Всемирный следопыт, 1930 № 10-11

В годы владычества киновеарха Пахомия I один из новокитежских охотников случайно «ототкнул дыру в мир». Он нашел выход из болот, окружавших Ново-Китеж, побывал в гостях у какого-то туземного племени и вернулся снова в город. Отдушина в мир тотчас была использована новокитежанами для торговых целей. Они заводят торговлю с Китаем, сбывая туда меха, которыми так богата тайга, окружающая Ново-Китеж, а оттуда, вывозя «красный товар», то-есть ткани, в которых новокитежане ощущали острый недостаток. Так Ново-Китеж из общежития религиозных фанатиков превращается в экономически зажиточное поселение. Выделяется класс крупных собственников — купцов. А на ряду с концентрацией капиталов в руках отдельных лиц начинается определенное расслоение новокитежан на различные социальные элементы.

Но это врастание, по современному выражаясь, Ново-Китежа в торговый капитализм не проходит безболезненно. Революции потрясают его, как и всякое другое национальное или общественное объединение нашей старушки-земли…

2

Для скупки мехов и отправки их большими партиями в «мир» нужны были не малые капиталы, и они имелись в Ново-Китеже налицо еще в начале XIX века. А в середине этого века, то-есть к моменту, когда в России на смену торговому капитализму приходит уже промышленный, Ново-Китеж переживает свою первую революцию, именно восстание церковников против буржуазии.

«Революция» началась с того, что скитские старцы на очередном «священном киноте» потребовали закрытия «дыры» в мир, откуда якобы ползла на богоспасаемый град Ново-Китеж еретическая зараза. Старцы умно повели дело. С закрытием «дыры», то-есть с прекращением внешней торговли, власть купцов была бы сведена на-нет. Старцев поддержала небольшая, наиболее отсталая часть новокитежского населения, крестьяне. Но церковники обошлись бы и без всякой поддержки. В их распоряжении было страшнейшее оружие — «анафема», то-есть отлучение от церкви.

Около году Святодухова гора, на которой помещаются все скиты-монастыри, и кремль, в котором живет крупнейшее новокитежекое купечество, были злейшими врагами. В те времена и создались политические партии Ново-Китежа: «дырники», возглавляемые купечеством, ратовавшие за оставление дыры в мир в целях торговли, и «бездырники», во главе которых стояли церковники, требовавшие полнейшей изоляции Ново-Китежа от всего остального мира.

Победили «дырники», стоявшие за широкие права крупной буржуазии. И победили купцы не оружием, а рублем. Они весьма недвусмысленно заявили новокитежскому папе — киновеарху — и всем остальным старцам, что те-де просто дармоеды, и что если им не нравятся новокитежские порядки, то они могут вылетать отсюда и основывать другую общину.

«Но интересу нам знать, кто вас там кормить будет? — спросили при этом злорадно купцы. — От кого вы раздобудетесь грошами богу на свечку и себе на рукавицы?»

И церковники сдались. Но купцам этого было мало. Они потребовали, чтобы киновеарх, этот недавний самодержец Ново-Китежа, переселился со Святодуховой горы в кремль. Там, в почетном плену, под охраной стрельцов он и находится по сей день, царствуя, но не управляя.

Так, в итоге некоторого подобия революции власть церковников сменилась здесь властью представителей финансового капитала. Правда, купцы в целях примирения с церковниками сделали им некоторую уступку, но уступка эта лишь укрепила власть буржуазии. Заключалась эта уступка в том, что «дыра» в мир, и прежде открытая лишь наполовину (выпускались люди с большим разбором, по особым разрешениям), была заткнута для всех остальных, исключая купцов.

Для этой цели был снят план путаных тропок через окружающие Ново-Китеж болота. План этот, так называемая «Книга Большого Чертежа», сейчас хранится у посадника. А затем стрельцы заставами загородили тропки в мир. Теперь в этой охране нет уже надобности. Современное новокитежекое поколение не знает путей через трясины, знали их прадеды, давно умершие.

Отгородился богоспасаемый город Ново-Китеж от всего остального мира, отгородился непроходимой трясиной — Прорвой, как зовут ее здесь. Лишь недавно Истома Мирской рассказал нам об ужасах Прорвы, через которую даже легконогий заяц не проберется.

Между прочим несчастный юнкерс сел уже за границей Прорвы. Иначе бы мы, конечно, не попали в Ново-Китеж. Но Раттнер клянется, что он найдет выход отсюда. Судя по его намекам, есть какие-то основания. Он и Птуха почти ежедневно бродят по болотам, окружающим город. Но пока — никаких результатов!

Полная изолированность Ново-Китежа от внешнего мира, выгодная лишь одним купцам, не по вкусу новокитежским низам. Они не прочь взглянуть на мир, из которого к ним иногда просачиваются все же волнующие, необычайные слухи.

