ОБРАЗЕЦ

– Сидите смирно, прошу вас!

И я поклялась себе, что не разочарую его, как бы тяжко мне ни было. В конце концов, мне приходилось терпеть вещи и пострашнее, чем пару часов полнейшей неподвижности.

К своему удивлению, минуты через полторы я обнаружила, что Тео никуда не ушёл. Он встал возле мольберта, что стоял в дальнем углу гостиной, и я с некоторым запозданием поняла, что это его мольберт и был.

– Вы, что, тоже рисуете?! – Ахнула я, приятно удивлённая этим открытием.

Русский паренёк улыбнулся, вытаскивая мольберт ближе к окну, а Гранье с обречённым видом простонал:

– Жозефина, не двигайтесь!

– Вы позволите, ведь правда? – С такой обезоруживающей простотой спросил Тео, что у меня, разумеется, не хватило духу отказать ему. – Правда, я не твою шедевры, как Габриель, мне больше по душе горные пейзажи, но… в вашем случае я счастлив буду сделать исключение. Вы… у вас… у вас очень интересное лицо. Хм.

– Боже, Тео, ты совершенно не умеешь делать девушкам комплементы! – Не глядя на русского, прокомментировал Гранье. – Хочешь, дам пару уроков? Например, так: «Жозефина – вы прекраснейшая из женщин!»

– Безусловно, именно это я и имел в виду, – немного смущённо ответил Тео.

– Жозефина, вы… вы самое удивительное и самое чудесное, что случалось со мною когда-либо!

– О!

– Жозефина, мне ещё никогда не доводилось встречать женщины, подобной вам, – тут Гранье понял, что увлёкся со своей игрой, и, подняв взгляд от своего мольберта, встретился с моими глазами, и сказал совершенно серьёзно: – Я очарован вами, и не знаю, что мне с этим делать!

По-моему, эта фраза предназначалась непосредственно мне, и к урокам для Тео отношения не имела никакого. Я загадочно улыбнулась Габриелю, а русский художник, так ни о чём и не догадавшись, поаплодировал Гранье и попросил не судить строго.

– Габриель урождённый француз, в нём от природы это заложено! – Смеясь, пояснил он. – А что я? Обычный сибирский парень из простой семьи. Я и девушек-то таких красивых отродясь не видел, так что простите мне моё невежество. Я иногда и впрямь теряюсь, и не знаю, что сказать.

В искренности своей он был просто очарователен! Но я обратила внимание не только на это, а, например, на вот эту его фразу: из простой семьи… Тео, милый Тео, «обычные парни из простой семьи» не отдыхают в таких местах, как отель «Коффин»! Какая-то здесь была тайна, но какая?

Одно известно точно: явно не Тео был возлюбленным Селины. И, скорее всего, к её смерти он отношения не имеет, ровно как и ко всем предыдущим убийствам. Это немного успокаивало, по правде говоря. Если бы этот скромняга оказался хладнокровным убийцей, разочарованию моему не было бы предела!

Убедив себя в том, что на счёт Тео волноваться не стоит, я стала бессовестно разглядывать Габриеля, пользуясь удачно представившимся случаем. В гостиной было жарко, несмотря на распахнутые окна, и он снял пиджак, оставшись в клетчатом тёмном жилете и белой рубашке. И до того ладно облегала она его мускулистые руки, широкие плечи и красивую грудь, что мне безудержно захотелось снять с него всё это прямо здесь и прямо сейчас. И кто знает, может, я и сделала бы это, не окажись рядом Тео? Не думаю, чтобы Гранье стал сопротивляться. По-моему, он уже и так держался с огромным трудом, находясь в моём обществе. Особенно после того, как увидел меня полуобнажённой, и, видимо, остался страшно доволен увиденным.

