ОБРАЗЕЦ

– Господа, это наглость! – Резюмировала она. И, сложив салфетку, встала из-за стола. – У вас хватило совести высказывать мне свои подозрения? А вам, Гранье, вообще должно быть стыдно! Вы и вовсе единственный француз среди здесь присутствующих! Не считая Франсуазы и мадам Лавиолетт, но ведь никому в голову не пришло бы подозревать этих милейших женщин? – Тут она бросила на меня такой пронзительный взгляд, что у меня появилось даже не впечатление, а самая что ни на есть твёрдая уверенность, что весь этот спектакль изначально затевался ради одной меня. Боже, неужели она знала?

– Вы так и не сказали, где вы были, Виттория, – напомнил ей Габриель, проигнорировав неприкрытое обвинение в свой адрес.

– И не скажу, чёрт возьми! Это моё личное дело! – Упрямо подняв подбородок, она обернулась на Планшетова, послала ему какой-то странный взгляд, и, приподняв юбки, едва ли не бегом бросилась прочь из салона. В спешке она обронила свой оранжевый шарфик, но даже не заметила этого, и возвращаться по такому ничтожному поводу явно не собиралась. Ей нужно было уйти красиво, чтобы закончить своё представление именно на такой, чуть трагичной ноте. Мсье Эрик Гарденберг, сидевший ближе всех к выходу, поднял упавший шарфик, и повесил на свой стул, а затем укоризненно покачал головой, комментируя никуда не годное поведение итальянки.

– С возрастом все женщины становятся такими, как она, – философски произнёс знаток женской натуры, доктор Эрикссон. – Из кожи вон лезут, чтобы привлечь к себе мужское внимание, вот и выдумывают всяческие небылицы!

Небылицы ли? Почему тогда Ватрушкин ушёл? Он-то, с его страстью к хорошей еде, ни за что не оставил бы трапезу без серьёзной на то причины! И в то, что у парня, действительно, «пропал аппетит» из-за рассказов Фальконе верилось с трудом. Не такой уж и сентиментальный он был! Неужто и впрямь он?

– Если хотите знать моё мнение, – продолжил тем временем Эрикссон, – то самый подходящий кандидат на роль убийцы – это… (опять эта пауза, как в дешёвой и дрянной театральной постановке) Это вы, Лассард!

– Что?! – Несчастный венгр аж поперхнулся, и Тео пришлось похлопать его по спине, чтобы он не умер прямо за столом.

– А что, плохая кандидатура, да? – Сделав вид, что сомневается, спросил доктор, будто и не обращая внимания на то, как его жена громким шёпотом умоляет его не продолжать этих возмутительных речей.

– Я?! – Откашлявшись, Лассард возмущённо поднял голову и повернулся к доктору. – Эрикссон, да вы в своём уме?!

– Вы были в Париже во время всех убийств. Станете отрицать?

– Не стану! Был! Ровно как и ещё с полмиллиона человек вместе со мной!

– Да, но весь Париж не переехал сюда, следом за вами, и не гостил в «Коффине» в тот момент, пока на другом берегу реки убивали Селину Фишер!

Справедливо, подумала я. И посмотрела на Лассарда, будто бы ожидая его объяснений. А он только демонстрировал возмущение, и больше ничего. Пыхтел, краснел, сжимал кулаки, но упрямо не знал, что сказать в своё оправдание. Затем придумал:

– У меня не было никаких отношений с горничной! – Он выдал это с таким победным видом, что добрая половина публики облегчённо перевела дух. Особенно женская половина, видимо, всерьёз испугавшаяся, что Лассард и впрямь может оказаться убийцей. Но это они рано радовались.

– Гринберг, кажется, уже говорил, что не обязательно возлюбленный Селины Фишер и есть её убийца, – заметил Тео. – Вероятно, она встречалась с любимым в той старой хижине, а когда возвращалась назад, убийца подстерёг её на пути к отелю!

– Её тело нашли с другой стороны реки, – сказала я еле слышно. Не думаю, что собиралась делиться своими догадками с остальными, это получилось как-то само собой. Благо, услышал только Габриель, сидевший рядом. Он повернулся ко мне, чуть нахмурившись, а я продолжила всё так же тихо: – Её нашли у моста, с той стороны, не с этой. Она не возвращалась к отелю! Она, наоборот, шла в другую сторону, в лес! Господи, зачем?

