ОБРАЗЕЦ

XII

Доктор Хартброук оказался премилым старичком с пухлыми румяными щеками и добрым нравом. Нечасто мне доводилось встречать англичан, но отчего-то я была уверена – далеко не все они такие общительные и любезные. Скорее, ещё одно исключение из правил, как моя бедная Селина…

О ней мсье Хартброук, а для меня после двух минут знакомства просто Ричард, говорил с нескрываемой тоской и то и дело страдальчески вздыхал. При отеле он состоял давно, и успел хорошо узнать эту озорную говорливую девчушку – и его, безусловно, подкосила новость о его гибели.

– Она была мне как дочь! Как дочь, господи боже… кто бы мог подумать, что меня заставят проводить первичный осмотр её… тела. Господи, у этих людей нет сердца! Витген, старый вояка, знаком мне ещё по моей столичной жизни, приходилось пересекаться, было дело. Жёсткий он человек, вот что я вам скажу. Неудивительно, что беседа с ним вас так подкосила.

Беседа? А не хотите ли, милый Ричард, прямое обвинение в убийстве? Одной «беседой», как вы выразились, дело не ограничилось – в целом комиссар был не такой уж и страшный. Резковатый, грубоватый, но не настолько же, чтобы мне терять сознание средь бела дня от одного только его вида? Но о подозрениях комиссара в мой адрес я благоразумно умолчала. Мне не хотелось, чтобы радушие и забота на лице Ричарда Хартброука сменились подозрением и презрением. Селину он любил, а убийце её от всей души желал сгореть в аду – я была уверена, что он не обрадуется, если я признаюсь, что именно меня Витген и подозревает в убийстве бедной девушки.

Разговорчивый англичанин прописал мне полный покой, заставил проглотить горькую микстурку (пустырник, судя по привкусу), и посоветовал подремать до самого вечера. И уж точно никуда из своей комнаты не выходить, да-да! Эту фразу он произнёс со значением, смешно тараща глаза из-под круглых стёкол очков. Я улыбнулась, хотя то, на что он намекал, к улыбкам не располагало вовсе.

– Вы думаете, это и вправду Февраль? – Спросила я его, когда доктор уже сложил свои лекарства в компактный несессер, и собрался меня покинуть. Ответ меня не обрадовал ничуть:

– Ну а кто же ещё, милая Жози?!

Ой, кажется, нужно признаться кое в чём. Ласковое «Жози» и безо всяких «мадам» было моим ответом на его «называйте меня просто Ричард»! И не нужно укоризненно качать головой в мой адрес – вспомните слова Фраснуазы: Жозефина не перестанет флиртовать даже когда окажется на смертном одре…

Так или иначе, из беседы с доктором удалось почерпнуть кое-что интересное. Например, по большому секрету он поведал мне о первоначальных результатах медицинской экспертизы, и выяснилось кое-что любопытное.

Неспроста Витген спрашивал, где я была с половины первого до половины третьего! Вскрытие показало, что смерть, вероятнее всего, наступила где-то в это время. Круг подозреваемых стремительно сужался до – вуаля! – одного человека. И на этот раз им была даже не я.

Посмотрите программку отеля, что лежит на туалетном столике в каждом номере. В ней указаны общие правила, затем постановление самого Шустера о запрете курения в номерах (в целях профилактики возникновения пожаров) и, самое главное, время работы ресторана.

Столовый салон №3, обслуживающий постояльцев с третьего этажа, на завтрак открывается ровно в девять утра, затем – в полдень, на обед. Моё безоговорочное алиби могли бы подтвердить двенадцать постояльцев с третьего этажа, ровно как и я могла подтвердить их присутствие в ресторане с полудня и как раз до половины третьего. Обед затянулся из-за нашего знакомства, трапезу как таковую начали на полчаса позже, потому что мы потеряли много времени за представлениями и любезностями.

Совершенно точно могу сказать вам так же и то, что ни один из присутствующих не вышел из-за стола раньше указанного срока – все остались до конца, даже противный Эрикссон, которого, вроде как, с души воротило от нашего общества, и даже старшая Вермаллен, которой и подавно весь свет был не мил. Стало быть, ни один из присутствующих в ресторане в указанное время не мог наскоро сбегать на тот берег реки, задушить Селину Фишер и вернуться обратно незамеченным. Алиби неопровержимое, стало быть, подойдём к вопросу с другой стороны – у кого этого алиби нет?

Кто не присутствовал на обеде?