Я наблюдала за его уверенным движениями с полуулыбкой, которую всё никак не могла побороть, как ни старалась. Он нравился мне, и нравился не только как мужчина. Я не знаю, как лучше это описать. Он был… необычным. Помимо внешней красоты, было в нём что-то ещё, что-то загадочное, таинственное, что-то, словно магнитом притягивающее, заставляя всякий раз оборачиваться ему вслед. Вкупе с его навыками обольстителя, нетрудно представить, сколько женских сердец он уже разбил. Как раз когда я подумала об этом, Габриель почувствовал на себе мой пристальный взгляд, и, подняв голову, посмотрел на меня – так же пристально, внимательно, как тогда, на лестнице, в день нашей первой встречи. И я поняла, что стремительно теряю голову… Чего делать было ни в коем случае нельзя!

Жозефина, что с тобой? Ты же обещала себе никогда ни в кого не влюбляться! И ведь получалось, продержалась столько лет без малейшего намёка на нежные чувства, и тут – нате пожалуйста – эта крепкая оборона, годами воздвигаемая и доведённая до совершенства, готова была рухнуть от одного лишь только взгляда этого зеленоглазого красавца.

Нельзя, нельзя, Жозефина! Право, ты рехнулась, глупая девчонка! Совсем забыла, чем обычно заканчиваются такие истории! Что, в самом деле, забыла? Так это очень легко вспомнить, достаточно только посмотреть на уродливые шрамы на твоих запястьях! Я невольно коснулась своей руки, и сразу же ощутила бесконечный холод на сердце. Оно, такое горячее, и ещё пару секунд назад отчаянно бьющееся от избытка чувств, постепенно начало покрываться слоем льда. Толстым, непробиваемым слоем льда, растопить который не под силам никому, даже Габриелю.

«Никогда, – сказала я себе, чувствуя, как возвращается былая уверенность и рассудительность, – никогда и никому больше, ни за что на свете не открываться, не доверять, не влюбляться, не влюбляться, не влюбляться…»

Гранье, видимо, почувствовал перемену в моём настроении и слегка нахмурился. Но, так как сидела я по-прежнему без движений, говорить он ничего не стал, и продолжил свою работу с этой самой озадаченной морщинкой между бровей.

А я опять стала думать о нём, но на этот раз с присущим мне хладнокровием и рассудительностью. Он был, действительно, чудесным! И очень чутким, что меня несказанно удивило, ибо мне такие мужчины прежде не встречались. Чего стоила эта его затея вытащить меня на прогулку – он ведь и впрямь понимал, что я имею все шансы сойти с ума от волнений и безысходности, если останусь одна! Он не оставил меня с моим горем, а заботливо предложил своё общество, и делал всё, чтобы я не грустила, пока мы гуляли в парке.

Он сорвал для меня фиалку, что росли на одной из клумб мьсе Шустера, и преподнёс в качестве небольшого подарка, и, с милейшей улыбкой сам же закрепил этот маленький цветок в моих волосах. Он до сих пор оставался там, и я надеялась увидеть его и на портрете тоже.

А ещё он нежно держал мою руку, в течение всей нашей прогулки, и я забывала обо всём на свете, когда была с ним. Мы много разговаривали о живописи, пожалуй, слишком много, но, увы, я просто не знала, о чём ещё говорить. Габриель рассказывал о себе, о своём детстве, о своём старшем брате, о том, как впервые взялся за кисть – и слушать его было невероятно интересно, но, увы, я-то ему о своём прошлом рассказать не могла. Но, без сомнения, история о том, как я хладнокровно застрелила собственного мужа получилась бы весьма занимательной! И, наверное, Гранье не отказался бы услышать парочку леденящих душу подробностей. Но, право слово, не рассказывать же ему обо всём?! А он, благо, был слишком тактичен и слишком хорошо воспитан, чтобы спрашивать. Хотя, не сомневаюсь, ему было очень и очень любопытно, что же на самом деле произошло, и какую тайну хранит эта женщина-загадка, Жозефина Лавиолетт?

Наверное, это добавляло мне ещё большего шарма. Молодая вдова с тёмным прошлым, сокрытым под покровом таинственности – боже, да такой человек, как Гранье, не имел ни малейшего шанса остаться равнодушным к столь интересной персоне! Думаю, как и многие другие. Тот же Лассард – если и впрямь знал моего покойного мужа, о-о, не сомневаюсь, мне было чем его заинтересовать. Всех их.

