На
Я обвела быстрым взглядом всех тех, кто сидел за столом, слева направо, и пришла к неутешительным выводам. Каждый первый, господи боже, каждый первый!
Ватрушкин? Вполне. Он был полноват, как я уже говорила, но эта полнота его совершенно не портила, а то и некоего шарма добавляла!
Арсен? Куда более вероятно. Он без титула, и не уверена, на счёт сказочного богатства, но он известный журналист и персона публичная. Вполне.
Гринберг? Ещё более вероятно, вероятнее даже, чем оба русских вместе взятые. Про Гринберга неизвестно ничего (я и имени-то его до сих пор не знала), ничего, кроме того, что он из очень богатой еврейской семьи.
Габриель Гранье? Тут и говорить нечего: да, да, и ещё раз да! При условии, конечно, что ему мало одной Габриэллы.
Томас Хэдин? Вот, пожалуй, единственное: «нет». Но и то, по слишком глупой и сентиментальной причине – я никогда бы не поверила, что Томас окажется способным изменить своей жене. Слишком уж он её любил, на мой взгляд. А если отбросить сантименты в сторону – то, увы, да, и он тоже. Томас был состоятелен, Томас был симпатичен, Томас был обходителен и умён. Мог ли между ними с Селиной завязаться роман? О, да.
Я посмотрела на пустовавшие стулья, и задумалась о тех, кто не почтил нас сегодня своим присутствием по тем или иным причинам. Эрик Гарденберг? Сомнительно. Ему около шестидесяти, но ведь кое-кто из девушек предпочитает мужчин постарше, не так ли? К тому же, вчера я сама легкомысленно говорила, что практически готова поддаться на его чары… Он был, действительно, очень милым и галантным и знал, как подобрать ключик к женскому сердцу. Ещё бы, с таким-то опытом за плечами!
Доктор Эрикссон? Тоже сомнительно. Вчера он зарекомендовал себя как отвратительнейшего типа, с полнейшим отсутствием манер. Влюбиться в такого человека? О, нет, вряд ли. С трудом представлялось, что он вообще способен на какие-то чувства, кроме язвительной надменности! И уж тем более – на чувства добрые. Но я, знаете ли, слишком много детективов прочитала в своей жизни, чтобы раньше времени списывать вредного шведа со счетов. В конечном итоге виноватым оказывается тот, на кого подумал бы в последнюю очередь!
Вот, как Лассард, например. Это уж точно – твёрдое, категорическое «нет»! Селина вчера отзывалась о нём не самым лестным образом и хихикала в кулачок, когда я высказала своё удивление по поводу его любвеобильности. Да, она говорила, что похотливый венгр пытался и к ней приставать, но Селину его ухаживания ничуть не польстили, судя по её тону. Нет, явно не его она имела в виду.
С другой стороны, а с чего я взяла, что возлюбленный Селины и есть убийца?! Я совсем как наша французская полиция – отыскала паспорт любовника мадемуазель Реньян, и решила свалить все грехи на бедного Поля Февраля! Который, может статься, и не был ни в чём виноват. Подумаешь, исчез? Мало, что ли, мужчин бесследно исчезают поутру? И, разумеется, они никогда его не найдут – тут Томас прав. И даже не потому, что парня хладнокровно убили, нет, не обязательно. Просто, если у него есть хоть толика здравого смысла, хоть сотая его часть – он никогда, ни за что и ни при каких обстоятельствах и близко не подойдёт к месту, где убили его подругу. Почему? Я вам охотно объясню, если вы не знаете, как работает полиция.
Им всё равно, понимаете? Они не станут слушать. Для них всё очевидно, мир поделен на чёрное и белое. Правда, в их случае, помимо чёрного и белого существует ещё Святая Библия, под названием статистика раскрываемых преступлений. А заветы эти надо соблюдать, и соблюдать ревностно, иначе можно получить нагоняй от начальства и остаться без должности, а это нехорошо.