Поэтому борьба партий «дырников» и «бездырников» не прекратилась и до сих пор. Мы, при первом нашем вступлении в Ново-Китеж, были свидетелями побоища между сторонниками этих политических группировок.

Но какая разница с годами прошлыми! Теперь «дырники» — это исключительно трудящиеся слои Ново-Китежа, а в рядах партии «бездырников» соединились купцы и церковники. К блоку этому их вынудила общая выгода, общее желание удержать в повиновении эксплоатируемые низы.

С партией «дырников» ведется ожесточенная борьба. Много лет назад учреждена была тайная полиция. Роль сыщиков выполняют так называемые посадничьи досмотрщики. Руководит ими Дьячья изба, местное сыскное отделение. Достаточно агенту Дьячьей избы крикнуть: «Слово и дело посадничье!» — и стрельцы по его указанию схватят любого из новокитежскмх граждан. А затем — Дьячья изба, средневековые пытки и виселица».

Оплывшая свеча, при свете которой писал Косаговский, вдруг замигала и пустила под потолок тоненький штопор копоти. Летчик нагнулся снять с фитиля нагар и подпалил отросшую в Ново-Китеже бороду. Зашипели, закурчавились волосы. Свеча мигнула и погасла.

— Будь ты проклята! — прошептал раздраженно Косаговский. — Сколько еще веков ждать новокитежанам керосиновую лампу?

— Раб божий, спать ложился бы! — крикнул с полатей халтурный поп. — Первые кочета давно уже полночь опели.

«А, пожалуй, и верно! — подумал Косаговский. — Завтра докончу…»

V. «Святая старина»

1

В отодвинутое волоковое окно избенки тягучей капелью струился колокольный звон скитов Святодуховой горы. Дождевые тучи мокрой парусиной застелили небо. Где-то на задворках тявкала поповская собака, нудно, непрерывно, в один тон. И вдруг, словно озлившись на самое себя, на всю свою собачью жизнь, тявкнула остервенело, с визгом и смолкла.

— Тоска! Хуже тюрьмы! — поморщился Косаговский и снова забегал по бумаге карандашом..

«Ново-Китеж — город сплошь деревянный, с узкими и грязными улицами, больше похожий на деревню. Центр города — кремль, расположен на высокой, по словам Раттнера, девонской скале.

Кремль — центр административной, судебной и военной жизни Ново-Китежа. Он обведен валами с деревянными стенами, образующими неправильный круг. В стенах семь деревянных башен, а ворота, выходящие на озеро, называются Смердьими. Около них казнят преступников, бросая трупы на с’еденье кремлевским собакам.

Против кремля высится вторая новокитежская твердыня, крепость «древлего благочестия», мракобесия и религиозного дурмана Святодухова гора, с многочисленными монастырями-скитами на хребте.

Скитским старцам живется отнюдь не плохо. К каждому скиту приписаны «рыбные ловы, бобровые гоны и собольи ветчины», прибыль с которых идет в скитскую казну.

Расположенный между кремлем и Святодуховой горой собственно город, или посад, делится на пять концов, то-есть кварталов. Кем населен посад, показывает названия концов: Плотницкий, Гончарный, Кожевенный, Лубянский и Усо-Чорт. В грязных дымных лачугах посада живут ткачи, кожевники, гончары, плотники, трепальщики пеньки, сапожники, шорники и т. д. Конец Усо-Чорта — это район металлистов: здесь живут кузнецы, оружейные мастера, здесь же расположены литейные дворы, ствольные и рудодробительные мельницы, даже рудники бурого железняка.

К концу Усо-Чорта примыкает слобода Пеньки, населенная исключительно городовыми стрельцами, то-есть новокитежской полицией.

_{Стремянный полк, или надворная конница}

Посредине посада расположена городская базарная площадь— Торг. Здесь сосредоточена вся внутренняя торговля Ново-Китежа.

Тотчас же за городскими заставами начинается лес, тайга, по которой разбросаны крестьянские хутора, починки, заимки. Дальше идет чаща, непрорубная и непролазная, где бродит зверье испуганное. В этой чаще можно встретить лишь охотничьи становища да засеки украинских — пограничных стрельцов. А еще дальше — Прорва, смрадная болотная пучина, оберегающая такую же смрадную, бездонную топь новокитежского быта.

Грузом премудрости, затхлой, изжитой и древней, придавило как могильной плитой ново-китежан.

И это в наш век социальной революции, индустриализации страны, в век электричества и радио!..»

2

«Мне хочется написать пару слов о наших хозяевах, о людях, в доме которых мы живем вот уже три с лишним месяца.

Фома, носящий здесь вполне официально комичное, звание «халтурного попа»— человек конченый, алкоголик. За склянницу водки он пойдет на все, что угодно, по словам Истомы — «готов даже с родной матерью обвенчать».

