Всемирный следопыт, 1930 № 10-11

Купцам нужны только меха, единственный предмет вывоза, единственный товар, которым они торгуют с заграницей. Вследствие этого любой новокитежанин, будь он крестьянин, рыбак или «рукодельный человек», прямые налоги должен платить только мехами, отдавая за них охотникам продукты своего производства— хлеб, утварь, пищали, порох, носильное платье, обувь и т. д.

_{Купцам нужны только меха}

Прямой налог называется «соболиным окладом» так как единица измерения податей — соболь.

Но кроме «соболиного оклада», то-есть прямого налога, существуют еще косвенные. Налоговый пресс завинчен до отказа. На налоговой политике новокитежские власти и сломают себе шею. Непомерными поборами они сами раздувают пламя мятежа.

Но из кого же состоят эксплоатируемые новокитежские классы? Грубо, по роду профессии их можно разделить на крестьян, рыбаков, охотников-зверобоев и «рукодельных людей», то-есть рабочих.

Крестьяне — наиболее отсталая масса, хотя и наименее эксплоатируемая. Купечество безусловно живет и за счет прибавочного труда крестьянства; но при новокитежском натуральном хозяйстве количество этого труда ограничивается небольшими размерами. Хлеб не продается за пределы Ново-Китежа, товарное хозяйство здесь еще не развилось, а поэтому на покупку «соболиного оклада», или, как сами крестьяне выражаются по-старинке, — «на тягло», то-есть уплату налогов, они отдают не больше трети своего урожая.

Поэтому местное крестьянство, живущее очень зажиточно, не знающее ужасов крепостничества, а кроме того, разбросанное по тайге, по глухим заимкам и починкам, не может быть использовано нами для восстания.

Охотники-зверобои, особенно жестоко эксплоатируемые, к тому же меткие стрелки из пищалей и луков, прекрасный материал для войск повстанцев. Но как собрать их, как вызвать из тайги ко дню восстания? Раттер ломает сейчас над этим голову…»

«Главная же наша надежда, наша «красная гвардия», — это новокитежские «рукодельные люди», очень многочисленные и собранные воедино в пяти концах — кварталах посада. Самые лучшие кузнецы, самые лучшие бердовщики-ткачи, седельники, сапожники, оружейники, портные и т. д. собрались в городе, так как здесь, около богатых купцов, и можно найти выгодных заказчиков.

Конечно, класса фабриканта здесь нет еще. Но купечество уже захватывает в свои руки производство старым способом раздачи сырья. Получив в долг кожу, сапожник, например, уже никому не смел продать сделанных сапог, кроме купца, который ему эту кожу дал. Новокитежская буржуазия начинает уже кое-что производить, а следовательно, «производить прежде всего своих собственных могильщиков», по словам «Коммунистического Манифеста».

Истинные пролетарии Ново-Китежа— это ровщики, то-есть шахтеры да солеломы. И те и другие работают на чужих, государственных шахтах и соляных озерах, чужими же инструментами, так как горное и соляное дело здесь монополизированы государством, а проще говоря, теми же кремлевскими купцами.

Работа ровщиков при крайне низкой оплате труда ужасна; По двенадцать-четырнадцать часов проводят они под землей в сырости, в холоде, в темноте, так как вся работа производится при свете лучин.　

Вторая категория новокитежских пролетариев — солеломы.　

Верстах в трех-четырех от города, вниз по реке Китежке, в низменной котловине находятся два солончаковых озера-болота. Летом они пересыхают и покрываются твердой грязной соляной коркой.　

Добывается соль примитивно. В жаркие дни солеломы выламывают пласты соли вместе с грязью и илом. Затем соль мелется на мельницах. Вот и все!

Ровщики и солеломы, закрепощенные в тяжелом труде, выделяются из всех новокитежан своими злыми и отчужденными взглядами. Разгул, воровство, мрачное изуверское пьянство, эти неразлучные спутники стесненной, лишенной живых интересов жизни, охватили целиком их быт.

Особняком стоит еще одна отрасль промышленности. Впрочем, пожалуй, это не промышленность, а… каторга. Я говорю о платиновом прииске в Игумновой пади.

До недавних времен новокитежане не подозревали о громадной ценности платины. Чрезвычайно тяжелая, она шла у них только на пули. Одной из таких пуль, составляющих целое состояние, едва не был убит Раттер.

Но в последние годы кто-то открыл новокитежским властям тайну платины, только им одним. А новокитежские массы до сих пор считают платину бросовым «белым железом».

Теперь платиновый прииск разрабатывается казной. Заведует прииском сам　министр финансов — дьяк Кологривов. Куда поступает и как реализуется платана, не знаю.

По городу ходят слухи об ужасах, творящихся в Игумновой пади. Посадник хотел отправить «копать белое железо в Игумнову падь» и Никифора Клевашного, но тот скрылся.

_{В Игумнову падь можно попасть, но уйти оттуда нельзя}

В случае восстания все каторжники Игумновой пади несомненно присоединятся к нам. Это будут наиболее отчаянные бойцы, так как им действительно «нечего терять, кроме своих цепей».