Всех, кроме старого Гарденберга, которого мы встретили на прогулке. Этот был очарован Франсуазой, и не думал скрывать своей заинтересованности. Как обычно, он выгуливал своего тощего длинноногого пса, борзую с весьма подходящим именем Трой18, который весьма заинтересовался Габриелем. Я обеспокоено сделала шаг назад, потому что всегда настороженно относилась к собакам, но Гранье ничуть не испугался. И, сев на корточки, принялся забавляться с ней, поглаживая это чудовище по загривку. Я с ужасом ждала, когда сей несуразный монстр откусит ему руку, или, быть может, даже голову, но ничего такого не произошло, а через пару секунд, Трой беззастенчиво повалил Габриеля в траву и принялся облизывать, под задорный смех самого Гранье и Гарденберга. И, пользуясь тем, что Габриель пока, вроде как, занят и не обращает на нас внимания, мсье Эрик спросил меня о Франсуазе – где же она, почему не гуляет с нами? Он был бы так рад её повидать! Я искренне ответила, что мы слегка повздорили, но по такому случаю я обязательно с нею помирюсь, и сразу после ужина уведу на прогулку… скажем… к озеру? Что думает мсье Гарденберг на счёт озера? О-о, озеро, чудесное место! Старый швейцарец намёк мой понял без лишних слов, и обещал быть там ровно в девять ноль-ноль. Ах, спасибо, дорогая мадам Лавиолетт! Ах, всегда пожалуйста, право слово, мне не сложно!

Вот только сомневалась я, что из этого что-то выйдет. Гарденберг, может, и сказочно богат, но жениться на бедной Франсуазе с двумя детьми явно не станет. А на роль любовника, я не сомневалась, у неё у самой имеются кандидаты куда моложе и перспективнее. Впрочем, что там она говорила про «двойную фору»? Может, ей сейчас как раз именно это и нужно, а?

Я ударилась в свои пошлые размышления, а мсье Гарденберг с улыбкой восхищался умением Габриеля Гранье к каждому отыскать подход. Вообще-то, говорил старый швейцарец, Трой плохо ладит с посторонними, особенно сейчас, когда он приболел, но вас, Габриель, он полюбил всем сердцем! Удивительный вы человек, в самом деле!

О, да, это очень верно подмечено. Сейчас, сидя на невысоком пуфике, напротив сразу двух мольбертов, я смотрела на Габриеля и вспоминала слова старого швейцарца. И думала с невыразимой тоской, что если бы я однажды осмелилась влюбиться, то выбрала бы именно такого человека, как Габриель Гранье.

XV

За ужином мадам Фальконе вновь была в ударе. Я бы сказала, что она превзошла саму себя, ошарашив всех нас очередным эпатажным заявлением о том, что знает, кто убийца.

– О господи, ну только не опять! – Простонал Габриель с видом мученика. Он, как и мы с Франсуазой, уже устал от этих бессмысленных разговоров, ровно как и от раболепного восхщения мадам Соколицы психопатом Февралем, которое та уже и не думала скрывать.

Блестя глазами, она воскликнула, широким жестом обведя всех собравшихся:

– И, между прочим, это действительно один из постояльцев отеля!

– Началось, – мрачно произнёс Арсен, и, укоризнно покачав головой, увлечённо занялся своим ужином. Мадам Фальконе, всё ещё сердитая на русского журналиста за то, что он не написал статью по её просьбе, демонстративно проигнорировала его слова, и продолжила:

– Более того, это не просто один из постояльцев «Коффина»… – Она понизила голос с претензией на загадочность, и, перегнувшись через стол, зловеще зашептала: – Он среди нас, здесь, сейчас, вот в эту самую минуту!

– В самом деле? – Лассард заинтересованно повернулся к ней. – И кто же это, по-вашему?

– А вы ещё не догадались? – Фальконе, похоже, доставляло невероятное удовольствие ломать эту дурную комедию. А я испытала ни с чем не сравнимое желание встать и уйти. Я даже салфетку отложила, будто и впрямь полагая, что мадам Соколица вот-вот назовёт моё имя. Благо, от поспешных действий меня удержал Габриель, вцепившись в моё запястье так, что я поморщилась от боли. Он, впрочем, тут же ослабил хватку, и бегло улыбнулся мне, а затем повернулся к мадам Фальконе.