Перед этим оставив шляпку в домике, стало быть, она всё же заходила внутрь, и встретилась там со своим возлюбленным. Запонка свидетельствует о том, что Селина была там не одна! Но зачем она ушла, и, главное – куда она направлялась? Да ещё позабыв про шляпку… вот что подозрительно! Витген был совершенно прав, когда язвил по этому поводу: я уверяю вас, редкая женщина не заметит, что вышла на улицу с непокрытой головой! Это просто смешно, выйти без шляпки – это то же самое, что выйти без туфель или без юбки! Стало быть, у неё была серьёзная причина, чтобы поспешно покинуть домик у реки, обо всём на свете позабыв. Она торопилась куда-то, но куда, бог ты мой? Изначально я подумала, что мы спугнули двоих влюблённых своим появлением, и они поспешили сбежать, пока мы их не застукали – поэтому Селина и оставила свою шляпку, позабыв о ней впопыхах. Но эта догадка была неверна: к тому времени, как Томас привёл нас к домику у реки, Селина была уже мертва несколько часов.

Стало быть, причина не в этом. Но куда же, в таком случае, она так спешила? Надо будет непременно узнать, что находится с той стороны реки! Деревня? Чей-то дом? Или, быть может, ещё один вход в парк, где она увидела кого-то из знакомых, кто мог доложить о ней Грандеку? Господи, это же может быть важным! Нужно непременно выяснить… но как? Идти туда самой? Боюсь, что если люди Витгена заметят меня, слоняющуюся неподалёку от места преступления, мне не поздоровится. Решено – спрошу Томаса! Вот у кого наверняка есть ответы на все вопросы! Перехвачу его после ужина, подгадаю момент, когда нас никто не будет слышать, и непременно спрошу, и тогда…

Я так глубоко погрузилась в свои размышления, что позабыла, где нахожусь, и опомнилась лишь когда услышала взрыв оглушительного хохота. За то время, что я размышляла, Лассард успел перекинуть подозрения с себя на Тео, а тот ответил с улыбкой, что вынужден покаяться – о, да, он и есть Февраль! Разве по его произношению (отвратительному, надо сказать) не видно, что он – чистокровный француз? Над этим-то все и посмеялись, а громче всех смеялся сам Тео.

– Раз уж вы вывели меня на чистую воду, спешу наградить вас за сообразительность ценной информацией! Следующей моей жертвой будет мадам Фальконе!

– Бог ты мой, давно пора уже… – Не удержался от сарказма Эрикссон, а Лассард от всей души принялся аплодировать.

– Ведь если бы не она, – продолжил Тео, – никто никогда бы не догадался…! – Тут и он выпучил глаза, и принялся подражать интонациям мадам Соколицы. Публика весело рассмеялась, все, кроме Арсения и Гарденберга. У первого с Фальконе были какие-то свои счёты, а старый швейцарец был, видимо, слишком хорошо воспитан для таких грубых шуток.

Он и спросил у Тео:

– А вы вообще-то хоть раз бывали в Париже?

– Нет, – смеясь, ответил Тео. – Никогда не бывал!

– Стало быть, вы не Февраль, – резюмировал Лассард. – А жаль! Я бы не расстроился, если бы кто-нибудь угомонил эту болтливую итальянку!

– Лассард, не стыдно ли вам? – Укорил его Гарденберг, а Тео спросил:

– А с чего вы взяли, что я не солгал вам?

Вопрос его прозвучал до того зловеще, что все разом позабыли про смех. Арсен хмуро посмотрел на своего товарища, и даже всегда весёлый Габриель теперь глядел на Тео с недоверием.

– Прошу вас, перестаньте, вы пугаете нас, – от имени всех собравшихся сказала Нана. У неё был до того взволнованный голос, что Томас поспешил накрыть её руку своей, в жесте поддержки, заботы и любви. Можно было не сомневаться – кто бы ни был убийцей, Томас Хэдин не даст причинить вред своей Нане. Хоть за неё-то я была спокойна!

– Тео, в самом деле, перестань, – устало попросил Арсен.

Тео не перестал. Он поднялся из-за стола, оглядев всех нас хищным взглядом, а затем сфокусировался на мне, будто бросал мне личный вызов.

– А после мадам Фальконе я всерьёз занялся бы мадам Лавиолетт, – сказал он, и, знаете, это было уже не смешно.

– Боюсь, об эту женщину вы обломаете зубы, господин художник, – с усмешкой сказал ему Лассард. И эта фраза ещё раз подчёркивала, что он знал о моём прошлом, иначе не говорил бы с такой уверенностью.

– О, да, Тео, на твоём месте и я бы не рисковал связываться с мадам Жозефиной, потому что для начала тебе пришлось бы иметь дело со мной! – Благородно сказал Арсен, и я не сдержала улыбки.

– И со мной, – добавил Гранье, не стесняясь ни в коей мере присутствия Габриэллы и её матери.

– Благодарю за тёплые слова, господа, но, уверяю вас, я и сама смогу за себя постоять, – ответила я, глядя, однако, исключительно на Тео, прямо в его глаза. А он весело улыбнулся мне в ответ, так же легко и непринуждённо, как сегодня, в гостиной, когда рисовал мой портрет.

– И всё же, я бы рискнул! – Сказал он, а затем, похлопав Арсена по плечу, вышел из салона, оставив нас в смятении.

– Отвратительнейшая попытка флирта, просто ужасная! – Прокомментировал Габриель, глядя ему вслед. Затем, повернувшись ко мне, улыбнулся уголками губ. – И ничего-то он для себя не уяснил из моих сегодняшних уроков! Боже, он конченый человек. И, разумеется, он не убийца, не переживайте на его счёт. А даже если и так, мы с Арсеном не дадим вас в обиду.

Я-то, конечно, не стала говорить, что как раз их с Арсеном я боялась куда больше, нежели милашку Тео! Арсен имел все шансы оказаться убийцей, а Габриель действовал на меня так, что я, признаться, и впрямь начинала бояться. Саму себя бояться, собственных чувств, и того, что однажды не совладаю с ними.

Вот тогда-то и случится катастрофа, и она будет гораздо страшнее, чем встреча с маньяком-убийцей. Отчего-то я в этом не сомневалась.

XVI

Встретиться с Томасом у меня не получилось. Как на грех, именно этим вечером он не вышел на прогулку, оставшись в номере вместе с женой. У Наны испортилось настроение после наших «чудесных» разговров за ужином, и он решил не оставлять её одну.

Зато я встретилась с Грандеком, и это была удача. Вернее, нет, не так: это Франсуаза встретилась с Грандеком, а я скромно стояла в сторонке, как обычно, когда эти двое разговаривали в моём присутствии. На этот раз Франсуаза была тактичной и не вела долгих бесед, а может, дело было и не в тактичности вовсе, а в том, что встреча эта произошла в фойе, на выходе из ресторана. То есть – точно напротив стойки, где по-прежнему стоял Фриц (или Ганс?) Фессельбаум, и с неодобрением глядел в нашу сторону. Франсуаза решила, что чересчур любезничать с управляющим на глазах у своего дорогого Ганса (или Фрица?) не стоит, за что ей большое спасибо – таким образом, я улучила момент и спросила Грандека о комиссаре. Он, действительно, уехал ещё с утра, закончив с допросом, а когда вернётся не сказал.

– Вряд ли сегодня, – с сожалением изрёк Грандек, не иначе решив, что я просто изнываю от желания поскорее увидеть милейшего Витгена вновь. – На ночь глядя – для чего бы? Они увезли тело несчастной Селины в город, и приедут не раньше завтрашнего дня. Уже не одни, а в компании с комиссаром из Парижа.

«Чтоб им провалиться, обоим», подумала я с ненавистью, и, поблагодарив Грандека, отправилась наверх, уводя Франсуазу за собой. На ступенях я заметила, что подруга моя всё же обернулась и послала улыбку Гансу Фессельбауму, и тот ответил ей благодарственным кивком.

М-м, интересненько!

– Мы сегодня непременно должны прогуляться у озера, – сказала ей я. – Глядишь, второго такого шанса уже не будет! Ну, у меня-то уж точно, хм.

– Опять ты за старое?! – С подозрением спросила Франсуаза, но я поспешила убедить её в моём исключительно оптимистичном настрое.

– Вовсе нет! Прости, я по привычке… Ну так что? Пройдёмся? Как ты на это смотришь? Или так и будешь сидеть в четырёх стенах своей комнаты?

– Я нашла такую интересную книгу в библиотеке… Ты хотя бы видела, какая чудесная коллекция книг у Шустера?

– У него всё здесь чудесное, чёрт возьми! Мне хватило одних картин, и этой дивной мебели… Будь я хуже воспитана – непременно захватила что-нибудь с собой! А что? Сунула бы в багаж антикварное пресс-папье, и поминай как звали! – Я расхохоталась, но живо оборвала собственный смех, подумав о том, что увезти дорогое пресс-папье я смогу, разве что, в парижскую тюрьму, но уж никак не дальше. Эта мысль повергла меня в уныние, и продолжила я уже совсем другим голосом: – Но, я прошу тебя, оставь книги на завтра, Франсуаза! Не сиди в номере! Давай гулять, веселиться, развлекаться! Не за этим ли мы сюда приехали? Особенно ты.

– Особенно я, – вяло повторила она.

– Да! Тебе нужно больше времени проводить на воздухе! Вот что я придумала: если тебе так понравилась книга, возьми её с собой! Не сейчас, конечно, потому что сейчас уже слишком темно для чтения – но завтра! Сиди и читай себе, сколько влезет, на скамейке в парке!

– Но там же люди, Жозефина, там столько людей… – Простонала моя подруга, а я, обняв её, рассмеялась и сказала назидательно:

– Зато это прекрасный способ завести новые знакомства, или укрепить старые!

– О чём это ты?

Я поняла, что едва ли не проговорилась, и поспешила заверить Франсуазу, что не имела в виду никого конкретного. И, велев ей ждать меня у озера, ушла к себе в номер под предлогом сменить платье на прогулочное и взять накидку.

Я-то, разумеется, ни на какое озеро идти не собиралась. К чему мне? Портить веселье Гарденбергу и Франсуазе? Она, между прочим, обожала собак, в отличие от меня! И я не сомневалась, что они со старым швейцарцем неплохо поладят!

Поэтому, войдя к себе в номер, я прикрыла дверь, и, встав у зеркала, стала вынимать тяжёлые рубиновые серьги из ушей. Глядя на своё отражение, я думала о том, что, в сущности, ещё не так стара, как говорит без конца Франсуаза, и достаточно красива для того, чтобы попробовать начать новую жизнь. Наверное.

То-то и нужно для этого, что переступить через какую-то часть себя, избавиться от этого страха быть в очередной раз преданной и всеми брошенной. И перестать ненавидеть весь мир, это как минимум! Я невесело улыбнулась, и, щёлкнув английским замком, вынула вторую серьгу, и положила её на стол.

Перестать ненавидеть отца? Рене? Иветту? И… его, в первую очередь? Того, кто сломал мою жизнь, превратив меня из семнадцатилетней девушки в дряхлую старуху? Перестать ненавидеть их? Боже, да никогда! Я жила этой ненавистью, я упивалась ею, она давала мне сил!

И вряд ли когда-нибудь это изменится. Слишком плохая я для того, чтобы что-то в себе менять, чтобы стремиться к совершенству. Ради чего? Ради кого? Ради Габриеля, сумевшего расшевелить что-то в моём сердце? Или, быть может, ради ребёнка, которого у меня никогда не будет? Я вновь усмехнулась.

Нет.

Никакого «начать сначала», никакого второго замужества. Первого мне хватило с лихвой, я ещё долго буду помнить тот кошмар, через который мне довелось пройти по воле моего отца и Рене.

Отныне ничего, кроме лёгкого флирта и ни к чему не обязывающих связей. Раньше, будучи семнадцатилетней наивной дурочкой, я считала, что это грязно и постыдно. Мечтала о большой любви, чистой и светлой, и о собственном доме, полным детского смеха и счастья… А со временем поняла, что это всё сказки. Мало кому повезёт достичь этой идиллии. Большинство живут по-другому, и по-другому, оказывается, тоже можно! И ничего ужасного в этом нет. Попробуйте – и убедитесь сами.

Наверное, за это нас, французов, считают развратными. Очень зря. Мы просто куда более открытые и не делаем тайны из своих пристрастий, в то время как весь мир, погрязший в том же разврате, изо всех сил лицемерно скрывает свою истинную сущность. Поэтому они хорошие, благородные, а мы – распутные и развязные. Как бы не так!

Пока я пускалась в философские размышления о морали, в дверь мою негромко постучали. Кто это, в такой час? Закончив вытаскивать шпильки из волос, я тряхнула освобождёнными локонами, и пошла открывать.

Габриэлла, вот это сюрприз!

– Мадемуазель Вермаллен? – Я, признаться, всё ещё не верила своим глазам, но на всякий случай отошла, чтобы дать ей пройти.

– Мы можем поговорить, мадам Лавиолетт? – Спросила она тихонько.

Я заметила, что она нервничает, и нервничает сильно. С чего бы это? Закрыв за ней дверь, я жестом пригласила мою гостью присаживаться на одно из чиппендейловских кресел, обтянутых белой кожей, а сама села на пуфик возле трельяжа, спиной к зеркалу.

– Что-то случилось? – Как можно заботливее поинтересовалась я, стараясь не пугать её ещё больше. Пускай девочка видит, что я ничуть не сержусь на неё за поздний визит, и вовсе не собираюсь её съесть. Нет, в самом деле, из-за чего так переживать?!

– Я смею просить вас оставить в покое моего Габриеля.

А-а, теперь понятно из-за чего! Я подняла бровь, надеясь этим жестом выразить некоторое недоумение, непонимание, но Габриэлла испугалась этого ещё больше. Стянув перчатку с руки, она принялась нервно мять и комкать её, будто черпая силы из этого бессмысленного занятия.

– Я понимаю, это звучит невежливо, но, мадам Лавиолетт, прошу вас, войдите в моё положение, я… я люблю его!

– Это же прекрасно! – Совершенно искренне сказала я. Любовь, это, действительно, прекрасно, и не ищите иронии в моих словах! В кои-то веки вы её не отыщите. – Но, простите, причём здесь я?

– Ах, перестаньте, вы же всё понимаете! – Простонала мадемаузель Вермаллен, взмахнув рукой. – Он увлечён вами! Вы не могли этого не заметить! Даже я заметила, хотя я иногда бываю так слепа… Но то, как он смотрит на вас… он дышит вами! Он пылинки готов сдувать с вашего платья, и ему за счастье каждая секунда в вашем обществе! Он бы с радостью стал вашим рабом, если бы вы его об этом попросили!

Серьёзно? Хм.

– А эта затея с портретом? Господи, сколько Фальконе гонялась за ним, с просьбой написать её портрет, как умоляла, как упрашивала! На что он неизменно отвечал, что он рисует скорее пейзажи, а не портреты, и согласился только когда та предложила ему баснословную сумму! А я? Мне-то он и вовсе отказал! Не стал, упёрся, и ни в какую! А вас, как мне сказали, он сам попросил позировать? Боже, неужели вы не понимаете, что это означает?!

– Вы сгущаете краски, мадемуазель Вермаллен, – ровным голосом сказала я. – Это не означает ровным счётом ничего. Господин Теодор, художник из России, так же рисовал мой портрет, если вас это успокоит. И это ни в коем случае не подразумевает никакой тайной страсти между нами.

– Значит, и он тоже? – с обречённым видом спросила Габриэлла, как будто и не услышав окончания моей фразы. – Господи, неудивительно, при вашей-то внешности!

– Моей внешности? – Я рассмеялась предельно искренне. – Габриэлла, милая моя, давно ли вы смотрелись в зеркало? Вы само совершенство, говорю вам от всей души, без прикрас. Я мало встречала девушек, кто мог бы поспорить с вами в этой красоте. А ещё вы юны и очаровательны. И, я уверяю вас, я вам не соперница!

– Господи, господи… – Застонала она, взявшись за голову. – Ну почему вы такая милая? Ах, что вам стоило быть такой же, как эта противная Фальконе? Мне было бы гораздо легче говорить вам эти слова! А вы… слушаете эти мои ревнивые речи, успокаиваете меня… Ах, прошу, накричите на меня и прогоните прочь! Сделайте хоть что-нибудь, чтобы я смогла вас ненавидеть!

Приехали. Я удручённо вздохнула, и, встав со своего места, пересела к ней, опустившись на подлокотник её кресла. И, взяв её за плечи, развернула к себе.

– Послушайте, милая Габриэлла, я совсем не желаю с вами ссориться. Нам ни к чему быть врагами, и ваши претензии ко мне… слегка необоснованны, вот что, – с трудом мне удалось придумать нужные фразы, чтобы попытаться утешить её.

Утешить. Боже, какая ирония! О, да, мадемуазель Вермаллен, я с радостью вернула бы вам ваши же слова – ну почему вы такая милая? Зачем эта вежливость, к чему эти искренние мольбы, крики души, просьбы понять и войти в положение?

Если бы ты была такой же стервой, как Иветта Симонс, мне было бы гораздо проще! О-о, намного проще! И совсем по иному сценарию пошёл бы наш разговор. Я сама бы развязала войну за Габриеля, и выиграла бы её, без сомнения, если бы только ты начала по-другому, если бы только ты принялась угрожать мне, хамить или пытаться меня шантажировать! Не так уж и нужен мне был сам Гранье, но, клянусь, я бы соблазнила его из одного лишь принципа, назло тебе! Если бы только ты была такой же, как Иветта…

Но ты, милая Габриэлла, с этими слезами отчаяния в глазах, оказалась такой несчастной, что у меня язык не повернулся ответить тебе резкостью. С кем я собиралась сражаться? С ребёнком? С вот этим очаровательным невинным созданием, которое боялось меня до оторопи и даже не умело этого скрыть?

Боже, каким ничтожеством я почувствовала себя в тот момент!

Пришлось живо исправить ситуацию:

– Прошу, поверьте мне, дорогая, я не собираюсь мешать вашему счастью с господином Гранье! Я не увожу чужих мужчин, это низко. По себе знаю, каково это – чувствовать себя преданной, проигравшей коварной сопернице. Хорошего мало, и ваши страхи мне понятны. Тем более, если вы так его любите, а вы наверняка любите его очень сильно, раз не побоялись прийти ко мне.

– Да! – Всхлипнула она. – Очень люблю, мадам Лавиолетт! Моя матушка сказала, чтобы я выкинула из головы возможные разговоры с вами, она сказала, что такая как вы, не станет меня и слушать, и просто выставит за дверь, но я… я решила рискнуть! Он очень, очень мне дорог!

Такая, как я, да? Спасибо, мадам Вермаллен! Если что, я тоже не слишком-то высокого о вас мнения, так что наша неприязнь полностью взаимна!

– Я боюсь его потерять, понимаете? – Дрожащим голосом продолжила Габриэлла. – За день до вашего приезда он хотел о чём-то со мной поговорить. Я была уверена, что он собирался сделать мне предложение. А потом появились вы, и… Его словно подменили! Я спросила его, о чём он хотел поговорить в прошлый раз, а он сказал – ни о чём, так, пустяки… Он передумал, боже мой! Из-за вас, передумал! Мадам Лавиолетт, я так несчастна, что же мне делать?

Дурацкая какая-то ситуация, подумала я с усмешкой. Давай-давай, Жозефина, ну что же ты? Устроила свадьбу Франсуазе, так что же тебе мешает устроить будущее этой милой девочке? Подумаешь – именно с тем единственным человеком, которому удалось тебя пронять – да какая разница? Глядишь, так оно и лучше будет. Пускай он достанется ей. Пускай он достанется ей прежде, чем ты сама в него влюбишься!

– Я не претендую на его любовь, Габриэлла, – тихо сказала я. – Как мне вас в этом убедить?

Ответ, как выяснилось, у неё был готов заранее.