрамлена по заслугам, оскорбленная фаворитка не уступит ей своего места. И она написала своему возлюбленному послание в стихах, полное желчи, рассчитывая, что если оно и не вернет ей короля, то, по крайней мере, успокоит ее раны:

Увы! как вкусы наши стали разны, милый.Ведь Черное, поверь, достойно большего порыва,Чем Белое, которое ничем себя еще не проявило.Белый цвет недолговечен,Лишь на год он обеспечен,Белый цвет не стоит речи,Белый цвет вгоняет в пот,Белый скоро цвет увянет.А черный – верный, не уйдет и не обманет,Дороже стоит он, и в свойствах нет изъяна.Вам это следовало б лучше знать.Разумный выбор не заставит поменятьДобротный знак породы, черный цветНа глупый белый, пустоцвет.И в черном нету зимней стужи,Ведь холод естеству противен и не нужен,Поэтому цвет белый – вестник бед…[78]

Франсуаза де Фуа, графиня Шатобриан (1495–1537) – фаворитка короля Франциска I

Ревность оказалась плохой советчицей для Франсуазы, этот удар не попал в цель. Раздраженный, король ускорил ее отставку. Когда любовь угасает, остается немного возможностей, чтобы вернуть охладевшее сердце, и в будущем Лавальер выпало предпринять еще одну подобную попытку. Эта чувствительная девушка была абсолютно чужда каким-либо расчетам, политике или честолюбию. Не испытывая даже тени недоверия, она легко позволила Монтеспан вытеснить себя, а почувствовав, что больше не любима, могла лишь жаловаться с изяществом и смирением, которые она неизменно проявляла в течение всей своей связи с Людовиком XIV:

Все в мире тленно, все проходит,                   и для сердца хрупкого, увы!Не создано блаженства страсти вечной.В анналах нет примеров преданной любвиДо гроба – что ж,                 и в будущем любви не будет бесконечной.Свой срок имеет страсть, пределы есть всему,Желанье лучшего из королей                 не в силах изменить природу.Что нравится сегодня – на утро уж не мило, почему?Но как смириться с бурей в сердце гордом?О мой король, в природе вашей кроется ответ,                            обыденный и злой,Любили вы меня, но, охладев, легко сменили на другую,А сердце бедное в мученьях превозмочь                             не в силах эту боль,Любовь, которой все принадлежу я, – мой рок,                              и я о вас в тиши тоскую.Ах, почему не отдали свое мне сердце, дорогой,И почему оно теперь принадлежит другой?

Упрямство или покорность судьбе – ничто не могло помешать воле короля, и когда на горизонте загоралась новая звезда, бывшей фаворитке приходилось или покидать свое место, или участвовать в унизительном дележе. Лавальер прожила так очень долго. Более надменная, хотя менее любящая, Монтеспан не выносила тайных измен, а их ей перепадало множество – от принцессы де Субиз до маленькой Фонтанж, – но и когтями, и зубами она готова была защищать свои привилегии. У нее имелись хорошие козыри и характер профессионального игрока. Кроме того, она родила семерых детей от короля, что давало неплохие шансы на будущее. Но главное, она обладала пылкостью, умом, красотой, которые превосходили все, что тогда было при дворе, и льстили славе короля, демонстрировавшего ее как чудо. Он гордился своей возлюбленной, и даже проявляя неверность, быстро спешил вернуться к той, которая так хорошо удовлетворяла его тщеславие. Удержать его не смогла даже Фонтанж с ее удивительной красотой: у нее была репутация глупышки, и Людовик XIV немного ее стыдился.