Внук его — Истома — человек совсем иной формации. Во-первых, он не чистокровный новокитежанин. Его отец был мирским человеком, политическим каторжанином, бежавшим с острова Сахалина или из Олекминской ссылки, одним из тех, кто на «славном корабле — омулевой бочке» переплывал «славное море священный Байкал».

Новокитежские охотники, вышедшие раз в тайгу гонять по «чарыму» соболя, нашли полузамерзшего человека. Это был отец Истомы, случайно перебравшийся через Прорву. Охотники привели мирского человека в Ново-Китеж, где он и прожил до своей смерти. Вначале он искал выхода отсюда, бесился, плакал, едва не сошел с ума.

_{Новокитежские охотннкп нашли полузамерзшего человека. Эхо был отец Истомы}

В Истоме — дух отца, мирского человека. Истома задыхается в свинцовой атмосфере Ново-Китежа.

Истома — живописец, вернее иконописец, так как иного рода живописи здесь не существует. И он безусловно талантливый художник. Он выработал собственную манеру иконописи, напоминающую мне женственно-утонченную Андрея Рублева. Очень жаль, что Истома до сих пор не смог переключиться на иные, более широкие формы живописи…»

На дворе раздались голоса Раттнера и Птухи. Косаговский положил карандаш и поглядел выжидающе на дверь.

VI. Прорва

— Брось ты, Илья Петрович, тую каломарь и паперу! — сказал, шагнув через порог и глядя раздраженно на раскрытую тетрадь Косаговского, Федор Птуха. — Здесь не пысать, а вовком выть надобно!

Вслед за Птухой избу вошли Раттнер, Истома и поп Фома. Раттнер, Федор и Истома были густо перемазаны в болотной грязи. Косаговский понял причину раздражения Птухи и спросил коротко Раттнера:

— Ничего?

— Ничего! — ответил тот, сердито бросаясь на лавку. — Непролазное болото!

— Чего уж! — махнул безнадежно рукой «халтурный поп». — Дорог пробойных и в помине нет, а гибель каждый твой шаг стережет, аки бес треисподний. Шаг ступни — пропал!

— Ишь, нагородили, дьяволы: — сплюнул Птуха. — А все для того, чтобы люди без горизонту жили, без кино да клубов. Не мимо сказано про них — развитый капитализм! Рубать их, гадюк, надо!..

— Мне все же как-то не верится, — сказал Косаговский, — чтобы через это болото невозможно было пробраться помимо проторенных тропинок. Помнишь, ты сам говорил, — обратился он к Ратт-неру, — что выход можно найти из любого положения, нужно лишь крепко этого захотеть!

— Я готов взять свои слова обратно! — ответил безнадежно Раттнер. — Отсюда, мне кажется, нет выхода! Ты же сам знаешь, вот уже три месяца бьемся, отыскивая путь через Прорву. И никакого результата!

— А все же я одного не понимаю! А разве зимой…

— Ты хочешь сказать, что зимой Прорва должна все же замерзать? — прервал Косагозского Раттнер, — и тогда путь свободен в любом направлении? Представь себе, что Прорва не замерзает даже зимой. И в этом нет никакого чуда. Лазая по прорвинским болотам, я обнаружил два серно-щелочных ключа с температурой воды приблизительно плюс тридцать шесть — тридцать семь Цельсия. Догадываешься, в чем дело? По словам местных жителей, над Прорвой зимой стоит пар, как над чашкой щей, вынесенных на мороз. Часть прорвинских болот лежит на гнейсовых и гранитных породах. По глубоким трещинам в этих массивах поднимается вода, нагретая в недрах внутренним теплом земли. Поэтому часть болот не замерзает даже в лютые морозы, поэтому через Прорву нет хода даже зимой…

Раттнер смолк. И долго молчали все присутствующие.

Косаговский поглядел в окно. Темнело. Тайга словно придвинулась ближе к городу. Там, за тайгой, — широкий, кипучий мир. А здесь — угарное средневековье.

— Значит, не уйти? — глухо опросил он.

Никто ему не ответил. Долго молчали. Лишь, когда светлые летние сумерки встали за окном, заговорил тоскливо Птуха:

— И живут-то здесь не люди, а чувырлы какие-то! Пошел недавень на ихний Торг, подметки к сапогам купить, ан хвать червонцы-то и не берут! «Почему, говорю, советских червяков не принимаете? Што за контр-революция?»

А меня за этот шухер стрелок ихний топорищем по спине. Ну, што ты будешь делать? Подхожу к другой лавке, гляжу… Ой, лишенько! Вместо денег пуговицы от моего бушлата принимают, да еще сдачи дают. Ну, разве не чувырлы?