О-о, это просто, в этот раз память у Жозефины работала блестяще! Вот, например, итальянка Виттория Фальконе, мадам Соколица, но только идиоты из бернской полиции способны всерьёз полагать, что Поль Февраль – женщина!

А из мужчин… русский журналист, Арсений Планшетов. Я беспокойно зашевелилась на постели, вспоминая то, как он коснулся моей шеи, и как сказал с задумчивой улыбкой, что узнал запах фиалок… А что, если убийца – он? И он был со мной всё это время, и мог в любой момент задушить и меня, так же как и бедняжку Селину… Я поёжилась, непроизвольно дотронувшись до своей шеи в том месте, где ещё совсем недавно лежала его тёплая ладонь. Ох, а что, если и впрямь? И мотив подходящий: совсем не обязательно ему быть психопатом, а вот расчётливым мерзавцем – очень даже. Допустим, «Ревю паризьен» сказала, что не нуждается в его услугах, и, чтобы не потерять должность, Планшетов приносит им свеженький репортаж о маньяке-убийце, терроризирующем парижских девушек! Газета платит, деньги заканчиваются, затем новое убийство, Арсен пишет очередную статью, газета снова платит, круг замыкается. Почему нет, чёрт возьми? Только потому, что этот парень обаятелен, красив и ухитрился меня очаровать? Видимо, да. Только поэтому Жозефина отказывалась верить в его вину.

И вообще-то, когда я сказала, что подозреваемый остаётся один, я имела в виду вовсе не русского журналиста, а Гринберга. Да-да, классика, во всём всегда виноваты евреи! Но на самом деле истинная причина крылась вовсе не в его национальной принадлежности – будь он хоть китайцем, дела это не меняло. Во-первых, он был богат. И подходил Селине по возрасту, лучше других, это во-вторых. И третье: Гринберг, в отличие от Арсена, вполне мог быть счастливым обладателем золотой запонки с гербом Бушерона.

Раз-два-три, дело закрыто! Несложные логические умозаключения привели Жозефину к разгадке, быть может, преступления века!

«И почему я уверена в том, что всё далеко не так просто, как кажется?», скептически спросила я себя, закрывая глаза. Лекарство потихоньку начало действовать, и меня неминуемо клонило в сон.

XIII

На обеде я не появилась, потому что бессовестно его проспала. Франсуаза заходила за мной, и, весьма удивлённая тем, что я нежусь в кроватке в разгар дня, ушла ни с чем, тихонько прикрыв за собой дверь. Хотя от неё-то я как раз ожидала, что она разбудит меня с криками и упрёками: как это я смею спать в такой чудесный день?! В последний, может статься, день моей свободы…

Но милая Франсуаза понимала всё гораздо лучше меня самой. Видела она, как мне плохо, и безо всяких докторов прекрасно знала о причинах моего недомогания. Вот почему она не стала меня тревожить.

А у меня возникло преотвратное чувство этой дурацкой слабости, о которой, как мне теперь казалось, знали все вокруг! Русский журналист, с этим его снисходительным: «Вовсе не обязательно всегда быть сильной, Жозефина!», Франсуаза, осторожно прикрывающая дверь вместо того, чтобы хлопнуть ей посильнее и разбудить меня… Зачем она так поступила? Чтобы теперь все внизу знали, что мне стало плохо после беседы с комиссаром? Отлично, браво, брависсимо! Бегите же, скорее, расскажите об этом Витгену! Грандек расскажет, я не сомневалась. И тогда комиссар самодовольно улыбнётся, скажет нечто избитое, вроде: «Ну вот птичка и попалась», или же «На воре шапка горит», или, к примеру: «Я так и знал!»… Боже, ну зачем, ну почему Франсуаза не разбудила меня?

Переживания мои, естественно, оказались напрасными. Ровно как и на счёт всемирного заговора полиции против Жозефины Лавиолетт – в столовом салоне №3 никому попросту не было до меня дела. Ну, или почти никому. Заботливая Габриэлла, например, поинтересовалась, где же мадам Жозефина и почему она до сих пор не спустилась? Вредный швед Эрикссон отпустил свою коронную фразу об опаздывающих и пренебрегающих приличиями людях, а Гранье живо вступился за меня и поставил доктора на место.

– Ещё бы ему не вступиться! – добавила Франсуаза, с недвусмысленной улыбкой подмигнув мне. Обо всём этом она рассказывала мне два часа спустя, сидя на моей постели и держа меня за руку. Создавалось впечатление, что я пала жертвой какой-то неизлечимой лихорадки, а не обычной меланхолии – но Франсуаза так трогательно заботилась обо мне, что я не решилась её одёргивать, и сарказм свой приберегла для более подходящего случая.