Их тоже можно понять, все мы люди. Каждый выполняет свою работу: кто-то печёт хлеб, кто-то метёт улицу, а кто-то – чуть менее благородно – сажает за решётку людей. Виновных или нет, какая разница? Всех, без разбору. Им тоже нужно зарабатывать на жизнь, чему способствует успешное раскрытие преступлений и поимка преступников. Обратите внимание «преступников», а не «виноватых», это не моя оговорка. В преступники можно записать любого, а виновников – попробуй-ка, поищи! Если я вас не убедила, вспомните комиссара Витгена и то, как он разговаривал со мной. Шляпка на месте преступления с моими инициалами?! Разумеется, всё очевидно! Ответ на поверхности – это я убила Селину Фишер! Конечно я, а кто же ещё? При этом тот факт, что познакомились мы с ней только вчера, не имел ни малейшего значения! Какая разница, если я подхожу на роль убийцы лучше других?
Думаю, они не арестовали меня исключительно потому, что не имели на это полномочий.
Они просто ждали приезда французских властей.
А значит, со дня на день моя свобода будет поставлена под вопрос. Эти мысли вгоняли меня в меланхолию. Разумеется, я ни на секунду не допускала счастливой возможности, что парижская полиция, присланная по следам Февраля, окажется в разы компетентнее бернской. О, нет, она будет ещё хуже. И живо повесит на меня все одиннадцать жертв господина Февраля, а заодно и двенадцатую – моего мужа Рене Бланшара. Пару месяцев назад, помнится, они из кожи вон лезли, чтобы обвинить меня в его убийстве, как только не исхитрялись, чего только не придумывали!
А всё равно у них ничего не вышло, к счастью для меня. Уровень не тот.
XI
– Мне конец, – объявила я Франсуазе, переступив порог её номера. Между прочим, роскошные апартаменты моей подруги были оформлены в стиле позднего рококо, с преобладанием светлых и светло-зелёных тонов, и сама Франсуаза со своим зеленоватым цветом лица на удивление органично вписывалась в интерьер. Зелёное платье тоже пришлось к месту, да-да. Господи, и как у меня ещё хватает сил на шутки в такой момент?!
Рухнув на козетку, белую, в зелёный горошек, я взялась за голову и вкратце пересказала моей подруге наш разговор с Витгеном. Некоторые его слова я повторила дважды, чтобы Франсуаза лучше поняла моё беспросветное отчаяние. Но, наверное, она и так всё прекрасно понимала.
Тяжело вздохнув, она присела со мной рядом и обняла меня за плечи.
– Ну-ну, милая, будет, – с несвойственной ей заботой произнесла Франсуаза, поглаживая меня по спине. Не то, чтобы я собиралась плакать или истерить, но её утешениям была всё же несказанно рада.
– Понимаешь, это была ещё одна причина, по которой я сбежала из Лиона, – сдавленным голосом произнесла я, уткнувшись в её плечо. – Все эти пересуды, завуалированные и прямые обвинения в убийстве Рене, косые взгляды… они мне ещё во Франции надоели! Я так надеялась спрятаться ото всего этого хотя бы здесь… пожить пару недель нормальной, человеческой жизнью, подальше от лионского хаоса! И что в итоге? Из огня да в полымя, чёрт возьми! Получается, что дома-то было безопаснее? Доказательств моей причастности к смерти Рене они никогда бы не собрали, им попросту нечего было мне предъявить, и дальше устных обвинений дело в жизни бы не пошло, а здесь?! Моя шляпка на месте преступления! Шляпка! Это ведь улика, Фрасуаза, да ещё какая! По-хорошему, этот Витген должен был арестовать меня. Он не сделал этого вовсе не потому, что поверил моим словам о щедром подарке для горничной, о нет! У него просто нет полномочий для моего ареста. С минуты на минуту здесь будет наша полиция, и тогда… Господи, это катастрофа! – Взявшись за виски, я принялась сосредоточенно массировать их. – Газеты раздуют настоящую сенсацию из моего ареста… а эти парижские ублюдки только счастливы будут отомстить мне за смерть Рене! Мне конец, Фрасуаза. Теперь мне точно конец!
Моя подруга тяжело вздохнула, провела рукой по моим волосам. Я помнила этот жест, так она гладила маленькую Манон, сидя у её постели, когда бедняжка мучилась в лихорадке. Это означало, что Франсуаза была в высшей степени обеспокоена и не знала, чем помочь.
– Господи, – произнесла она, – пройти через такой ад, преодолеть столько трудностей, и в конечном итоге попасться на сущей ерунде! Ну кто просил тебя дарить ей эту шляпку, Жозефина?
Я невесело улыбнулась и покачала головой. Знаю. Сама виновата. За свою же собственную доброту поплатилась!
– Убийца сбежал из Парижа в Берн пару дней назад. Даты совпадают с нашим приездом, это нетрудно проверить по оставшимся билетам и в журналах на кассе. Селина с моей шляпкой это ещё полбеды, понимаешь? Страшно представить, что будет, когда они узнают о моей вражде с Иветтой Симонс! Боюсь, что они в одночасье забудут, что их главный подозреваемый – мужчина по имени Поль Февраль. Никто никогда не видел его в лицо, так что это может быть и женщина. Это могу быть и я, понимаешь? Всё совпадает, Франсуаза, всё до мелочей! Господи, я пропала.
Я спрятала лицо в ладонях, но я не плакала, упаси боже! Просто сидела в такой позе, уткнувшись локтями в колени, и думала – успею ли я сказать хоть слово в своё оправдание прежде, чем французская полиция за волосы оттащит меня на гильотину?
– Если уж разбираться, то скорее у этой стервы Иветты были все основания желать тебе смерти, но уж никак не наоборот! – Хмыкнула Франсуаза. Бедная моя Франсуаза, она всё ещё искала способы утешить меня! Я кое-как улыбнулась ей, подняв голову, и вздохнула.
– Никто не станет ни в чём разбираться. У наших властей давно на меня зуб. Их грызёт острое чувство неудовлетворённости из-за того, что не удалось упечь меня за решётку после смерти Рене. Они схватятся за малейшую возможность это исправить, понимаешь, Франсуаза? И, кажется, представить меня маньяком-убийцей будет даже поинтереснее, нежели обвинить в убийстве собственного мужа. Масштабнее, уж точно! «Ревю паризьен» захлебнётся от восторга, когда будет смаковать эту сенсацию в очередном своём выпуске. А уж как Арсен наварится на этом – подумать только, лично был знаком с убийцей, сидел с нею за одним столом! Боже мой, как всё это мерзко… – И я вновь принялась массировать виски, не зная, куда себя деть от этих переживаний.
А я ведь думала, что всё закончилось! С этим самым спасительным ударом молоточка, когда судья вынес оправдательный приговор и меня признали невиновной – в тот момент я наивно полагала, что все мои беды остались позади. Но нет.
История только начиналась.
– Знаешь, что сказал мне этот чернявый комиссар? – Голос Франсуазы донёсся до меня словно сквозь какую-то пелену. Я, кажется, балансировала на грани бессознательности, требовалось срочно прилечь. Или, к примеру, сесть так, чтобы голова моя покоилась на её пухлых коленях, мягких и удобных.
– И что же? – Спросила я, закрывая глаза, чтобы комната перестала кружиться передо мной. Франсуаза вновь принялась перебирать мои волосы, ласково касаясь своими короткими толстыми пальчиками моей макушки – от этого головная боль постепенно начала проходить, я стала потихоньку успокаиваться.
– Он сказал так: и не совестно ли вам, мадам Морель, как ни в чём не бывало общаться с этой женщиной после всего того, что она сделала?! – Подражая голосу Витгена и его забавному акценту, произнесла Франсуаза. Я невольно рассмеялась, особенно над акцентом – очень точно у неё получилось это изобразить.
– А ты что?
– Я спросила: с какой женщиной? – Она расхохоталась. – Ты же знаешь, я умею прикинуться дурочкой, когда нужно!
– А он? – Посмеиваясь, спросила я.
– Он уточнил: с мадам Бланшар, разумеется, с кем же ещё! Вы путешествуете в её компании, будто так и надо, и делаете вид, словно не знаете, что она убила вашего родного брата!
– Так и сказал? – Почему-то я спросила это с улыбкой. Наверное, всё ещё не могла забыть, как забавно передала Франсуаза акцент комиссара Витгена.
– Угу. А я, знаешь, что ему ответила?
– Что же?
– Я сказала так: ах, вы об этом, мсье Витген! Так вот, довожу до вашего сведения, что мой брат был такой сволочью, что я с трудом понимаю, отчего сама не убила его раньше!
– Бо-оже мой, Франсуаза! – Я рассмеялась в голос, и, открыв глаза, посмотрела на неё снизу вверх. Обзору чуть мешала её фантастических размеров грудь, но подруга моя склонилась ко мне и подмигнула озорно, совсем как девчонка. – Ты нажила себе опасного врага, моя милая! – Сказала я ей.
– Пусть катится к чёрту! – Отмахнулась Франсуаза. – Никому не позволю обижать мою Жозефину!
– Я уже говорила, что люблю тебя? – Задумчиво спросила я, поймав её пухленькую ручку, и затем, поднеся её к губам, поцеловала, а затем прижала к своей щеке. – Наверное, не говорила. Почему-то я всегда говорю тебе только гадости.
– О том, что я старая и толстая? Так это чистейшая правда! Но и ты, Жозефина, тоже не слишком-то молода! – Всё ещё пытаясь отшутиться, ответила Франсуаза, но на этот раз я была настроена серьёзно.
– Ты прости меня, пожалуйста. Наверняка ты знаешь, что я меньше всего на свете хотела бы тебя обидеть! У меня нет на свете ближе человека, чем ты. А я никогда не говорю тебе добрых слов, и кроме упрёков и осуждений ты от меня уже давненько ничего не слышала… Я… мне так жаль, Франсуаза, право.
– Жози! – Воскликнула она, и я удивилась – редко когда моя подруга называла меня этим именем. – А ну-ка прекрати! Прекрати немедленно, слышишь?! Не смей говорить со мной так, словно прощаешься! Мы ещё повоюем, старушка! Что-нибудь да придумаем! Ну, хочешь, я увезу тебя отсюда? Давай сбежим? Заляжем на дно, спрячемся – да так, чтобы никто нас никогда не нашёл!
– И долго мы протянем? Это я могу и не возвращаться, а у тебя ведь двое детей, – напомнила я с грустной улыбкой. – Ах, Франсуаза, всё пустое! Бежать? Скрываться? Зачем, право, я же не убивала Селину Фишер! Если я уеду, это вызовет ещё больше подозрений, тогда её убийство наверняка припишут мне.
– Уже приписали, – огорчила меня моя подруга.
– Да, но… наивно предполагать, что у меня есть ещё мизерные шансы на спасение, да? Я хочу сказать, ведь кто-то же её убил? Почему бы не найти настоящего убийцу? Тогда они, возможно, снимут с меня подозрения… – Вдохновлённая этой идеей, я поднялась, и села рядом с Франсуазой, стараясь выстроить собственные мысли в ряд. – Но делать это нужно как можно скорее, до приезда парижских властей, которые спят и видят, как бы отправить Жозефину Бланшар на гильотину. С Витгеном, быть может, ещё есть шанс договориться? Он ведь не от одной меня слышал о том, что Селина встречалась в этом домике со своим кавалером… Если он захочет обработать эту версию, то, возможно… Господи, запонка! Какая же я дура, почему я сразу о ней не вспомнила! Нужно как можно скорее показать ему запонку, быть может, он проведёт обыск и сумеет найти того, кому она принадлежала!
– Какая запонка, Жозефина, о чём ты? – Ахнула ничего не понимающая Франсуаза. Про мою вчерашнюю находку я совсем забыла ей рассказать, но сейчас это было не главное. Я отмахнулась, и, на ходу собирая волосы, быстрым шагом направилась к себе в комнату. Голова всё ещё кружилась, но моя решимость придавала мне сил. Я зашла в свой номер, что был напротив номера Франсуазы, и, подойдя к шкафу, достала оттуда своё вчерашнее чёрное платье. Запонка была на месте, и я с облегчением вздохнула. Мне она казалась спасительной соломинкой в моей нынешней ситуации, и я ничуть не удивилась бы, если бы она волшебным образом исчезла, оставив меня в кромешной тьме безнадёжности.
Но нет, она по-прежнему лежала в кармане моего платья, и я достала её на свет божий, и, первым делом, внимательно рассмотрела. Что ж, я ошиблась, когда вчера назвала её «позолоченной». Она была золотая. Да-да, из чистого золота высшей пробы, с причудливым рисунком, какой нечасто встретишь на подобных украшениях. Что это? Фамильный герб? Или такое интересное клеймо ювелирного дома? Если и так, то мне оно было незнакомо.
Помимо страстной любви к искусству Жозефина так же обожала золотые украшения и антиквариат, и неплохо разбиралась и в том, и в другом. Причём «неплохо» – это ещё очень мягко сказано. Думаю, назвать меня экспертом было бы куда правильнее. А ещё у меня была хорошая привычка привозить с собой из путешествий различные сувениры, вроде небольших предметов старины – например, антикварные пресс-папье, или какие-нибудь часы, времён Людовика XIV… Я это к чему: на случай подобных покупок я всегда возила с собой лорнет, с десятикратным увеличением. Чтобы не ошибиться в выборе, и не перепутать старинную вещь с новоделом, и чтобы удобнее было рассматривать оттиски на каких-нибудь маленьких деталях, вроде этой запонки.
Занятие на ближайшие несколько минут я себе выбрала достойное. И, вертя запонку в руках, так и эдак, мне удалось выяснить вот что: причудливый рисунок на лицевой стороне изображал виноградную гроздь, это было вовсе не клеймо ювелирного дома, как я подумала вначале – само клеймо обнаружилось с обратной стороны. Фредерик Бушерон14, как и следовало ожидать. Причём клеймо было старое, я поняла это по характерным завиткам, идущим снизу вверх. На современных изделиях эти же самые завитушки расположены немного иначе, сверху вниз, а левая часть ещё и закругляется, как змеиный хвост, упираясь острым концом в букву «Б», выведенную готическим шрифтом. И ведь этот шрифт при таком увеличении был хорошо виден – господи, да сколько же может стоить такая работа?
Вновь в памяти всплыли слова Селины: «Я всё волновалась, что он не обратит внимания на такую, как я…» О, да, определённо, её избранник был не из простых. Даже я при всём своём сказочном состоянии, доставшемся в наследство от покойного мужа, и то не была уверена, что смогла бы себе позволить такую дорогую вещь.
А кто мог? Убрав запонку в карман, я отложила лорнет и отправилась на поиски Витгена.
Кто мог, чёрт возьми?! Да кто угодно – оглянись и посмотри, где ты находишься, Жозефина! Я едва не застонала от отчаяния. О да, один из самых элитных курортных отелей в Швейцарии, который далеко не каждый в состоянии оплатить. И, более того, не так-то просто сюда попасть, даже будучи сказочно богатым! Резервы разлетаются за два месяца вперёд, как горячие пирожки, а Грандек ещё и лично проверяет списки возможных гостей, отсеивая тех, кого считал недостаточно состоятельными.
И что мы имеем в результате? Неутешительную картину: каждый первый постоялец отеля «Коффин» мог являться счастливым обладателем этой запонки! Круг подозреваемых расширялся до невероятных размеров, и теперь он уже не ограничивался одним лишь нашим третьим этажом. С чего я вообще решила, что возлюбленный Селины – кто-то из наших? Да, это было бы наиболее вероятно: Селина и Эллен были закреплены за третьим этажом, а на других же за порядком следили другие слуги. Но, позвольте, что мешало ей поменяться с кем-то из подруг наверху или внизу? Или, к примеру, выйти в свой выходной, девочкам на подмогу – как это произошло вчера? Ничего.
Но, признаться, версия мадам Фальконе о том, что убийца – кто-то из своих не давала мне покоя. И я принялась размышлять, поднимаясь по лестнице наверх: туда, где в одном из кабинетом расположился Витген.
Запонка не могла принадлежать ни Габриелю, ни Арсению, и это меня сказочно радовало. Не то, чтобы я подозревала кого-то из них, но оба они, определённо, были самыми достойными кандидатами на нежное сердце Селины. Вот только, увы, не самыми богатыми. Гранье не имел ни титула, не денег, а в отеле, как я поняла, держался только благодаря Габриэлле, которая наверняка пообещала хозяину прекратить пошив штор и скатертей с вензелями «Коффина» в случае отказа. Арсений… тоже вряд ли. Журналист – да, известная персона – да, но я сомневаюсь, чтобы он был сказочно богат. Скорее – не беден. И в «Коффине» тоже наверняка по воле самого хозяина, мсье Шустера, а в качестве платы за номер – хвалебная статься в «Ревю паризьен». Это называется publicité15, многие успешные дельцы используют такой ход, чтобы зарекомендовать себя в определённых кругах.
Нет, не Арсений. К тому же, он не показался мне настолько сентиментальным. Он скорее прагматик – окажись в его руках такая ценная вещь, он без раздумий заложил бы её в ближайшем ломбарде, а на вырученные деньги купил бы саму «Ревю паризьен» вместе с издателями и критиками!
Далее по списку: доктор Эрикссон. Почему нет? Из вчерашних разговоров мадам Фальконе за ужином, я узнала, что неприятный швед держит частную практику, и к нему обращается исключительно элитная публика, и даже кто-то из королевской семьи. Стало быть, финансы у него водятся. Или, например, он мог получить эту запонку в подарок от какого-нибудь денежного мешка! Но доктор Эрикссон упрямо не желал ассоциироваться у меня в качестве возлюбленного Селины. К тому же, ему было за сорок – не староват ли для неё?
Гарденберг. Тоже не молод, согласна, но мы кажется уже давно убедились в безграничной силе его обаяния? И богат. Фальконе обмолвилась вчера, что у него есть свой собственный замок неподалёку от Люцерна. Замок! Думаю, запонка всё же дешевле, не так ли? Подходит? Подходит!
Лассард. Уф, про него даже думать не хочется! Рядом с Селиной он мне решительно не представлялся, но, тем не менее, он был богат – это факт. Вращался в банковской сфере, только, почему-то, в нашей, французской. Это я услышала уже от мадам Вермаллен, вчера за обедом. Впрочем, пускай ему! Этот лысоватый круглый мужчинка казался мне до того отвратительным, что я старалась не вспоминать его лишний раз.
Ватрушкин. Сын золотодобытчика из Сибири. И ещё раз, для тех, кто не понял с первого раза: зо-ло-то-добытчика. Золото, золото, золотая запонка… С клеймом парижского ювелирного дома, факт. Но мьсе Бушерон в прошлом вполне мог быть компаньоном Ватрушкина-отца, и ничто не мешало ему сделать украшение на заказ, со знаком собственного ювелирного дома. Подходит? Подходит!
Тео. Непонятный русский паренёк, о котором мало что известно, кроме того, что он дружит с Ватрушкиным и Арсеном. Соотечественники, как-никак! Тео тоже был молод и довольно красив с лица, но о его финансовом положении я, увы, не знала. Он мог быть как и очередным сыном миллионера, так и нищим, безродным, но очень хорошим товарищем Ватрушкина, сына миллионера. А для товарища, как известно, широкой русской душе ничего не жалко: ну, подумаешь, такие мелочи, как номер-люкс в одном из самых известных отелей в Европе? Или эксклюзивная запонка в подарок. Хм.
Гринберг. Ох, а вот этот парень подходил, кажется, по всем параметрам. Молоденький, сказочно богатый, вполне мог воспылать юношеской страстью к Селине, и запонку эту вполне мог забыть в домике у реки. Тут даже думать не о чем, Гринберг в роли горе-влюблённого смотрелся лучше остальных.
А вот Томас… Томас, по совести говоря, представлялся мне исключительно в качестве любящего заботливого супруга для своей Наны, и больше никак. Я в сотый раз отказывалась смотреть на голые факты, из-за этой дурацкой сентиментальности – ах, ну не мог он изменить своей Нане, он же так её любит! Глупости. Мог. Уж мне ли не знать, до чего низменна и отвратна мужская природа! Я усмехнулась. Что ж, если отбросить в сторону мои добрые чувства к Томасу Хэдину – о, да, это, безусловно, мог быть и он тоже. Нана вчера на прогулке сказала мне, что они с супругом на пару владеют акциями крупного железнодорожного товарищества в Лозанне. Стало быть, не бедствуют, и на золотые запонки не скупятся.
Остановившись перед дверью в кабинет, где пару часов назад мы беседовали с комиссаром, я на секунду замерла, собираясь с духом. Отбрось свой глупый страх, Жозефина, отбрось предрассудки! Конечно, всем давно известно, что в полиции служат исключительно идиоты, но против таких весомых улик Витген точно не пойдёт!
«Какая непростительная наивность! – отозвался мой внутренний голос. – Витген скажет, что ты нарочно всё это выдумала, чтобы отвести от себя подозрения! Не станет он тебя слушать, не станет… посмотри на себя со стороны: каждый твой поступок выглядит ещё подозрительнее, чем предыдущий! Ох, Жозефина, что же ты делаешь, сама же прыгаешь в эту трясину!»
Да я и так уже по самые уши в ней. И, видимо, уже не выберусь. А Селине, глядишь, ещё сумею помочь. Она была хорошей девушкой, и справедливым было бы отыскать и призвать к ответу её убийцу!
Не слушая голос здравого смысла, я всё же постучала три раза, громко и уверенно. Но ответом мне, как ни странно, была тишина. Я с непониманием нахмурилась, и, приоткрыв дверь, осторожно заглянула внутрь. Я ожидала увидеть если не самого Витгена, то хотя бы кого-то из его помощников, но кабинет был пуст.
Они уехали. В самом деле, уехали! Допросили свидетелей – тех, кого сочли нужным – и, помахав Грандеку ручкой на прощанье, укатили обратно в свой Берн. Чёрт возьми, я опоздала! В сердцах топнув ногой, я развернулась и зашагала обратно. Признаться, какая-то часть меня была немножечко рада такому повороту событий – я не хотела встречаться с комиссаром снова, это факт. И я, действительно, боялась услышать от него язвительное: «Мадам Лавиолетт, вы выдумали всё это исключительно с одной целью – очернить доброе имя невиновного! Вы убийца, мадам Лавиолетт! Вы убийца!»
Но, с другой стороны, меня грызло чувство вины. Перед Селиной было как-то неудобно… я, выходит, скрыла важную улику – которая, быть может, сыграла бы решающую роль в расследовании… При условии, конечно, что расследование вообще стали бы проводить. Я-то была уже практически на все сто уверена, что с приездом парижской полиции меня волоком оттащат в участок, а оттуда депортируют в Лион, где и казнят без суда и следствия на главной городской площади.
Наверное, я преувеличивала. Ладно, что уж там – я, действительно, преувеличивала. Но вы бы простили мне мои оскорбительные мысли в их адрес, если б знали, через какой кошмар мне довелось пройти после смерти Рене. Я, действительно, ждала удара со всех сторон, и я была убеждена, что этим людям жизненно необходимо отправить меня на гильотину, хотя по сути-то, думаю, мало кому из них было до меня дело. Не считая кое-кого из моих лионских «любимчиков», которые, действительно, пытались обвинить меня в убийстве Рене и даже завели дело. Но это скорее исключение, чем правило.
А тот же Витген… ну, что ещё он мог подумать, право? Моя шляпка на месте преступления, чем не улика? И то, что я путешествовала под другой фамилией – разве не подозрительно? Ах, да, ведь моя фамилия была Бланшар – та самая Жозефина Бланшар, которую пытались осудить за убийство собственного мужа месяц назад! Нашумевшее было дело, о, да, слышали, знаем… И вот эта женщина, чудом избежавшая правосудия, оказывается в Берне, рядом с местом очередного преступления, где находят её шляпку… Да, наверное, у комиссара Витгена и впрямь были все основания подозревать меня. Это если судить объективно.
Но тогда я ещё не могла быть объективной – слишком неясными были перспективы моего дальнейшего будущего, и слишком тоскливо было на душе от осознания того, что кто-то безжалостно задушил весёлую беззаботную девчушку-горничную, милую Селину. Которую я же, за пару часов до этого, собирала на свидание как заботливая мать или любящая старшая сестра. Ох, боже, у меня опять разболелась голова от этих мыслей…!
И лестница вдруг пошатнулась, и ушла из под моих ног – я осознала, что падаю. Ещё немного, и «Коффин» заполучил бы второй труп, на этот раз без малейших признаков криминала. Я так и видела заголовки газетных статей, нечто вроде: «Справедливость восторжествовала! Божья кара настигла убийцу!» Ну, или что-то в этом духе.