Раттнер засмеялся. А затем сказал серьезно и строго:

— А все же через Прорву есть путь. И мы найдем его. Как? По «Книге Большого Чертежа»!

Косаговский посмотрел пытливо на Раттнера. Лицо его смутно белело в полутьме сумерок. Но все же видна была глубокая морщина, пропахавшая лоб от корней волос до переносья.

— Я догадываюсь, о чем ты говоришь! — сказал летчик. — Восстание? Но сколько времени уйдет на подготовку его?

— Не так много, как ты думаешь!

— Ты, Николай, мало считаешься с уровнем общего развития новокитежан, — заговорил Косаговский, — с их еще не добудившимся классовым сознанием.

— Знаю! — передернул нетерпеливо плечами Раттнер. — Старцы, эти полуграмотные ханжи и лицемеры, сотни лет держали в повиновении новокитежан. Но теперь готово лопнуть терпение даже и этих безответных рабов религии. Для успешной революции в новокитежоких условиях нужна лишь небольшая, но тщательная подготовка да повод к восстанию, и половодье это захлещет, затопит кремль!..

— Скитским старцам прежней веры не будет! — уверенно вмешался в разговор Истома. — Связали они народушко по рукам и ногам, да гнила их вервя, не лопнула бы часом! Не полететь бы самому киновеарху вниз головой с Крестовой башни.

— Молчи уж, шалый! — замахнулся на Истому поп. — Мелево пустое! В хозяйстве мужицком, и то без большака нельзя. А как же нам-то, сиротам, без посадника да киновеарха быть? Раби есте!..

— Мало тебе, видно, посадник хребет кнутами чесал, — с вызовом ответил Истома. — Бить били, а ума не вколотили! Нечего рожу-то косить, правду сказываю! Не век же под твоим посадником да киновеархом сидеть. Осатанело так-то, в жизни пасынком ходить. Будет когда-нибудь и наша большита[11]).

— Ишь, оптик! — подмигнул одобрительно Истоме Птуха. — Крой до победы его, халтурщика!

— Мудрствуешь лукаво! — не сдавался «халтурщик». И даже напустил на себя строгость. — Питинью[12]) наложу! Иль возьму вот лестовку да отхлещу тя, супостата, во славу божью!

— А иди ты, поп, к Елене-маме! — цыкнул вдруг сердито на Фому Птуха. — Нам с твоим посадником все едино брагу вместе не пить. А свернуть ему голову на сторону, это мы завсегда можем. Понятно?

Косаговский, слушавший внимательно спор деда с внуком, невольно рассмеялся при таком неожиданном заключении. А затем подошел к Раттнеру и, положив руку ему на плечо, тихо сказал:

— Я тоже верю в успех восстания, Николай. Начнем же дело! Приказывай, за что, во-первых, приниматься?

— Поговорим после, — ответил сдержанно Раттнер. — Здесь не место!

VII. За и против

«Итак, решено — восстание!

Теперь Клевашный работает по указаниям Раттнера. Без его помощи нам не удалось бы установить связь с новокитежскими трудящимися. При всей своей ненависти к купцам, они все же чуждались нас, мирских еретиков. А теперь благодаря Клевашному дело подвинулось настолько, что на-днях мы устраиваем собрание, подпольное, конечно, шахтеров и «рукодельных людей», то-есть рабочих новокитежской металлообрабатывающей промышленности…

Новокитежские трудящиеся ощупью, вслепую ищут путь классовой борьбы. Им надо помочь в этом, указать, разъяснить!

А возможности для восстания действительно громадные.

Теперь киновеарх — номинальный глава республики. А реальная власть сосредоточена в руках посадника новокитежского президента.

Посадник — ставленник купцов, но он и сам один из крупнейших местных негоциантов, ведущих торговлю с заграницей.

В помощь посаднику имеется «совет министров», состоящий из стрелецкого головы (военный министр), хранителя ларя Владычного Креста (министр финансов), дьяка Дячьей избы (министр полиции), старосты рудознавцев (министр труда) и… палача. Последнего не знаю, как титуловать, министр убийств, что ли! Посадник, кроме должности президента, по совместительству несет обязанности министра юстиции и внешторга. Между прочим, министерством полиции и финансов ведает интереснейшая личность, умнейший человек Ново-Китежа, дьяк Кологривов. Министерств индел, путей сообщения, почт и телеграфов нет, за неимением внешних сношений, путей сообщений, почт и телеграфа. Нет также министерств здравоохранения и просвещения. Здравоохраняют новокитежан ворожеи, колдуньи и колдуны, а просвещают папы, в роде «халтурного иерея» Фомы.

_{Здравоохраняют новокитежан колдуны, ворожеи…}

Этот «государственный аппарат» лег тяжелым гнетом на плечи трудящегося населения. Главный способ угнетения— налоговая политика.