Таковы наши силы…»

VIII. Хмельная ночь

1

Истома прошелся по кудрям деревянным гребнем, помоченным в квасу с медом, а затем надел новый кафтан тонкого сукна с высоким стоячим воротником, расшитым цветным гарусом. Когда же он крепко перетянул тонкую свою талию длинной с разноцветными кистями опояской, то сразу стал похож на оперного Леля из «Снегурочки». Косаговский невольно залюбовался им.

Шапка черного бобра короной легла на его голову, за пояс он заткнул нож в бисерных ножнах и повернулся к Косаговскому и Раттнеру:

— Срядились? Итти пора! Девки, чай, заждались мирских красавчиков.

И он первый шагнул через порог избы. Раттнер и Косаговский последовали за ним. Они шли на «Ярилино поле», на древнее народное гулянье, приуроченное к ночи под Ивана Купала. По старинному народному преданью, от Фоминой недели до Ивана Купалы продолжаются «хмелевые ночи», ибо ходит в те ночи по земле древний земледельческий бог Яр-Хмель, олицетворяющий собою весну. В эти ночи новокитежская молодежь, как некогда молодежь Московской Руси, водит хороводы: радуницкие, русальные, семицкие и купальские. А в ночь под Ивана Купала жжет до утренней зари костры.

В Ново-Китеже хороводы водили на берегу озера Светлояра, на крепко утоптанной площадке, окруженной хмурыми пихтами; здесь из года в год, из поколенья в поколенье собиралась молодежь на игрища. Невдалеке от игрищной площадки, на макушке обрывистого холма стояла другая старинная забава молодежи — «качели размашистые».

— Гляди-ка, Илья, — взял Раттнер Косаговского за рукав. — Птуха-то уже здесь. Вот человек. Всюду он свой, всюду как дома!

На пригорке, на солнечном припеке, действительно важно восседал Федор Птуха, окруженный новокитежскими стариками. Он бойко, не задумываясь, сыпал ответы на многочисленные преимущественно богословские вопросы стариков.

— Переменилось што на Москве-то ай нет? — спрашивал седобородый старец. — Как-то она, матушка, стоит?

— Все на том же месте стоит! — плутовато щурил белкастые цыганские глаза Федор. — А переменилось в ней кое-чего многонько. Ой, многонько!

— Ну-у? — радовались старики. — Неужто боле но Никоновой тропе не идут?

— Ни в коем случае! Все более по партийной.

— Чего ты мелешь, парень? — недоумевали старцы. — Ну, а книги-то какие тут? Филаретовские[13]) аль…

— Демьяновские! — отрубил Птуха.

— Каки таки демьяновские? Не слышали мы о таких!

— Где уж вам, тараканам запечным, слышать! Говорю же, демьяновские, Демьяна Бедного. Для примера сказать, здорово влияет «Новый завет без из’яна евангелиста Демьяна».

— Тьфу, тьфу, сквернавцы мирские! — отплевывались старики — Пятого евангелиста выдумали. Еретики незмолимые!

— Ну, а скажи ты мне, паря, таку историю, — прошамкал ветхий, опирающийся на клюку старичок. — В «Апокалипсисе» писано, што должон в мире антихрист воцариться, зверь пятиглавый, гидра адская! Не слыхано об этом?

— Это ты, божий старичок, про гидру контр-революции толкуешь?

— Ну?

Федор сдвинул лихо на затылок бескозырку, отплюнулся и ответил строго:

— Уничтожили!

— Христос с тобой, паря!

— Говорю, уничтожили! Все пять глав гидры: Деникин, Колчак, барон Врангель, Юденич и пан Пилсудский. Как в аптеке, дедушка! Вот теперь изловить бы еще Гришку Колдуна и лафа!

Раттнер, не утерпев, расхохотался и подтолкнул Косаговского.

— Ты только послушай, как Федор новокитежских стариков обрабатывает. Вот это агитатор, чорт возьми!

Катанье на тележных передках кончилось. Девушки стабунились вместе, сговариваясь о начале хороводов. Поодаль расположились парни, кто с сурной, кто с волынкой, а кто и со «свирелью новорощенной». Девичий табунок, как чудовищный букет, ласкал и жег глаз яркими красками и их сочетаниями.

На большинстве девушек были белые рубашки с вырезом у шеи и широк идти рукавами, стянутыми выше локтя. Поверх рубашек, заменявших кофты, были накинуты цветные безрукавные душегрейки. Юбки, широкие и длинные, были сшиты из разноцветных поперечных полос, яркого цветочного рисунка. На ногах — тончайшие сафьяновые чулки — «плетыги» и сафьяновые же «выступки» — башмачки с высоким передом и круглыми носками.

Но не все девушки были одеты так ярко. Голь перекатная, бедность горькая щеголяла в темносиних крашениновых сарафанах да в домотканных серых ферязях с большими деревянными пуговицами. А на ногах вместо сафьяновых выступков лыковые лапти.

— Ну, старцы, довольно мне вам монологи рассказывать! — услышал Косаговский где-то за своей спиной голос Птухи. — Товарищ военком, пойдем-ка поближе к красавицам-девицам, скитским белицам! Может, и нам какая подкахикнет!

Птуха и Раттнер подошли к летчику.

— Любуешься? Небось, глаза разбежались? — обратился к нему Федор. — А ты вон на ту обрати «внимание? Ишь, белая, что горносталь! Ну и нотная девочка, ахти-малина! Да не туда глядишь! Вон та, что внутри хоровода.

— Да ведь это же Февронья из граде Китежа! — удивленно пробормотал Косаговский.

Он вдруг снова вспомнил малиновый зал московского Большого театра, престарелую оперную диву, тщетно пытавшуюся «перевоплотиться сценически» в Февронью, и рассмеялся. А затем, встав на цыпочки, еще раз заглянул на поразившую его своей утонченной красотой девушку.

При белокурых волосах брови у ней были действительно, что черный соболь. Но глаза — отнюдь не сокольи, а серые, усталые и чуть скорбные. Маленький тугой рот, казалось, никогда не смог бы улыбнуться: столько строгости было в безупречных его очертаниях.

Одета девушка была в голубой шелковый саян, сарафанчик-растегайчик на застежке спереди, от груди до подола. Поверх сарафана была накинута распашная телогрейка, унизанная золотыми пуговками и нашивками. Волосы девушки были спрятаны в сетку-волосник, сплетенную из пряденого золота.

Она ходила внутри круга, в направлении, обратном движению хоровода, и, запрокинув по-лебединому голову, пела древнюю, как праздник Яр-Хмеля, песню «Серую утицу».

А сама я с гуськом, Сама с сереньким, Нагуляюсь, намилуюсь С мил-сердечным дружком!..

_{Она ходила внутри круга и, запрокинув голову, пела}

Руки девушки встрепенулись, как лебединые крылья, колыхнулись ее яхонтовые сережки с длинными подвесками.

«И эта оранжерейная красота достанется какому-нибудь купчине, — подумал с раздражением Косаговский. — Заставит он ее по Домострою снимать ему сапоги, а во хмелю будет бить плетью. Жена-де да убоится мужа!»

— И зародилась же на свете такая красота! — восхищался рядом вслух Птуха. — Истинно, на великий палец девочка!

— Коли нравится, приударь за ней, — пошутил Раттнер.

— Ну это уж, Алеша-ша! Мне не можно! Мне за такую коварную измену’ моя кума очи выест!

— Ты и здесь уже успел куму завести? — искренно удивился Раттнер.

— А як же можно нашему брату военному на свете без кумы жить? — спросил серьезно Федор. — Нет, вы гляньте на Истому, як он в. нее глазами зиркает. Аж кингстон открыл, от как загляделся!

Истома смотрел на девушку во все глаза и даже, действительно, забывшись, полуоткрыл в восхищении рот. Косаговский почувствовал вдруг неприязнь к Истоме и сам удивился этому чувству.

«И чего я дурю? — подумал он. Ревновать? Глупости…

Круг вдруг сломался, девушки и парни, водившие хоровод, смешались вместе. А затем началась игра в горелки. Мирские отошли к пихтам и сели в холодке. Истома присоединился к играющим.

— Эта присуха его, Истомкина, — продолжал свои объяснения Птуха. — Но только хоть и видит кот молоко, да у кота рыло коротко.

— Почему? Не любит она его? — быстро спросил Косаговский. — Может быть… другого любит?

— Все равно у Истомы до нее нос не дорос! — продолжал Птуха. — Он кто? Поповский внучок, богомаз? А она, Анфиса, дочь посадника Муравья.

— О, чорт! Дочь новокитежского президента! — рассмеялся нервно летчик.

— Древняя это штука! — указал вдруг Раттнер. — Я про игру в горелки говорю. Ока ведет свое начало от «умыкания» парнями девушек на старинных славянских игрищах. А знаешь, что, Илья? — Мне кажется, что и ты непрочь познакомиться с этой великосветской девицей.

— Непрочь! — ответил серьезно летчик. — Вот только не знаю как.

— Как? Самое лучшее пригласить ее на партию тенниса.

— Я не захватил с собой белые брюки! — отшутился Косаговский.

2

В это время невдалеке от мирских, прошла веселая, шумливая толпа новокитежской молодежи, направляясь к качелям. Косаговский заметил в толпе чернобобровую шапку Истомы, невдалеке от нее белокурую головку в волосинке из пряденого золота, и сказал как можно равнодушней:

— А не сходить ли нам, товарищи, на качели посмотреть?

— На качели? — улыбнулся лукаво Раттнер. — Ну что ж, от безделья и это дело!

Они поднялись на крутой бугор, почти отвесной тридцатиметровой, стеной оборвавшийся к озеру.

На самом краю обрыва и стояли громадные, высотою метров в пять качели.