– С вашей стороны весьма опрометчиво делать подобные заявления, если это действительно так, Виттория, – сказал он. – В таком случае, боюсь, вы станете следующей жертвой. Если, разумеется, прямо сейчас не назовёте его имя, чтобы полиция со спокойной душой могла арестовать его и предать правосудию!

Я, действительно, боялась, что Фальконе каким-то образом стало известно о моей связи с Иветтой Симонс и о шляпке с моими инициалами на месте, где была убита Селина Фишер. И если она сейчас укажет на меня, я вообще не представляю, что делать дальше. Поэтому я волновалась, и готова была убить Габриеля за то, что он потакал этим дурацким разговорам!

Но, скорее всего, Гранье нужно было поблагодарить. За то, что не дал мне уйти, за то, что силой удержал меня за столом – ведь, в самом деле, моё бегство выглядело бы подозрительным, и привлекло бы всеобщее внимание куда больше, чем глупая болтовня Соколицы.

– Я не буду называть его имя, – загадочно улыбаясь, итальянка покачала головой. – О, нет, вовсе нет, ведь тогда не будет никакой интриги!

– Разумеется, она ведь не знает его, и затеяла этот фарс исключительно ради того, чтобы привлечь к себе внимание… – Пробормотал доктор Эрикссон, но, как мне показалось, он выглядел разочарованным. Видимо, мадам Фальконе всё же удалось возбудить всеобщее любопытство, чего она и добивалась этими разговорами.

– Простите, Виттория, но с чего вы вообще взяли, что убийца среди нас? – Спросил её Томас Хэдин. О-о, я преклонялась перед этим человеком! Он был бесконечно умён, эрудирован, и вопросы всегда задавал такие точные… и говорил исключительно по делу, вот как сейчас.

– У меня есть доказательства! – Блестя влажными чёрными глазами, ответила мадам Соколица, покосившись при этом на Арсена. Русский журналист делал вид, что занят своим ужином, но сам в то же время внимательно слушал. – Да-да, доказательства!

– Виттория, чёрт возьми, если у вас действительно есть доказательства, вы обязаны были в первую очередь предоставить их полиции, комиссару Витгену! – Этот эмоциональный возглас зазвучал на весь салон, эхом звеня в незанавешенных оконных стёклах. Как думаете, кто автор?

Я сама удивилась до глубины души, узнав голос Франсуазы. За предыдущие два дня она преимущественно отмалчивалась, скромно опустив взгляд в свою тарелку, и ничего, кроме «здравствуйте» и «благодарю» не говорила вообще. А тут – столько ярости, столько страсти, да ещё и сквернословие! Неудивительно, что все взгляды в одночасье обратились к ней. Я ждала, что Франсуаза, верная своей привычке, покраснеет до корней волос, смутится и, попросив извинения, сбежит от всеобщего внимания, хлопнув дверью на прощанье.

Но моя подруга удивила всех, включая меня.

Без малейшего стеснения, глядя на мадам Фальконе как на насекомое, она продолжила с гневом:

– Они чуть было не арестовали невиновного, в то время как вы умышленно скрывали доказательства!

Фальконе смутилась, и, видимо, уже пожалела, что начала этот глупый разговор и выставила себя не с самой лучшей стороны. Тем более, Франсуазу горячо поддержали Томас Хэдин и Габриель Гранье. И Лассард, от которого вообще никто не ожидал такой пылкости.

– Мадам Морель права, – первым начал Томас Хэдин, – вы разве не знаете законов, Виттория? Сокрытие улик от полиции – это такое же преступление, и оно приравнивается к укрывательству преступника! Вас вполне могут привлечь за соучастие.

– Меня? – Возмутилась итальянка. – Меня-то за что? Не я же убила Селину Фишер!

– Вы должны немедленно рассказать о своих подозрениях комиссару, – сказал Габриель Гранье, пристально глядя на Соколицу. Видимо, он защищал меня, как и моя Франсуаза. – Нам, так и быть, можете ничего не рассказывать, но скажите хотя бы Витгену! Неужели вы не понимаете, что ваши показания могут спасти невиновного?

– А разве у них уже есть кто-то на подозрении? – Недоумённо спросила Соколица.

– Есть, и, поверьте, уж точно не тот, о ком думаете вы, – серьёзно ответил Габриель. Ах, милый Гранье, спасибо тебе! И тебе, Франсуаза, спаисбо! Но чего вы добиваетесь от этой женщины? Ничего она не знает, просто интересничает! Лассард, очевидно, умел читать мысли, потому что в следующую секунду сказал то же самое вслух:

– Ничего мадам Фальконе не известно, и никаких доказательств у неё нет! Она уже просто не знает, чем ещё привлечь к себе внимание!

Прозвучало грубовато, как раз в духе невоспитанного венгра, но Фальконе на него не обиделась.

– Думайте что хотите, Лассард, – отмахнулась она, – но здесь настолько всё очевидно, что, право, я не понимаю, почему никто кроме меня не догадался об этом раньше?!

Очевидно, она сказала?

Раз очевидно – стало быть, это Габриель Гранье! Едва ли не единственный француз во всём «Коффине», и уж точно единственный коренной парижанин, приехавший в отель аккурат в то же самое время, когда Февраль сбежал из Франции в Швейцарию!

Или, Арсен, раз уж мы заговорили об очевидном. Он не француз, но он работает на «Ревю паризьен», печатая свои статьи под чудесным псевдонимом Поль де Плюи. Что интересно, знаменитого на весь Париж Февраля тоже зовут (или звали) – Поль. И в столице нашей русский журналист по долгу службы бывал гораздо чаще, чем кто бы то ни было из собравшихся. И, между прочим, всегда оказывался в центре событий, когда полиция обнаруживала очередную жертву Февраля! Журналист, сами понимаете, и ни у кого это не вызвало подозрений, ни у единой живой души… Я перевела взгляд на Планшетова, и заметила, что он уже некоторое время ничего не ест, а просто хмуро смотрит в свою тарелку. Его поведение показалось мне каким-то странным.

Правда, в следующую секунду все мои версии разлетелись на осколки, когда мадам Соколица сказала:

– У меня есть доказательства связи Селины Фишер с одним из вас!

Я уже собралась, было, встать на защиту покойной Селины, но замерла, поражённая, когда в следующую секунду из-за стола рывком поднялся Ватрушкин. И, с негодованием посмотрев на Фальконе, сказал:

– Простите, у меня от ваших разговоров пропал аппетит! – И, с грохотом задвинув за собой стул, вышел из салона, хлопнув дверью так, что задрожали стёкла. Мы все дружно посмотрели ему вслед, а затем я перевела полный недоумения взгляд на Габриеля.

– Что, неужели он? – Тихонько спросил меня Гранье, а я еле заметно пожала плечами, вспоминая свои рассуждения на счёт обладателя запонки. Ватрушкин мог быть им вполне, но…

«Очевидно», сказала Фальконе? На этого увальня я подумала бы в последнюю очередь, если бы меня прямо сейчас попросили указать на потенциального маньяка-убийцу! Господи, эта говорливая итальянка меня совсем запутала!

Я вдруг вспомнила о том, что собралась заступиться за Селину, но моим оправдательным речам помешал молодой Гринберг:

– А с чего вы взяли, что убийца Селины Фишер и её кавалер – один и тот же человек? – Спросил он у Фальконе.

– А разве это не очевидно? – Снова повторила она это глупое слово.

Очевидно, очевидно! Да не бывает так в жизни, она, что, не читала Конана Дойля? Ах, да, она же у нас предпочитает научные труды Фрейда!

– Не очевидно, – сказала я с усмешкой. – Полиция даже не уверена, что убийца – мужчина, а вы сразу кинулись обвинять возлюбленного Селины Фишер во всех смертных грехах!

– Что?! Февраль – женщина?! – Фальконе расхохоталась, причём совершенно искренне, а затем, резко оборвав свой смех, сказала мне: – Милочка, это вздор!

Скажи это Витгену, «милочка»! А потом вместе с тобой посмеёмся над его реакцией.

– Насколько я поняла, они пока ещё ни в чём не уверены, – поддержала меня Нана Хэдин. – И мне они задавали наводящие вопросы, у меня в один момент сложилось мнение, что комиссар и меня в чём-то подозревает…

– И, собственно, раз уж на то пошло, мадам Фальконе, а где вы сами были в промежутке с половины первого до половины третьего? – С насмешкой спросил Габриель Гранье. Видимо, ему не терпелось отомстить Соколице за то, что я страдала по её вине.

– Я… что? – Ахнула Фальконе, прижав руку к груди.

– Мне вот, например, тоже интересно! – Лассард энергично закивал облысевшей головой. – Этот тип, комиссар Витген, сказал, что убийство произошло с половины первого до половины третьего, а все мы в это время были на обеде. Все, кроме господина жунралиста, господина Гринберга, и… вас.

Я едва ли не рассмеялась, потому что Лассард точно так же доверительно понизил голос и вытаращил глаза, подражая манерам самой Фальконе. Получилось очень похоже! Ему бы ещё парик из чёрных кудрей на голову – и я бы с трудом отличила, где настоящая Соколица, а где её подражатель!

– Со мной всё просто, – поспешно ответил Арсен, хотя спрашивали не его, и, видимо, кроме меня никому вообще не пришло в голову его подозревать. – Я ездил в Берн, на телеграф, мне нужно было связаться с издателями в «Ревю паризьен», чтобы отослать им пару статей.

Никто и не думал в нём усомниться, право. Похоже, и впрямь одна я считала странным то, что русский журналист имел поистине пугающую осведомлённость о Феврале и его жертвах и бывал в Париже в то же время, что и знаменитый маньяк. И в Берне оказался – подумать только! – ровно тогда, когда была убита Селина Фишер!

Но, как бы там ни было, ему не единого вопроса больше не задали. Разве что, Габриель посмотрел на него как-то странно, и Арсен этот взгляд его прекрасно видел, но предпочёл не заметить, демонстративно отвернувшись.

– А где вы были, дружище? – Спросил он у Гринберга.

Еврейчик вздрогнул, напрягся, и окинул всех нас затравленным взглядом.

– Господа, вы, что же это, подозреваете меня? – Он нервно провёл рукой по прилизанной чёрной шевелюре, и остановил свой взгляд почему-то на Габриеле. Я поняла, что это был немой крик о помощи, и Гранье на него, конечно, отозвался.

– Ни в коем случае, Марк! – вот как, оказывается, его зовут! – Никто тебя не подозревает, разумеется, нет! И вообще, это глупый и бессмысленный разговор, мадам Фальконе, право, неужели нельзя говорить о чём-то другом?

– О живописи, например, – с улыбкой произнёс Тео. Я улыбнулась ему и кивнула, выражая своё согласие.

– Я был в своей комнате, если вам так интересно, – пробормотал Гринберг, съёжившись и опустив взгляд.

– Марк, вы не обязаны отчитываться, и уж тем более перед нами, мы не полиция, в конце концов! – Сказала ему Нана, и, в знак утешения, погладила его по плечу. Еврейчик посмотрел на неё с благодарностью, а затем оба они повернулись к Соколице, сидевшей напротив. Мадам Фальконе осталась последней, кто никак не оправдал своего отсутствия за обедом, и в салоне повисла напряжённая тишина.

Нарушил её, разумеется, Гранье.

– Ну? – Даже не спросил, а потребовал он, повернувшись к Фальконе.

– Что? – Она сделала вид, что не поняла.

– А вы где были, мадам Фальконе?

– Вы, должно быть, шутите, Габриель? – С подозрением спросила она.

– Нет. Мне, действительно, интересно, где вы были в момент убийства Селины Фишер! И, я думаю, я не единственный из присутствующих здесь, кто хотел бы это знать.

Всё, разумеется, повернулись к ней, будто требуя немедленного ответа. Даже Томас, изначально не одобряющий всех этих разговоров – и тот пытливо изогнул бровь, глядя на итальянку, застигнутую врасплох.