– А ещё, – продолжала она, – ты не поверишь, кто тобою интересовался больше остальных!

– Твой обожаемый Гарденберг? – Предположила я, пряча улыбку. – Вот уж точно не поверю ни за что в жизни! Он глаз с тебя не сводил во время завтрака, причём смотрел исключительно в твоё декольте! Я вот тут задумалась, а в его возрасте – не поздновато ли?

– Пятьдесят девять лет? – Франсуаза фыркнула пренебрежительно – так, словно речь шла о цифре вдвое меньшей. – Как мало ты знаешь о мужчинах, старушка! Ничуть не поздновато, а, между прочим, очень даже! Был у меня как-то один… м-м… шестьдесят пять ему было, кажется? Огонь, а не мужчина! Фору давал моему Пьеру! Двойную, между прочим! Э-э… да. – Тут она вспыхнула до самых ушей, сообразив, что наговорила лишнего. А я-то, конечно, не могла этим не воспользоваться.

– Двойную? А это, прости, как?

– Ах, Жозефина, перестань! Я всего лишь неточно выразилась!

– Нет, право, мне интересно, развей тему дальше, просвети меня! Я же так мало знаю о мужчинах! – И я расхохоталась, не скрывая, что наглым образом издеваюсь над ней. Франсуаза отмахнулась, и, вспомнив, о чём говорила ранее, продолжила:

– Твоё отсутствие весьма и весьма заинтересовало мсье Лассарда. Этого нашего раненого лебедя с подбитым крылышком! Можешь себе такое представить? Он завалил меня вопросами да так, что мне стало неловко, благо твой очаровательный Габриель нашёл способ и его заткнуть.

Лассард? Интересовался мной? С какой стати? За всё то время, что мы общались, дальше элементарных фраз приветствия наша беседа не заходила никогда. Да и никаких особенных взглядов, не считая парочки плотоядных, в свой адрес я с его стороны не замечала. Что ещё за диво? Любопытно.

– Но в основном, как ты наверняка догадалась, все слушали Фальконе, – рассказывала моя Франсуаза. – У неё прямо-таки нездоровая мания, она будто одержима этим Февралем! Лучше бы оперу пела, право слово, чем травила эти байки! У итальянцев такая чудесная опера!

Мечтательно сложив руки на груди, Франсуаза возвела очи к расписному потолку моей спальни, и попыталась воспроизвести по памяти что-то из Риголетто17. Причём, насколько я поняла, это была партия графа Монтероне, то есть мужская. У Франсуазы с её низким грудным голосом и уморительным французским акцентом сия постановка вышла так чудесно, что я смеялась до слёз.

– Ты ничего не понимаешь в искусстве! – Безапелляционно заявила моя подруга, и обиделась, что я посмела не оценить её талантов. Но уже через мгновение весело смеялась вместе со мной.

И когда эта весёлая передышка окончилась, Франсуаза заговорила уже совсем другим голосом, тихим и серьёзным. Тон её мне сразу не понравился, ровно как и её слова.

– Фальконе сказала, комиссар вызвал на подмогу одного очень известного человека из Франции. Большой начальник в парижской полиции, по словам Виттории, «самый большой специалист по Февралю»!

– Больший, чем она сама? – С шутливым недоверием спросила я. Франсуаза вяло улыбнулась и развела руками.

– Кто знает. О нём хорошо отзываются, его уважают, почитают. Арсен сказал, у нас в столице он на хорошем счету, едва ли не первый в городе человек после папы и сенатора! Что, что ты на меня так смотришь? Я всего лишь пересказываю тебе слова этого русского! Преувеличивает, наверняка, но всё же… я к чему это, Жозефина… может, ещё не всё потеряно? Как ты думаешь?

– Сказать тебе, как я думаю? Ты, действительно, хочешь знать? Франсуаза, я не питаю иллюзий на счёт полиции, и особенно на счёт французской полиции! Вспомни, как они слетелись после смерти Рене – как стервятники, чёрт подери! Они разорвали бы меня на части, если бы не Дэвид. Боже мой, я даже вспоминать об этом не хочу… – Так как я действительно не хотела возвращаться к этой теме, я приложила ладонь ко лбу, изобразив приступ жесточайшей мигрени. Я очень надеялась, что намекну таким образом Франсуазе о своём полнейшем нежелании продолжать этот разговор.