Однако русский журналист упустил громкую сенсацию. Собственными руками разрушил свою же будущую статью, весьма удачно поймав меня возле лестничного пролёта между четвёртым и третьим этажом. А я даже не заметила его поначалу, вот до чего довела себя этими мыслями!
– Мадам Лавиолетт, Жозефина! – Его взволнованный голос донёсся до меня откуда-то сверху, а потом я почувствовала, как сильные руки легко отняли меня от пола. – Не волнуйтесь, я отнесу вас в вашу комнату.
– У меня закружилась голова, – попробовала, было, оправдаться я, но слова мои прозвучали до того жалко, что я сочла нужным поскорее замолчать. Арсен, благо, и не собирался упрекать меня в немощности, это вам не мой драгоценный супруг! Он лишь ласково улыбнулся, и ещё раз попросил ни о чём не волноваться.
И вот, мы уже в моей комнате, он опустил меня на кровать, затем поправил подушки, чтобы мне было удобнее. Прямо как заботливая матушка, право слово! Я вяло улыбнулась ему – ну, это я надеялась, что получилось улыбнуться именно
– У вас-то, я надеюсь, нет национальных предубеждённостей? Не будете против визита доктора Хартброука? – Смеясь, спросил он откуда-то справа от меня. По звукам льющейся воды я поняла, что Арсен наполняет для меня один из стаканов, что стояли на серебряном подносе вместе с хрустальным графином. – Вот, выпейте. Должно полегчать.
Голова моя не желала меня слушаться, и подниматься упрямо не хотела, вопреки моим стараниям. Тогда Арсен осторожно подсунул руку под мою шею, и от этого прикосновения я невольно вздрогнула. Он, впрочем, тоже не оставил этот интимный момент без внимания, и как-то странно, томно вздохнул. Затем, чуть приподняв мою голову, он заставил меня сделать несколько глотков освежающей прохладной воды. Пара капель всё равно пролилась на моё сиреневое платье, но это были сущие пустяки.
– Простите за беспокойство, я… я не хотела доставлять вам неудобств, – пробормотала я, вытирая влажные губы тыльной стороной ладони.
Клянусь вам, я не собиралась его соблазнять! Более того, я хотела, чтобы он ушёл как можно скорее – я терпеть не могла, когда меня видели в таком беспомощном состоянии! Вот только уходить мсье Планшетов не собирался, а всё смотрел как-то странно на мои губы, будто хотел поцеловать их. Затем, опомнившись, усмехнулся и сказал:
– Жозефина, вам совсем не обязательно всё время быть сильной. В слабости нет ничего дурного, поверьте. В конце концов, на то вы и женщина, чтобы быть слабой и беззащитной!
А этот парень, похоже, понял обо мне гораздо больше, чем я хотела показать. Я пристально посмотрела на него, не соглашаясь, но и не опровергая его слов. А вы, я погляжу, не так-то просты, господин русский журналист! Похоже, я и вас недооценивала и недооценивала здорово.
– Прошу, позовите доктора Хартброука, – сказала я ровным, спокойным голосом, когда наше молчание стало казаться неприлично долгим. – И, в ответ на ваш предыдущий вопрос: о нет, мсье Планшетов, мне чужды национальные предубеждения! Для меня совсем неважно, француз или англичанин, или…
Даже будучи на смертном одре, Жозефина всё равно не упустит возможности пофлиртовать с симпатичным мужчиной! Это не мои слова, Франсуазы. Но, по-моему, очень точные, вы не находите?
Арсен улыбнулся так очаровательно, что, будь я юной семнадцатилетней девчонкой, влюбилась бы без памяти уже в одну эту улыбку! А ещё он погладил меня по руке на прощанье, вроде как, пожелав этим жестом скорейшего выздоровления, и только тогда отправился за доктором.
Правда, в дверях он всё равно остановился, и, обернувшись через плечо, спросил задумчиво:
– Ваши духи… этот запах кажется мне знакомым! Пармская фиалка, я угадал?
В ответ я тихонько рассмеялась.
– Так и есть. Но ведь моя фамилия Лавиолетт16, уже одно это к чему-то обязывает! – Я не сдержала улыбки. – Я обожаю запах фиалок. Они напоминают мне о детстве.
Поделиться книгой: