ОБРАЗЕЦ

Не перестану. Комиссар смотрел на меня так, будто уже давным-давно понял, что это именно я задушила Селину Фишер. И теперь ему только и требовалось, что найти доказательства моей вины.

А выдавать тайны этой милой девчушки мне и впрямь не хотелось. Слишком деликатными были эти секреты, она наверняка не одобрила бы… Но если это единственный способ выйти на след убийцы… имела ли я право молчать? По-моему, это моё благородство могло сыграть с нами злую шутку. Со мной – в первую очередь.

Поэтому я решилась. Не скажу, чтобы я питала какие-то иллюзии на счёт Витгена, и более того – я удивилась бы, если бы он сказал: ах, ну раз так, мадам Лавиолетт, мы снимаем с вас все подозрения и немедля отправимся на поиски этого таинственного мужчины!

Разумеется, ничего такого он не сказал. Он лишь переспросил, будто с первого раза не понял меня:

– Свидание?

Я повторять не стала, ибо до этих пор комиссар на слух, вроде бы, не жаловался. Тогда он сказал:

– Хм. Что ж, я уже слышал о чём-то подобном. Одна её подруга из горничных упоминала, что покойная мадемуазель Фишер частенько бегала в домик у реки на тайные встречи со своим возлюбленным. Но она не говорила, что мадемуазель Фишер была там и вчера тоже. М-м, хорошо, – Витген достал из нагрудного кармана своего мундира блокнот, и сделал там какие-то пометки, после чего поднял взгляд на меня. – И как же его звали?

Ну, разумеется! Я усмехнулась и покачала головой.

– Я не знаю. Я не спросила об этом.

Витген фыркнул в знак протеста, проклиная то ли мою очередную «ложь», как он наверняка подумал, то ли отсутствие у меня должной толики женского любопытства. Я, в свою очередь, не стала объяснять ему, что воспитана была слишком хорошо для того, чтобы в первый же день знакомства задавать Селине столь личные вопросы. О, да, мне было безумно интересно послушать про её кавалера, и я, действительно, собиралась спросить её об этом, когда она вернётся.

Вот только она уже не вернётся.

От этих мыслей у меня защипало в глазах. О-о, нет, Жозефина, не смей! Только не при нём, только не на глазах у полицейских! Я вновь совладала с собой, и, втянув носом воздух, бросила на Витгена вопросительный взгляд.

– Это всё, о чём вы хотели спросить? – Беглый взгляд на часы. – Я опаздываю на завтрак.

– Нет, ещё не всё. Позвольте ещё один вопрос? – Витген усмехнулся, и, склонив голову вбок, вновь пристально посмотрел на меня. И по его взгляду я уже поняла, что это будет за вопрос, и заранее подготовилась к худшему, так что комиссар меня не удивил. – Это вы убили вашего мужа?

Я коротко рассмеялась в ответ на этот поразительный по своей дерзости вопрос. А затем, не убирая улыбки с лица, точно так же склонила голову на плечо, и ответила:

– Что ж, по крайней мере, мотивов для его убийства у меня было куда больше, чем для убийства бедной Селины! – Я усмехнулась. – И, тем не менее, нет, господин комиссар. Вынуждена вас разочаровать, но – в обоих случаях: нет. Увы. Теперь, наконец, я могу идти?

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга, и между нами проскальзывали искры сильнейшего нервного напряжения. Не сомневаюсь, в мыслях он пожелал мне провалиться сквозь землю ровно столько же раз, сколько и я ему.

– Да, вы можете идти, мадам Бланшар.

– Лавиолетт, если вас не затруднит, – я очаровательно улыбнулась ему. – За семь лет брака я так и не привыкла к фамилии мужа!

– Как вам будет угодно, мадам Лавиолетт. Но, учтите, я буду присматривать за вами. Мне неприятно вам это говорить, но, к сожалению, из-за этой истории со шляпкой и из-за вашего тёмного прошлого, вы у нас одна из главных подозреваемых!

А ты, милый Бертольд Витген, теперь у меня в чёрном списке из-за своих отвратительных манер и страстного желания вывести меня на чистую воду. Наивный! Неужели ты думаешь, будто у тебя что-то получится?

Увы. Уровень, к счастью, не тот, чтобы тягаться с Жозефиной. Я в очередной раз улыбнулась ему, и решила поставить жирную точку в наших отношениях, чтобы окончательно всё прояснить.

– Что ж, в таком случае, прошу вас принять во внимание, что я – французская подданная, и со швейцарскими властями общаюсь исключительно по доброте душевной. Ну и в виду моей к вам безграничной симпатии, безусловно! – Тут я улыбнулась так ядовито, что у комиссара не осталось ни малейших сомнений относительно моей к нему «симпатии». – В следующий раз, если не хотите международного скандала, вам придётся придумать какой-нибудь иной способ добиться моей аудиенции. Потому что больше я с вами дружеских бесед вести не намерена!

Я хотела уйти с видом победительницы, но, похоже, слегка недооценила моего оппонента. Как и в прошлый раз, своё последнее слово он изрёк уже когда я подошла к дверям.

– А это сколько угодно, мадам Лавиолетт! – Таким послушным и мягким был его голос, что я неминуемо предвидела очередную гадость в свой адрес. И Витген не заставил себя долго ждать: – Как вы посмотрите на беседу с французскими властями? И уже не дружескую, а вполне себе официальную, с протоколом? Думаю, вы не будете возражать, не так ли? Учитывая то, что отказ от дачи свидетельских показаний в ту же секунду сделает вас соучастницей. Так что советую придумать более-менее сносную ложь, мадам Лавиолетт, потому что парижская полиция уже на пути сюда. И, знаете, что? Я вам очень не завидую!

О, да, тут он прав.

Я и сама себе не завидовала.

X

– Что вы слышали о человеке по фамилии Февраль?

В столовом салоне №3 в связи с утренними событиями царило такое оживление, что моего опоздания никто не заметил. Франсуазы и вовсе не было – понятия не имею, где она прохлаждалась, так как в номере, куда я заглянула первым делом, я её так же не обнаружила. Должно быть, Грандек развлекал её, пока комиссар был занят мной. Так же не было неприятного доктора Эрикссона, любителя собак Гарденберга и русского парня Тео. Зато Виттория Фальконе, мадам Соколица, этим утром была в ударе.

– Бог мой, ну только не опять! – Простонала старшая Вермаллен, протестующее отодвигая от себя тарелку с едой. – Милочка, право, у меня от этих разговоров портится аппетит!

Ах, если бы её ещё кто-то послушал! Я кивком головы поблагодарила Гранье за любезно поданный стул, и уселась на своё место, с удовлетворением заметив, что на моё опоздание, действительно, никто не обратил внимания. Разве что, эти двое – Габриель и Арсен, сидящий напротив. Русский журналист поприветствовал меня улыбкой, а Гранье заботливо спросил:

– Как вы?

И опять, еле слышно, чтобы не перебивать истории мадам Фальконе, склонившись к моему уху, почти касаясь его губами… Я сдержанно кивнула ему в ответ, решив пока ничего не объяснять. Наверное, он понял, что я была у Витгена, и спрашивал именно о том, как прошёл наш разговор, но я не настроена была откровенничать. Или, уж точно не здесь, не сейчас, не при всех!

А послушать мадам Соколицу было интересно. У неё был талант рассказчицы, эта женщина обычные сплетни умела пересказать так, что публика слушала с замиранием сердца, ахая и охая в тех местах, когда было нужно. Вот и сейчас!

– Эта история перевернула с ног на голову весь Париж! Астрид, милая, разве вы не слышали? О-о, я сейчас вам с удовольствием расскажу!

– Началось, – обречённо произнесла графиня Вермаллен, ничуть не заботясь о том, что мадам Соколица может услышать её и обидеться. Та, в общем-то, не обратила на её бестактность ни малейшего внимания, и принялась рассказывать:

– Всё началось полгода назад, в одном из пригородов Парижа…

– Год назад, если точнее, – справедливости ради, поправила я. На меня тотчас же обратились взгляды всех присутствующих, в том числе и слегка удивлённый взгляд Габриеля, которого буквально шокировала моя осведомлённость. Я невольно рассмеялась. – Что? Право слово, чему вы так удивляетесь? Я же француженка, в конце концов! И прекрасно знаю все столичные новости. Простите, мадам Фальконе, я вас перебила, мне очень неловко!

Все как по команде повернулись обратно к Соколице, все, но не Габриель. Он так странно на меня посмотрел, словно, как и Витген, тоже начал подозревать меня в очередной грязи. Я лишь улыбнулась ему, и принялась наслаждаться чудесным клубничным пудингом. Боже, какой шикарный у них здесь готовят пудинг!

– Мадам Лавиолетт имела в виду первое убийство, произошедшее в мае прошлого года, – пояснила тем временем Виттория Фальконе, – его тоже приписывали господину Февралю, но я, признаться, не уверена… Зачем же, в таком случае, нужно было делать такой большой перерыв? Но, с другой стороны, кто же их поймёт, этих душегубцев? Так вот, «Ревю паризьен» пишет, что убивает он только девушек, исключительно молодых, не старше тридцати, и исключительно брюнеток... – Многозначительный взгляд был послан сначала в мою сторону, затем в сторону Габриэллы, беспечно жевавшей овсянку с фруктами. – Среди его жертв числится мадемуазель де Вино, дочка посла, только представьте себе эту неслыханную дерзость!

– А, по-моему, выбор жертвы не имеет значения, – сказала Нана задумчиво, – что простая горничная, что дочка посла – господи, какая разница? Это всё равно преступление, и преступление по своей сути чудовищное!

И вот только тогда, когда Нана употребила слово «горничная», глупую Жозефину точно слепого котёнка ткнули носом в непреложную истину. Горничная! Она говорила о бедной Селине! Ведь недаром же Витген сказал, что в её руке обнаружили цветок лаванды… Я только сейчас поняла, что это означает. И внутри меня всё заледенело. Я позабыла про чудесный пудинг, и мелодичного голоса мадам Фальконе уже как будто не слышала.

– …он убивает их, и, непременно, оставляет рядом с телом какой-нибудь цветок, каждый раз разный! Должно быть, это какой-то ритуал… я читала труды одного австрийского учёного, господина Фрейда, и…

– С вами всё в порядке? – Габриель, как всегда заботливый, коснулся моего плеча. Я невольно вздрогнула, затем прокляла себя за слабость, затем как ни в чём не бывало улыбнулась ему.

– О, да, я в порядке, в полном! – По-моему, обмануть его мне не удалось, но Гранье был тактичным, и оставил меня в покое. Фальконе, тем временем, продолжала:

– Предпоследней жертвой господина Февраля стала знаменитая графиня Симонс, жена нефтяного магната. Бедняжка так мучилась перед смертью…

Я усмехнулась, вспомнив Иветту, и поспешила опустить взгляд в свою тарелку прежде, чем кто-то из присутствующих заметит моё злорадство. Благо, все слушали Фальконе, и на меня не обращали ни малейшего внимания – разве что, Габриель? Да и Арсен с другого конца стола тоже, вроде бы, поглядывал время от времени.

– Последней стала Мария Лоран, дочка полицейского! Тогда полиции почти удалось его поймать! Представьте, была погоня, и они сели убийце на хвост… и уже почти настигли его у самого Восточного вокзала! Но, увы, этот роковой день пришёлся на четырнадцатое июля, и все надежды полиции пошли прахом.

– А что такого особенного в этом дне? – заинтересованно спросила Астрид, жена доктора Эрикссона, для которой и предназначалась вся эта история. Её, как мы вчера выяснили, не интересовало в целом мире ничего, кроме собственного супруга и собственного гербария. Так что некоторые пробелы в её образовании, все приняли как должное.

– Это день взятия Бастилии, – пояснил Габриель со снисходительной улыбкой. – У нас этот праздник почитается как никакой другой. Толпы разодетых людей на улицах, шумные пиршества и гулянки.

– Считается, что именно этот день положил начало великой французской революции, – добавила я, когда Астрид улыбнулась и кивнула в знак благодарности за пояснение. – Это было в конце девятнадцатого века.

– Простите мне моё невежество, – смущённо произнесла она.

– О-о, не переживайте на этот счёт! Смело можете уложить меня на лопатки национальными праздниками Швеции! – Габриель непринуждённо рассмеялся, и добавил: – Я, например, не знаю ни одного! – Он вопросительно посмотрел на меня, призывая подыграть, чтобы не ставить Астрид в неловкое положение, и я тут же развела руками и поджала губы в знак сожаления.

– Увы. И я не знаю!

– Да-да, но мы, кажется, говорили о мсье Феврале? – Вмешалась в наш разговор мадам Фальконе. Как я поняла, история про парижского маньяка была самой её любимой. – Так вот, полиция потеряла его в толпе во время праздника, а он-то, хитрец, сел на поезд до Берна и благополучно сбежал, оставив французов с носом!

И столько радости было в её голосе, словно этот сумасшедший психопат сбежал куда-нибудь далеко на Северный Полюс, а вовсе не сюда, не в Швейцарию! Видимо, мадам Фальконе невысоко ценила власти Парижа, раз её так вдохновлял их фатальный промах. Мы с Габриелем переглянулись, и он отрицательно покачал головой. О, да, я тоже сожалела, что всё сложилось именно так! Учитывая то, что я была как раз брюнеткой, и совсем ещё не старой, несмотря на убеждния Франсуазы.

– Почему поезд не остановили? – Подал голос Томас Хэдин, и я заинтересованно прислушалась. Вопрос был резонный и правильный, а других он и не задал бы. Мудрейший был человек!

Фальконе не нашлась с ответом. Думается мне, она хотела высказаться в адрес непроходимой тупости парижских властей, но постеснялась из-за нас с Габриелем. За неё, как ни странно, ответил русский журналист, Арсен:

– Поезд, разумеется, остановили на первой же станции, и проверили все вагоны до единого. Но никого не нашли. Я писал об этом статью для «Ревю паризьен», мне известны некоторые детали расследования. – Перехватив мой заинтересованный взгляд, он улыбнулся. – Я склонен предполагать, что убийца спрыгнул с состава где-то на перегоне, и затерялся в трущобах. Думаю, это было несложно для него. Поэтому я не принимал на веру эти домыслы о том, что он якобы уехал прямиком в Берн. Как бы он это сделал, помилуйте? Каким образом пересёк бы границу? В багажном вагоне? Полнейшая ерунда! Полиция прочесала каждый сантиметр этого злополучного экспресса, не гнушаясь заглянуть в чемоданы – те, что побольше. Ну а вдруг он прятался там? Но, увы, никого не нашли. Отсюда вывод: до Берна мсье Февраль так и не доехал. Я был убеждён, что это не более чем глупые домыслы, но вот теперь это убийство… Я, признаться, совершенно обескуражен! Не знаю, что и сказать.

– А что тут скажешь? – Пожал плечами Габриель. – Плохо искали, выходит.

– По-твоему, они настолько слепы? – Усомнился Арсений. – Или глупы? Пассажир без багажа и без билета, запыхавшийся после погони, не привлёк бы, по-твоему, их внимания?

– Они не знали его в лицо, – ответила я. – Ни в одной газете, насколько я помню, не печатали его фотографий, и внятного описания тоже не было. Где-то писали, что он брюнет, где-то – что блондин, какие-то газеты расписывали его как плотного и низкорослого, в то время как в полицейских сводках чёрным по белому было указано, что он высокий и худой. По-моему, они сами не знали, кого ищут!

– И с чего они вообще взяли, что это мужчина? – Блеснул своей гениальностью Габриель. – Может, мсье Февраль на самом деле женщина?

О-о, браво, мой друг! Ступай, скажи о своих догадках Витгену! То-то он порадуется! Я усмехнулась недобро, и опустила взгляд в свою тарелку. Завтрак, всё же, нужно было доесть, иначе от недоедания цвет лица окончательно испортится.

– Здесь тоже сомнительно, – не стал спорить Арсен, – вроде как они вышли на него после третьей жертвы, Эвелины Реньян. Тогда версия о маньяке-убийце ещё не прижилась, они хватались за любую зацепку. У Эвелины Реньян был люб… возлюбленный, – вовремя поправился русский журналист, – и этот самый возлюбленный бесследно исчез из города, и его до сих пор не могут найти. На квартире у покойной Реньян обнаружили документы человека по имени Поль Февраль. Отсюда и пошла версия, что убийцу зовут именно так.

– Этого человека, вероятно, уже никогда не найдут, – сказал Томас Хэдин, – настоящий убийца мог избавиться и от него тоже, дабы отвести подозрения и сделать мсье Февраля виновником всех бед. Вы так не считаете?

– Разумно, – подтвердил Габриель, а русский журналист кивнул.

– Но я всё равно не понимаю, какой в этом смысл, господи! Убивать молодых девушек, это же чудовищно! – Простонала Нана, взявшись за виски. Она так переживала из-за случившегося, и я догадывалась о причинах. Они ведь с Томасом жили в отеле дольше моего, и добродушная и общительная Нана наверняка успела подружиться с милой девчушкой Селиной Фишер. Неудивительно, что теперь она сидела такая бледная и взволнованная, и никак не могла прийти в себя.

Я и сама-то недалеко от неё ушла, хотя была знакома с бедняжкой не более пары часов…

– А может, и был смысл? – Задумчиво произнёс кровожадный мальчик Гринберг. – Может, они заслуживали, чтобы их убили?

Брависсимо! Ступай, и ты расскажи об этом Витгену!

Хотя, знаете что? Иветта Симонс уж точно заслуживала. Я, конечно, не господь бог, чтобы решать такие вещи, но – я клянусь вам – ни единая живая душа во всём Париже не всплакнула по поводу её гибели. Скорее, вздохнула с облегчением. Другая же часть, более бездушная и бессердечная, посмеялась и обронила пару фраз о высшей справедливости. И я в их числе.

– Мсье Гринберг, ну что вы такое говорите! – Возмутилась Нана Хэдин. – Селина была столь невинным созданием! И никогда не делала никому ничего дурного!

Гринберг покраснел, и принялся заверять мадам Хэдин, что он вовсе не о Селине говорил, и у него в мыслях не было оскорбить память бедной девушки. Не о Селине, а о ком тогда? Уж не о моей ли дражайшей Иветте Симонс? Выяснить не получилось, так как мадам Фальконе вновь завладела всеобщим вниманием и принялась убеждать нас, что дело тут вовсе не в личной мести, а исключительно в психическом расстройстве мсье Февраля. Доктор Фрейд не мог ошибиться!

– Странная какая-то история, – поделился со мной своими мыслями Габриель. – Право слово, из Парижа – сюда? Зачем, для чего? И, если даже так, почему бы не залечь на дно? Зачем вновь привлекать к себе внимание? Он же должен понимать, что его ищут! Все столичные газеты только об этом и говорят.

– Наши тоже, – я кивнула ему. – Но, боюсь, нам с вами не понять, истинных мотивов убийцы. Мы с вами мыслим по-другому.

Да? А вот Гранье смотрел на меня так, словно я мыслила ну точь-в-точь как мсье Февраль! Меня это, признаться, вывело из себя на какое-то время. Он что, тоже смел подозревать меня?!

Бо-оже, я становлюсь мнительной, совсем как моя Франсуаза! Разумеется, нет. Габриель был слишком хорошо воспитан для такого. Даже если бы он и впрямь подозревал меня в возможной причастности к этим убийствам – его тактичность ни за что не позволила бы даже намекнуть мне на это!

Просто беседа с комиссаром выбила меня из колеи. Здорово выбила, надо признаться. И я теперь видела потенциального врага в каждом, из собравшихся здесь, даже в добродушной Нане, даже в её молчаливом супруге Томасе… даже в обаятельном красавце Габриеле.

После некоторой паузы, я продолжила:

– Я ведь тоже читала труды Фрейда, к слову сказать. У него есть несколько довольно интересных работ в области психоанализа. И я склонна согласиться с мнением мадам Фальконе: вероятнее всего, у мсье Февраля сильнейшее психическое расстройство. Глупо искать здесь какие-то скрытые мотивы. Насколько я знаю, жертв он выбирал хаотично, их ничего не связывало друг с другом. А одним из первых, как раз в мае прошлого года, и вовсе был мужчина! И цветок, найденный рядом с трупом – нарцисс. Надо думать, этот парень был самовлюблённым эгоистом.

– Считаете, эти цветы что-то означают? Он подбирает их по характеру жертвы?

– Наверняка судить не берусь, но не просто же так он оставляет их рядом с телами? С другой стороны, опять же, нам с вами не понять логику убийцы… Но кое-где она, и впрямь, забавная. Та же графиня Симонс, например. Знаете, какой цветок Февраль оставил рядом с её телом?

– Боюсь, что не припомню.

– Чертополох, – улыбнулась я. – На удивление точно подмечено! Иветта была той ещё колючкой.

– Так вы были знакомы? – Удивился Гранье.

– Представьте себе, да.

– Как любопытно! – Габриель, похоже, всерьёз заинтересовался. – А других жертв вы, случайно, не знали?

К чему эти вопросы опять?! Я старательно отвергала самое очевидное объяснение, заключающееся в простом человеческом любопытстве, и до сих пор искала подвох. Неужели Габриель и впрямь считает меня причастной к этим преступлениям? Но почему? Уже из-за одного того, что я француженка?! Да посмотрел бы на себя! Я-то, между прочим, даже не из Парижа, а вот сам он как раз коренной парижанин, и лучше других подходит на роль злополучного Февраля. Тем более, в отеле он относительно недавно, так что…

Пришёл мой черёд с подозрением смотреть на него.

– А вы? – Спросила я вместо ответа. Гранье перемену в моём настроении не уловил и даже не понял, о чём я его спросила.

– Я – что?

– Вы не были знакомы ни с кем из жертв?

Наверное, я напрасно завела этот разговор. Но, с другой стороны, раз Габриель считал себя в праве задавать подобные вопросы мне – что мешало мне ответить тем же? В том-то и дело, что ничего. В итоге я получила замечательную возможность созерцать картину: «опороченная невинность» во всей её красе. Какие обиженные глаза у него сделались, господи боже! Мне стало не по себе, я поспешила пойти на попятную:

– Простите, я вовсе не имела в виду…

Я-то, положим, это одно, а вот мадам Фальконе тактичностью не отличалась никогда. Вспомним так же, что она едва ли не трепетала перед неуловимым Февралем, и готова был говорить о нём денно и нощно. Она же первая высказала предположение, что мсье Февраль вполне может скрываться под маской одного из постояльцев отеля «Коффин», и, быть может, сидит сейчас вместе с нами вот за этим столом…

Помнится, я уже говорила про слепого котёнка, который ничего не соображает до тех пор, пока его не ткнут носом куда нужно? Вынуждена повториться. Как только Соколица выдвинула эту гипотезу, я вспомнила одну из фраз Селины, оброненную вскользь: «Наверняка я его очарую, да? Я всё волновалась, что он не обратит внимания на такую, как я, но теперь, когда я буду так красива…»