Но в некоторых вопросах она и впрямь была непростительно недальновидна. Особенно, когда отстаивала свою точку зрения.

– Если этот их парижский комиссар хоть вполовину так хорош, как о нём говорят, то он тебя для начала выслушает! И поймёт, что ты непричастна к убийству этой девушки, горничной!

– Пускай катится к чёрту, – неблагодарно ответила я, не отнимая руки от лица, – вместе со своей полицией, и с мерзким Витгеном, и с этой Фальконе, которая всё никак не угомонится! В следующий раз ей нужно будет непременно заклеить рот. Её болтовня меня утомляет, несмотря даже на то, что на обеде я не присутствовала!

– Мне не нравится твой настрой, – сурово сказала Франсуаза. – Если ты не переменишь его к сегодняшнему вечеру, мне придётся принять меры!

Уж не знаю, какие меры она собралась принимать, но строить из себя заботливую кумушку у неё получалось превосходно. Я постаралась не улыбнуться и сделать вид, что всерьёз восприняла её страшную угрозу. Это немного успокоило мою подругу, и она, пожелав мне хорошего дня, удалилась, громко хлопнув дверью. Сей красивый уход означал её безграничное возмущение и недовольство. Ну ещё бы! Франсуаза привыкла, что это я вожусь с нею, как курица с яйцом, и меняться ролями ей не с руки. Ладно, ладно, придётся постараться, если не ради себя – то ради неё.

И поэтому я поднялась с постели, завязывая тесёмки шёлкового пеньюара прямо на ходу, и для начала решила умыться. А после, может, заставлю себя прогуляться по саду. Мне не помешала бы хорошая компания – вот, Томаса Хэдина и его супруги, например. У них можно было узнать последние новости, без глупых фантазий мадам Соколицы, а только факты, сухие факты, коих мне так не хватало. А ещё было бы здорово найти Витгена всё же, и отдать ему запонку, сопровождая эту ценную находку собственными умозаключениями. Вот только, боюсь, он не поверит мне.

А наша полиция не поверит тем более. Каким бы гениальным сыщиком не был этот их – кстати, как его там? – парижский комиссар, он ну просто никак не мог не слышать о скандальном деле Жозефины Бланшар, чудом избежавшей гильотины за убийство собственного мужа.

Господи, такая улика пропадала из-за их идиотского ослиного упрямства…

Я умылась ледяной водой, посокрушалась немного над ужасным цветом моего лица, стоя перед зеркалом в золотистой оправе, и уже собралась звать Эллен, чтобы та помогла мне одеться, когда в дверь постучали.

Пребывая в святой уверенности, что это Франсуаза пришла извиняться (а иначе она не стала бы стучать), я рывком открыла дверь, надеясь застать её врасплох. А получилось, что я застала врасплох Габриеля. Или, точнее, это он застал врасплох меня, потому что из нас двоих это всё-таки я была неодета.

– Господи боже, это вы! – Вырвалось у меня, недоумённое. Гранье, как настоящий джентльмен, поспешил отвернуться. Но перед этим, как настоящий француз, уже успел увидеть всё то, что никак не предназначалось для его взора.

– Простите, я не вовремя… – Пробормотал он растерянно.

Да? А может, очень даже вовремя? Шёлковый пеньюар был небрежно накинут на плечи, оголяя стройную тонкую шею, коей я всегда гордилась, а так же небольшую, но красивую грудь под полупрозрачной сорочкой. А тесёмки широкого пояса облегали мою стройную талию, от природы тонкую и изящную. Не забудем так же, что длина у пеньюара была весьма символическая, так что у Гранье был шанс по достоинству оценить мои длинные, красивые ноги, что он, несомненно, и сделал. Как в мужчине в нём я ни на секунды не сомневалась, это факт.

Я прикрыла дверь, а сама встала у стены, прижавшись к ней спиной. И отчего вдруг сердце подскочило в моей груди? Отчего меня вдруг бросило в жар… вы не знаете? И улыбка эта глупая – ну откуда взялась улыбка на моём лице? Как я могла улыбаться столь беспечно, когда вокруг творилось такое?

Гранье, как я и ожидала, никуда не ушёл, и, встав по ту сторону стены, тоже прижался к ней спиной. Готова была спорить, что он улыбается. Теперь нас разделали только несколько дюймов деревянной перегородки, да дверь, которую я оставила приоткрытой, чтобы можно было говорить без помех.

– Я волновался о вас, – сказал Габриель тихо. – Вы не вышли к обеду, и я подумал, что что-то случилось.

– Я просто почувствовала себя нехорошо. – Даже сейчас мне было неловко в этом признаваться, я всё ещё видела что-то постыдное в своей слабости.

– Это из-за случившегося с Селиной, да? – Что ж, Гранье был очень заботлив. – Или из-за утреннего разговора с комиссаром?

Заботлив, и проницателен. А ещё бесконечно мил. Настолько, что я решила обо всём ему рассказать.

– Они подозревают меня, Габриель, – со вздохом сказала я. – Они считают, что это я убила Селину Фишер.

– Вы?!

За его тихим возгласом, преисполненным неподдельного возмущения, последовала тишина. Глухая, угнетающая тишина. На какой-то момент мне показалось вдруг, что Гранье и вовсе ушёл, оставив меня в одиночестве. Но я не слышала звука шагов…

А потом он спросил – тихо, неуверенно, вкрадчиво:

– Это из-за той истории с вашим мужем…?

Он знает. Он обо всём знает! Я закусила губу, пришла моя очередь загадочно молчать. На самом деле я думала, что ему сказать, что ответить? Мне было стыдно за мою ложь, которую он, наверняка, как и Витген, сочтёт лишним подтверждением моей вины. Раз я скрываю свою настоящую фамилию, стало быть, неспроста? Стало быть, не так уж я и невиновна?

Мне всегда становилось горько, когда я думала об этом, но сейчас боль стала и вовсе нестерпимой. Отчего-то мне невыносимой казалась сама мысль о том, что Габриель и впрямь может считать меня убийцей. Я тяжело вздохнула, и, закрыв глаза, стала молча ждать, когда он уйдёт.

Вот только он никуда не ушёл.

– Жозефина, я не верю в эту клевету, – с чувством произнёс он. Да так проникновенно, что у меня отлегло от сердца, и я не сдержала облегчённого вздоха. – И Арсен тоже не верит. По правде говоря, это он рассказал мне, кто вы на самом деле.

Ах, ну разумеется! Они же друзья, а Планшетова профессия обязывала знать всё на свете и обо всех. Вероятно, он и сам был одним из тех журналистов, что в красках описывали подробности скандальной гибели Рене Бланшара. И особенно пикантным пресса сочла тот факт, что замешана в этом оказалась его жена, Жозефина Бланшар, в девичестве Лавиолетт. Нет ничего не удивительного в том, что Арсен вспомнил моё имя. Куда более странно, что он ничем не выдал себя в разговоре со мной – похоже, притворяться он умел не хуже, чем я сама.

Неожиданно я поняла, что молчание моё слишком затянулось. Габриель может решить, что я не слушаю его, или, что я ушла, сбежав от неприятной темы, и заперлась у себя в будуаре.

Чтобы развеять это заблуждение, я не придумала ничего лучше, чем открыть дверь и предстать перед ним во всей своей неодетой красе. Плевать мне на моё неглиже, в тот момент мне жизненно важно было посмотреть в его глаза и убедиться, что он не солгал.

Нет, не солгал. Правда, с каждой секундой смотреть в его глаза становилось всё труднее: взгляд Габриеля, будто бы против его воли, то и дело опускался вниз, к моей груди, обтянутой тонкой сорочкой… Он изо всех сил боролся с собой, и в другой ситуации я нашла бы это очень забавным, но не сейчас.

– Вы единственный на моей памяти человек, от кого я услышала такие слова, – сказала ему я. – Остальные не стеснялись в открытую называть меня убийцей. Тот же Витген, к примеру.

– Жозефина, я… – Что-то он собирался сказать, но на полуслове вдруг замолчал, сбился. Подозреваю, что нечасто он впадал в такую растерянность при общении с женщинами. Хотелось думать, что я какая-то особенная, и значу для него чуть больше, чем остальные. Совладав с собой, Габриель вновь поднял взгляд, встретился с моими глазами и сказал: – Я не верю, чтобы вы оказались способной на такое.

В самом деле? Милашка Габриель! Расцеловала бы тебя, да, боюсь, мой порыв возымеет некое любопытное продолжение, учитывая мой двусмысленный внешний вид! Поэтому я лишь улыбнулась ему, стараясь вложить в эту короткую улыбку всю ту благодарность, что переполняла моё сердце.