Далеко не всегда король желал встретить услужливость. Порой стоило возбуждать в нем страсть, удивляя, обнадеживая или развлекая бесконечным спектаклем, и каждый день подавать себя по-новому, ведь не приедается только разнообразие. Как и всякий мужчина, король хотел покрасоваться своей любовницей, и если она вызывала восхищение и зависть его подданных, он начинал желать ее с удвоенной силой, и его расположение, а значит, и ее положение были гарантированы. Габриэль д’Эстре исключительно умело обходилась с королем, мило любезничая, она не только обеспечивала отдых воину, но и тешила королевское тщеславие. В 1593 году, когда Генрих IV бесконечно устал осаждать Дре, упал духом и выбился из сил от этой утомительной войны и отсутствия комфорта, перед ним внезапно предстала Габриэль. Она все предусмотрела, чтобы ослепить короля. Облаченная в костюм амазонки, который ей удивительно шел, она привезла с собой шатер из золоченой кожи, походную кровать из зеленого сукна с шелковой бахромой, мохнатые ковры и настенные гобелены. Король прекрасно отдохнул от суровой солдатской жизни, вкусил наслаждений, утолил жажду и, удовлетворенный, испытал еще и удовольствие от зависти своих офицеров и солдат. Когда Габриэль навестила короля в походе, она видела и тяготы осады, и побывала в расположениях войск. Так что Генрих наслаждался блеском желания во взглядах своих соратников, льстивших любовнику, которого в походе сопровождала такая отважная всадница. Чтобы нравиться королю, недостаточно было одних альковных радостей, хотя подобные вещи всегда ценились очень высоко. Мадам де Помпадур, обладавшая фригидным темпераментом, горевала по поводу своей бездарности в этой сфере, из-за чего всегда рисковала утратить любовь Людовика XV. Не решаясь открыть свой секрет даже самым близким людям, она без колебаний доверилась неким шарлатанам, которые снабдили ее какой-то дрянью, что нисколько не поправило дел. Затем она обратилась к своему врачу Кеснею, он посоветовал соблюдать здоровый режим и совершать моцион. Наступило некоторое улучшение, но бурных вспышек она по-прежнему не испытывала, и король продолжал называть ее «уткой» – без сомнения, с намеком на северные перелеты этих птиц. Чтобы компенсировать свою холодность, мадам де Помпадур придумывала разные увеселения.

Впрочем, они не мешали королю искать в другом месте эротических удовольствий, которых он так жаждал и которых она не могла ему доставить, однако принесли ей долгую сердечную привязанность и верность. Другие, которые лучше нее умели утешать чувства своего возлюбленного, также старались окружать короля нежной заботой и устраивать ему жизнь, полную наслаждений и празднеств. Габриэль д’Эстре в своем имении Монсо организовывала для Генриха IV балы и спектакли в духе пасторалей, и этот активный и вечно воевавший человек находил отдохновение. Но Помпадур в большей степени, чем кто-либо, старалась превратить жизнь короля в бесконечное театральное действо, чтобы отвлечь его от тоски и скуки. Она считала своей обязанностью беспрерывно развлекать его, а так как была она разносторонне одарена, эта трудная задача оказалась ей по плечу: она играла на клавесине, пела в опере, выступала в комедии – делала все, чтобы нравиться королю, забавлять его, а главное – отвлекать от похождений на стороне. Любительский театр вошел в моду: фаворитка утвердила его в Версале, в Сен-Югу, в Шуази и в Бельвю. Пренебрегая усталостью, она металась по бесконечным репетициям и спектаклям. Не оставляя королю времени вздохнуть, она сумела полностью завладеть его воображением и энергией посредством всяких праздников, игр, путешествий и строительной деятельности. Будучи чем-то большим, чем просто инструмент королевских удовольствий, мадам де Помпадур превратилась в главного распорядителя и режиссера всей жизни при дворе, которая со временем приобретала все более изысканные и игровые формы.

Женщинам хорошо известно, что для того, чтобы сохранить возлюбленного, нужно обязательно радовать его взор, постоянно иметь к его услугам юное тело, уметь наряжаться всегда по-новому, и каждый раз красивее прежнего, покоряться ему пикантно, дабы он не утратил желания. Не знавшие материальных забот, мастерски владевшие всякими хитростями – скрыть плоскую грудь, придать блеск банальному личику или вдохновенно подать располневшую фигуру – королевские фаворитки неизменно приковывали к себе восхищенные взгляды, обладали всеми преимуществами законодательниц моды и наилучшим образом выдерживали введенный ими же новый стиль. Многие из них, не довольствуясь ролью арбитров красоты, превратились в подлинных художников и в этом чисто французском искусстве женских туалетов занимали то же место, что и современные знаменитые кутюрье.

Агнесса Сорель поражала своих современников изобилием и дерзостью туалетов, их роскошью и разнообразием. Она завела моду на обнаженную грудь и эксцентрически длинные шлейфы, вызывая порой осуждение строгих блюстителей нравственности, которые сожалели и о больших издержках короля, и о ее легкомыслии. Хронист Жорж Шателен сообщает: «Она носила шлейфы, на целую треть превосходившие по длине шлейфы принцесс этого королевского дома, а головные уборы ее были в полтора раза выше допустимого, платья же – непомерно дороги. День и ночь она посвящала суетности». А Жан Жувенель писал, что, закрывая лицо вуалью, «она придумала разрезы на платье, сквозь которые видны соски или вся грудь». Агнессе Сорель принадлежали драгоценности на сумму двадцать тысяч шестьсот экю золотом. Впрочем, и после нее королевские фаворитки считались самыми богатыми и изысканными женщинами Франции, лучше всех знавшими толк в моде, а часто – авторами новых веяний в этой области. Габриэль д’Эстре являла собой образец элегантности во всех отношениях, вплоть до мельчайших деталей. С неподражаемой грацией она носила наряды из бархата и шелка изумрудно-зеленого оттенка – это был ее любимый цвет, – костюм из черного шелка с белой вставкой, расшитой драгоценными камнями или роб из алого шелка. Только один из ее платков стоил двадцать экю, ее белокурые волосы часто унизывали бриллианты. Иногда появление новой моды было следствием чрезвычайных обстоятельств: например, чтобы скрыть подступившую полноту, Монтеспан ввела в моду стиль «простодушие» – свободные платья, имевшие бешеный успех у ее подражательниц, а в 1678 году Фонтанж случайно придумала новую прическу, получившую ее имя – волосы ото лба стягиваются на затылке в хвост и перевязываются бантом. Эта прическа[79] впоследствии надолго стала весьма распространенной. Мария-Антуанетта, единственная королева, чей муж не имел фавориток, приняла на себя ту роль, которая прежде была прерогативой королевских возлюбленных. Она много внимания уделяла вопросам моды (особое внимание она обращала на прически и платья – шемиз[80]), и так же, как на фаворитку, на нее обрушилась тяжелая волна ненависти из-за любви к роскоши и расточительности. Помпадур – олицетворение элегантности и тонкого вкуса – обладала особым талантом в этой области. Она сама придумывала образцы отделочной тесьмы и нижнего белья, ее пристрастие к китайским вещам использовали художники по тканям. Именно она завела восточную моду, представ в образе султанши на картине Карла Ванлоо, и мода «Помпадур» возымела потрясающий успех.

Агнесса Сорель (1422–1450) – возлюбленная французского короля Карла VII, родилась в дворянской семье в деревне Фроменто в Турени, была фрейлиной Изабеллы Лотарингской, герцогини Анжуйской, в 1431 году. Своей красотой очаровала Карла VII, сделавшего ее статс-дамой королевы и подарившего ей замок Боте-сюр-Марн

Герцог де Ришелье повествует о жизни двора как очевидец, он умел выждать и узнать все подробности. Как никто другой он имел возможность проследить роль фавориток в формировании тенденций моды, зная о внимании поставщиков к их малейшим капризам, вкусам и требованиям. Мадам де Майи, первую любовницу Людовика XV, образцом красоты не назовешь. В ее внешности было что-то мужское, но весь облик оживлялся прекрасным цветом лица и великолепными черными волосами. Кроме того, она лучше других женщин владела мастерством приукрасить себя, то есть подобрать именно такой покрой, ткани и аксессуары, которые выгодно оттеняли ее довольно посредственные данные и даже вызвали восхищение самых взыскательных критиков. Как писал Ришелье[81]:

«…если бы не особая природная грация и выразительный голос, что притягивало к ней взоры и открывало сердца, ей никогда не удалось бы скрыть плоскую, как у Амазонки, грудь и мужскую походку, а с помощью всех уловок кокетства исправить впечатление от своей внешности, казавшейся совершенно безнадежной. Ее туалет был чудом гармонии, ежедневно обновляемым шедевром, каждый раз уникальным и неповторимым творением. Она была гениальна по части моды, и те самые торговцы, которые преследовали ее в 1744-м, в 1740 году преклонялись перед полетом ее фантазии, казавшейся оракулом истинного вкуса. Они обращались за советом к той, которая, будучи лишь их вечным должником, обучала тех, кто останется неблагодарными за обучение знаниям их ремесла, кто разорялись ради их обогащения и, истощив свой талант нравиться без совершенства, – увы! не избежала старения».

Для желавших обогатиться за счет поставок великой фаворитке самый подходящий случай предоставляла мадам де Помпадур. Она буквально купалась в роскоши и навязывала двору собственные вкусы и привычки высокого достатка своей среды крупных финансистов. По крайней мере, за те 20 лет, что она провела при дворе, Помпадур истратила на туалеты фантастическую по тем временам сумму в триста пятьдесят тысяч тридцать пять ливров, то есть в среднем семнадцать тысяч пятьсот франков в год. Для сравнения, мадам Шомберг, жившая в Париже и принятая при дворе, расходовала на свои наряды не больше восьмисот шестидесяти франков в год, только у самых безумных расточительниц эта сумма доходила до двух тысяч франков. Помпадур действительно не имела конкуренции, никто не мог состязаться с ней по количеству роскошных нарядов, шелковых чулок, придворных одежд, муслиновых туалетов, пеньюаров, горностаевых муфт, пелиссонов[82] и мантилий. Опись только одного ее версальского гардероба без учета того, что хранилось в других резиденциях, обнаруживает подробности богатств ее боевых доспехов: манжеты, чепчики, головные уборы, косынки, барбы (кружевные части женской полумаски[83]), respectueuses (может быть подвязки?), брыжи[84] и прочие ленты и кружева, хранившиеся в Версале, достигали общей стоимости в двадцать четыре тысячи пятьсот шестьдесят пять франков. К ее пятидесяти четырем робам надо добавить дюжины юбок и юбочек, жилетов, казакинов[85] и, конечно же, шикарных придворных одежд и роб из индийских вышитых тканей, из затканного узорами шелка или атласа. Содержимое лишь одного из девяти сундуков ее вещей дает представление о роскоши гардероба мадам де Помпадур. Список, составленный мадам дю Оссе, первой камеристкой Помпадур, несмотря на сухость изложения, способен поразить воображение: «Придворное платье с юбкой из белого атласа с индийским шитьем. Придворная юбка из золотого газа на желтой подкладке. Домашняя роба со своей юбкой из полосатого атласа. Другая роба со своей юбкой также из полосатого атласа, с лилиями и розами на белом фоне. Еще роба со своей юбкой из полосатого и расшитого атласа, с чередующимися пурпурными и желтыми полосами. Другая роба со своей юбкой также из атласа, но розового. Еще роба со своей юбкой из атласа в розовую и белую полоску, с вытканными узорами и синелью. Еще роба и юбочка из полосатого атласа, с вытканными узорами и синелью по белому полю. Еще роба со своей юбкой из узорчатого атласа в полоску по белому полю. Роба из белого стеганого атласа. Другая роба со своей юбочкой из белого атласа с накладными букетами. Другая роба со своей юбочкой из атласа цвета ноготков с гирляндами. Другая роба со своей юбочкой из атласа с мушками на голубом фоне. Другая роба со своей юбочкой из полосатого атласа с мушками по голубому полю. Другая домашняя роба с юбкой из полосатого желтого атласа. Другая роба со своей юбочкой из индийского атласа, расписанного букетами на белом фоне. Другая роба со своей гродетуровой юбочкой в мелкую желтую полоску с ткаными узорами. Другая роба со своей юбочкой из дорожчатой шелковой материи с накладными букетами по зеленому полю. Другая роба и ее юбочка из Дамаска в голубую полоску, подхваченная для отделки накладными букетами. Другая роба со своей юбочкой из пестрого атласа розового цвета в полоску. Другая роба со своей юбочкой из дорожчатого шелка с тканым узором. Другая роба узорчатой индийской тафты. Общая стоимость перечисленного равна пяти тысячам ливров».

В другом сундуке хранилась одежда иного типа: жилет с рединготом[86] из пу-де-суа[87] зеленого цвета, с золотым шитьем; жилет из серебряной ткани, пу-де-суа, весь украшен золотым шитьем; платье со своей юбкой из зеленого сукна, шитое золотом; наряд из жилета с юбкой из мелированного шелка, отделанный вязаным кружевом и вышивкой золотом; парадное платье и его юбка из тафты цвета ноготков – только оно одно стоило сто двадцать ливров, а в этом сундуке хранилось много других вещей, полный перечень которых был бы слишком длинен[88].

Однако представление об облике этой великой модницы, придворной красавицы и королевской фаворитки будет не полным, если не упомянуть о ее великолепных украшениях. И действительно, мадам де Помпадур принадлежало не менее трехсот тридцати двух произведений ювелирного искусства – от небольшого перстня с трехцветным ониксом и четырьмя бриллиантами вокруг стоимостью в сто ливров до роскошного украшения из бриллиантов на белой эмали – «великого колье, с цепочкой, маленьким замком и подвеской в нижней части, из пятисот сорока семи бриллиантов столь крупных, что только двадцать шесть средних и мелких, нанизанные на одну связку», достигали стоимости пятидесяти шести тысяч ливров, а все колье стоило четыреста семьдесят девять тысяч четыреста пятьдесят девять франков[89].

Большое внимание уделялось различным мелким аксессуарам, которые нередко были настоящими шедеврами золотых и серебряных дел мастеров: коробочка для мушек из лака с золотом, выточенный из горного хрусталя флакон, туалетный ножичек с перламутровой ручкой и золотым лезвием, оправленный в золото камень для зубов в шагреневом чехольчике и, наконец, все мелкие вещицы, которые украшают женщину, когда она занимается туалетом, – все это было крайне необходимо мадам де Помпадур, когда она принимала двор, пока ее камеристки наводили ей красоту.

Подобно Помпадур, все фаворитки не жалели сил, чтобы удержать короля. Неизменно служа моде, оставаясь ее полномочными послами и вдохновительницами, королевские султанши не довольствовались лишь достигнутой обольстительностью или желанием привязать к себе сердце короля. Подобно великим художникам, поэтам и ученым, они создавали славу того или иного государя наравне с гениями эпохи. Неизменно оставаться прекрасными и служить воплощением элегантности и истинно французского духа – в этом особым образом выражались их патриотизм и любовь к великому королевству и королю. Так, в гармоническом единении утонченного искусства и искусства сладострастия приближался к концу долгий союз власти и красоты, желания и могущества. И отчасти оно оправдывает ошибки монархов и скандальное возвышение фавориток, потому что в таинственных глубинах христианского общества они стали первичным кирпичиком некой культуры, которая не боялась черпать вдохновение в незаконном рождении и нарушении общепринятых форм, а осуждать ее могут лишь сухие моралисты.