Так как я по-прежнему молчала, Гранье решил продолжить, старательно притворяясь, что не обращает внимания на мой соблазнительный наряд:

– Вообще-то я зашёл к вам справиться о вашем благополучии, и пригласить вас на прогулку. Никому из нас не помешает развеяться сейчас. Обещаю, к домику у реки мы больше ни на шаг не приблизимся! – с грустной улыбкой добавил он. – А потом мы могли бы… я подумал… ведь моё предложение написать ваш потрет всё ещё в силе, и…

Ах, да, портрет! У меня совсем вылетело из головы! Я ведь уже дала своё согласие позировать ему, нехорошо теперь было брать свои слова назад.

– Я понимаю, – продолжил Габриель, ибо я по-прежнему молчала, – понимаю, что сейчас, наверное, не самое подходящее время, но всё лучше, чем сидеть затворницей в своей комнате и в одиночку переживать эту боль…

Не самое подходящее время? Может, и нет. Вот только другого у нас может и не быть! Я не стала удручать его своими мрачными прогнозами о своём возможном аресте и лишь улыбнулась в ответ. И решилась, наконец, подать голос, дабы не стоять истуканом, глядя на него.

– Отчего же неподходящее? По-моему, лучше и придумать нельзя! – Я сказала это искренне, без малейшего намёка на сарказм. – Дружеское общение сейчас это, наверное, как раз то, чего мне так не хватает. Спасибо вам за понимание, Габриель, я… я это, действительно, ценю.

У меня получилось произнести это с обескураживающей искренностью, с чувством. Казалось, я целую душу вложила в эти самые слова, и Габриель всё это понял. Его взгляд, по крайней мере, был прикован на этот раз к моим глазам, и никуда больше. Вот так мы и стояли несколько секунд, в полнейшей тишине, глядя в глаза друг другу, а я чувствовала, что с каждым мгновением сердце моё бьётся всё медленнее.

А потом он нежно взял мою руку, и поднёс её к губам, как и вчерашним вечером. И, как в прошлый раз, кровь моя забурлила в жилах от этого невинного, но нежного поцелуя. Он улыбнулся, будто догадавшись о том, как подействовала на меня его ласка, и сказал тихо и проникновенно:

– В таком случае, жду вас во дворе через полчаса, – спрятав очередную улыбку, он добавил. – Только, пожалуйста, оденьтесь! Мне чертовски сложно держать себя в руках, когда вы в таком виде!

С этой фразой он и откланялся, оставив меня одну, беззвучно смеяться над его прощальными словами и моим собственным бесстыдством. И, знаете что? Давненько я так не веселилась!

XIV

Прежде никогда мне не доводилось позировать художникам. Даже как-то удивительно, при всей моей любви к живописи, но нет, увы, не доводилось. И на деле занятие это оказалось до невозможного утомительным. Сидеть нужно было без движений, в той позе, в какую меня усадили изначально, и, самое главное, держать правильный наклон головы. Минут через десять этого мучения у меня начала ныть шея, и я не имела ни малейшего представления, как продержаться до конца этой маленькой пытки.

Меня спас Тео. Его появление стало неожиданным, но приятным – я получила небольшую возможность отвлечься, и обернулась к нему с улыбкой на лице.

– Жозефина, бог мой, ну что за наказание! – тут же простонал Габриель, состроив страдальческую гримасу. – С вами совершенно невозможно иметь дело! Тео, ну что тебе стоило заглянуть часом позже?

Тео рассмеялся и попросил извинения, заверив, что вовсе не хотел нам мешать. Он всего лишь искал своего друга, мсье Ватрушкина, и надеялся найти его в одной из гостевых комнат, вот только поиски успехом не увенчались. Габриель с демонстративным негодованием покачал головой, но я-то видела, что глаза его улыбались. Вздохнув с видом мученицы, я постаралась принять прежнюю позу, но Гранье мои попытки не вдохновили.

– Выше, выше подбородок! – Отчитал меня он. Затем потряс головой, комментируя таким образом мою полнейшую безнадёжность. – О, господи боже, нет, не так!

Затем он подошёл вплотную, наклонился ко мне, и, взяв меня за подбородок, осторожно развернул влево – так, чтобы свет из окна падал на моё лицо. Знаете, что? Не думаю, чтобы в этом была действительно такая большая необходимость – я и так сидела на свету, и эта пара миллиметров ничего не решала. Но – либо у Гранье, как у художника, был свой собственный взгляд на вещи, либо – что куда более вероятно – он просто хотел ещё раз ко мне прикоснуться. Я перехватила его взгляд, и заметила привычные озорные искорки в светло-зелёных глазах. Он улыбнулся и сказал назидательно: