ОБРАЗЕЦ

– Есть только один способ! Вам нужно уехать! Уехать из отеля, и тогда всё станет как раньше!

Определённо, у этой девочки всё было проще простого! Неужели и я была такой наивной в её годы?

– Габриэлла, я не могу уехать, – искренне сказала ей я. – Если вы забыли, вчера неподалёку от отеля произошло убийство, и комиссар Витген строго-настрого запретил мне покидать «Коффин» без его на то дозволения.

Это было преувеличение, ничего мне Витген не запрещал и запретить не мог в принципе, но я решила не объяснять Габриэлле всех нюансов своего непростого положения. Разумеется, я не могла уехать, чёрт возьми! Но меня и так скоро увезут отсюда в наручниках, так что эта малышка могла не волноваться.

– Но… как же… – Она поджала губы, и, спрятав лицо в ладонях, наконец-то разрыдалась. Всё к этому и шло, так что я была готова заранее. Обняв её, я тихо сказала:

– Хотите, чтобы я поговорила с ним? – Я невольно усмехнулась. – Представляю, как глупо это будет выглядеть, учитывая то, что он мне в любви не признавался и ни малейших намёков не делал! Но ради вас я готова, если вам так будет спокойнее. Я скажу ему, что между нами невозможно ничего, кроме дружбы. Или вас и это не устраивает? Хорошо. Ничего, кроме… соседства за обеденным столом! Габриэлла, умоляю, давайте хотя бы так, я очень не хочу пересаживаться – оставшееся свободное место находится рядом с мсье Лассардом, а он мне антипатичен, я бы не хотела сидеть с ним рядом.

Девушка рассмеялась сквозь слёзы, и обняла меня, уткнувшись в моё плечо. И вновь продолжила плакать, на этот раз от радости.

– Ах, мадам Лавиолетт, какая же вы хорошая и добрая! Всё то, что говорила о вас моя мать… это неправда! Я знала, что это неправда! Вы… вы оказались такой чуткой, способной на столь благородный поступок! Боже, я буду вам так благодарна, если вы... Ах, мадам Лавиолетт, прошу вас, простите меня, простите! Я такая глупая, и этот мой визит, он ведь невежлив, и… но я ведь люблю Габриеля! Я так сильно его люблю!

Если бы у меня было сердце, несомненно, оно разрывалось бы от боли в этот момент.

Но, спасибо Рене, сделавшему меня бессердечной. Я не почувствовала практически ничего, кроме лёгкого разочарования – на моём платье остались влажные пятна от её слёз.

– Извините меня ещё раз, – всхлипнув, сказала Габриэлла. Я улыбнулась ей так добродушно, как только могла, и услужливо протянула свой платок. Девушка с благодарностью приняла его, вытерла слёзы, и счастливо улыбнулась в ответ. – Вы просто чудо, мадам Лавиолетт, знали бы вы, как я вам благодарна!

Чудо. Я! Бо-оже, сколько людей с тобой бы поспорили, дорогая! Проводив Габриэллу, я закрыла за ней дверь, и, вернувшись к трельяжу, устало опустилась на мягкий пуфик. Я просидела без движения довольно долгое время – Габриель, намучившийся со мной сегодня, удивился бы до глубины души, если бы узнал, что я могу не шевелиться так долго.

Габриель…

«Боже, ну как меня угораздило?!», с раздражением на саму себя подумала я, и, повернувшись к зеркалу, стала порывистыми движениями причёсывать волосы. Иногда я делала себе больно, но не обращала на эту боль ни малейшего внимания, а всё продолжала и продолжала, до тех пор, пока не добилась желаемого результата. И вот, с распущенными гладкими волосами, я поднялась со своего места, и вышла на балкон. Мне нужен был свежий воздух, определённо. У меня вновь начала кружиться голова из-за всего этого.

Я встала у перил, и посмотрела вниз – прежде мне никогда не доводилось здесь бывать. Эта часть отеля выходила не на сад, как из кабинета Витгена, а как раз на горы и озеро, и вид был поистине очарователен. Заснеженные альпийские шпили тянулись ввысь, разрезая облака – белые, густые, похожие на вату. Кое-где они меняли цвет на светло-серый, а где-то и вовсе наливались лиловым. Похоже, завтра будет гроза.

Меня, впрочем, не должно это волновать – завтра приедет французская полиция, и в моей тюремной камере всегда будет сухо, какая бы погода не была снаружи. Боже, как тяжко, как тоскливо на душе! Я опустила взор от альпийских вершин вниз, к озеру, и заметила парочку, гуляющую на берегу. Разумеется, Гарденберг и Франсуаза! И его верный Трой, а как же без него? Моя подруга то и дело останавливалась, приседала и гладила это чудовище, а оно, похоже, отвечало на её ласки – во всяком случае, хвост его весело болтался туда-сюда, что на собачьем языке означает выражение полнейшего счастья и довольства жизнью, если я ничего не путаю.

– Жозефина? – Тихий, волнительный голос слева от меня заставил меня вздрогнуть.

Габриель?! Как он здесь оказался? Я с удивлением повернулась вправо, и поняла, что балкон в «Коффине» был проходной, огибая отель с четырёх сторон. Получается, отсюда можно было попасть в любую комнату, не выходя в коридор. Удобно, если хочешь поболтать с кем-нибудь с глазу на глаз. Романтично, если хочешь в тайне ото всех проникнуть в спальню к девушке. И, главное, практично – горничным гораздо удобнее попадать из одной комнаты в другую! В очередной раз я подумала, что у Шустера в отеле предусмотрена каждая мелочь! И это была моя последняя разумная мысль, потому что в следующую секунду Габриель поцеловал меня.

Понятия не имею, с чего он взял, что может вот так запросто это сделать! Однако всё моё праведное возмущение развеялось как дым, когда его губы прикоснулись к моим губам, а его рука легла на мою шею, блокируя малейшие попытки к сопротивлению.

И всё-таки я нашла в себе сил отстраниться. До того, как окончательно потеряю голову.

– Гранье, чёрт бы вас побрал, что вы себе позволяете? – Спросила я строго, не забыв сделать шаг назад. Ещё одна мера предосторожности, чтобы не наброситься на него самой, поддавшись зову плоти. – Что на вас нашло?

– Прости меня, – сказал он покаянно. И, встав у перил, вцепился в поручни, видимо, пытаясь удержать самого себя от дальнейших посягательств на мою честь. – Прости, я не имел намерения тебя оскорбить! Я просто не смог сдержаться, только и всего.

– Я совсем забыла, когда это мы перешли на «ты»? – Нахмурив брови, спросила я.

– Ах, Жозефина, перестань! – Простонал он, а затем развернулся, и, взяв меня за плечи, прижал к стене – так, чтобы я не смогла отвернуться. И посмотрел мне в глаза, тем самым взглядом, от которого у меня мурашки побежали по всему телу.

Я хотела его, боже мой, как я его хотела! А потом он сказал:

– Я люблю тебя, Жозефина!

– Господи, Габриель, перестаньте! Мы знакомы с вами всего два дня, какая любовь, о чём вы? И отпустите меня, ради всего святого, нас могут увидеть! – Я попыталась высвободиться, но он держал меня крепко. Синяки останутся, наверное. Кожа-то у меня была нежная!

– Не делай вид, что я тебе безразличен, – произнёс он, вновь изводя меня этим своим магнетическим взглядом, – я же всё прекрасно вижу и понимаю! Почему ты не хочешь сделать ответное признание, Жозефина?

– Гранье, вы сошли с ума, – резюмировала я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

– И было от чего! Ты меня словно околдовала… и эти твои глаза… Боже, я ни у кого никогда не видел таких глаз… я словно потонул в них, и пропал… Жозефина, прошу, не мучай меня!

– Отпустите меня, Габриель, – я не могла больше смотреть на него, ибо самообладание моё начало давать сбой. Хороший такой сбой. Ещё секунда, и будет поздно. Поэтому я отвернулась, изо всех сил борясь с наваждением, и прикусила губу – думаю, этот соблазнительный жест был понят им неправильно. Он тихонько застонал, и спросил:

– Зачем ты так со мной? Тебе нравится надо мной издеваться?

– Габриель, я меньше всего на свете хотела бы издеваться над вами! – Искренне ответила я. – Прошу вас, отпустите меня и забудем об этом!

– Вот так, значит? – С подозрением спросил он. Я подумала, что смертельно обидела его, но Гранье сбегать в расстроенных чувствах не спешил, и выпускать меня из своих объятий тоже не торопился.

Определённо, передо мной был образец настоящего мужчины, готового идти до конца, невзирая на трудности.

Редчайший образец.

И я с удовольствием забрала бы его себе, и наслаждалась бы всеми преимуществами этой драгоценной находки, если бы минутами раньше не пообещала Габриэлле отступиться. Как только я вспомнила её полные слёз глаза, мне сразу же стало легче. Намного, намного легче.

И кровь больше не стучала в висках, странное тепло не разливалось более внизу живота, и сладострастное возбуждение вмиг прошло, развеялось как дым, будто его и не было вовсе.

– Я прошу прощенья, если дала вам какую-то надежду! – Уже куда более твёрдым голосом произнесла я. Затем усмехнулась. – И уж тем более мне жаль, если я показалась вам легко доступной. Впрочем, чего ещё ожидать от такой женщины, как я?

– Доступной?! Жозефина, о чём ты? – Он, похоже, и впрямь не понимал. Потом понял, мгновением позже. Сообразительный был парень, однако! – Ты, что, думаешь, у меня это невсерьёз, да?! – Тут он, кажется, взорвался. Никогда прежде мне не доводилось видеть его таким разгневанным. Я думала, он и не умеет сердиться, а однако! – Думаешь, я ради одной ночи с тобой всё это затеял? В таком случае, ты себя недооцениваешь, Жозефина! Одной ночи с тобой мне было бы мало. И двух, и десяти, и ста! Мне и целой жизни было бы мало.

Бог ты мой, как красиво он говорил! Никогда раньше я не слышала таких слов…

А, хотя нет, слышала. В самый первый раз. От человека, который потом жестоко меня предал. Помнится, он тоже говорил, что жизни без меня не смыслит, и так далее и так далее… Но у Гранье это получалось до того искренне, что глупая Жозефина всей душой хотела бы ему верить. Глядишь, и поверила бы, если бы не обещание, данное Габриэлле Вермаллен.

– С другой стороны, неудивительно, что ты так плохо обо мне подумала, – с усмешкой сказал Габриель. – Пришёл к тебе без спроса, нарушил твоё уединение, принялся целовать… О, да, распутный и бессовестный француз, что с него взять? Тем более, как ты верно заметила, мы знакомы всего два дня… Но мне этих двух дней достаточно, Жозефина! Я люблю тебя, и хочу, чтобы ты была моей, навсегда. Ты согласна выйти за меня замуж?

Я уже говорила вам, как бесконечно благодарна покойному Рене Бланшару? Тогда вынуждена повториться, и вновь поблагодарить его за то, что он раз и навсегда отучил меня чувствовать что-либо. Эмоции – зло.

Если бы не Рене, если бы не всё то, чему я научилась за долгие годы жизни с ним, я разрыдалась бы как последняя истеричка, когда Габриель Гранье сделал мне предложение.

Предложение, которое я всё равно не смогла бы принять.

Я бы поддалась – уж после такого-то, совершенно точно! – поддалась бы его чарам, поверила бы его сладким словам, обняла бы его и увлекла в свою спальню, бросила бы на постель и любила бы его до самого утра, позабыв обо всём на свете. И, вероятно, стала бы чуточку счастливее.

Но благодаря моему деспотичному супругу, почти все добрые чувства в моей душе сгорели дотла, умерли, исчезли, иссякли. Поэтому я вовсе не испытала никакого счастливого трепета, как любая девушка, получившая предложение руки и сердца от человека, к которому неравнодушна. И не перевернулась моя душа от чёрного отчаяния и тоски из-за обещания, данного Габриэлле Вермаллен.

Я, кажется, вообще никак не отреагировала.

Внешне – уж точно. Поэтому Гранье несказанно удивился, он ожидал, что я хоть что-нибудь да скажу.

– Жозефина? – Он легонько встряхнул меня, вновь заставив посмотреть на него. – Ты вообще-то слышала, что я сказал?

– Слышала, – отозвалась я. И сама удивилась, отчего вдруг так приглушённо прозвучал мой голос? Я тут изо всех сил старалась убедить в первую очередь саму себя, что меня ни в коей мере не тронули его слова, а тут, оказывается… Голос-то и не слушался! Ну и дела!

– И? – Продолжил Гранье, пытливо вглядываясь в моё лицо.

– Что?

– Это я тебя спрашиваю – что, чёрт подери? Почему ты молчишь?

– Отпусти меня, – еле слышно попросила я, наконец-то сказав ему «ты». И до того отчаянным, до того проникновенным был этот мой шёпот, что Габриель сдался. Руки его разжались как-то сами собой, и он растерянно посмотрел на меня, явно не ожидая такой реакции. Он даже спросил:

– Что с тобой?

– Ничего, – потирая плечи, нывшие после его железной хватки, я покачала головой. – Со мной всё хорошо. А ты иди к себе, пожалуйста. И не приходи ко мне больше.

– Что?! – Гранье с непониманием уставился на меня. – Жозефина, я тебя, право, не понимаю!

– А что здесь непонятного? Я отвечаю тебе отказом. Так яснее? – Я боролась с подступающим неприятным чувством отчаяния – в этот раз оно было каким-то болезненным. А ещё я нахмурилась, старательно изображая недовольство. Которого, по сути, и не было. Чему тут расстраиваться, когда мужчина, который тебе небезразличен, делает тебе предложение?

«Небезразличен», я сказала? Уже, кажется, во второй раз...

Ох, глупая Жозефина, какая глупая!

– Это я уже понял, – мрачно ответил Габриель. – Позволь узнать – почему?

– Потому что, чёрт возьми! – Воскликнула я. И поняла, что через пару секунд сорвусь, и буду уже не в состоянии внятно отвечать на его вопросы. Нужно было срочно отступать, срочно покидать поле боя!

– Это из-за того, что я беден? – Продолжил допытываться Гранье. На его взгляд, это была самая главная причина, но меня она лишь позабавила.

– Боже мой, что? Да какое это имеет значение! Скажем так: я не желаю объяснять тебе свои причины. Нет, и всё тут. Просто потому, что я так сказала.

– Ну, разумеется, дело в том, что я недостаточно для тебя богат! Я предвидел такую возможность. Жаль, что ты оказалась настолько мелочной.

– Я?! – Меня до того возмутило это предположение, что я позабыла о своём отчаянии на секунду. Поздно я поняла, что он говорил это нарочно, исключительно ради того, чтобы позлить меня – знал, негодяй, чем меня пронять!

– Что ж, неудивительно, – продолжил он. – Большинство женщин такие. Просто ты… ты показалась мне не такой, как все. Другой. Совсем другой. Видимо, я в тебе ошибся.

А, собственно, с чего это я вдруг его переубеждаю? Какая мне вообще разница, что он обо мне подумает?! Более того, это был отличный способ раз и навсегда прекратить с ним дальнейшие отношения.

Поэтому я кивнула ему.

– Выходит, ошибся! Мне жаль. Не хотела тебя разочаровывать! Прости, пожалуйста, Габриель! Видимо, тебе придётся поискать себе другую невесту – ту, которой наплевать на твоё социальное положение. И что-то мне подсказывает, что такая у тебя уже есть!

– Ах, вот как? – Недобро прищурившись, спросил он, пристально глядя на меня. А я ответила:

– Всего хорошего! – И, резко развернувшись, ушла к себе, наглухо закрыв за собой дверь, да ещё и занавесив её тяжёлыми бархатными шторами.

Я не могла больше его видеть.

Слишком велик был соблазн.

XVII

За завтраком Франсуаза со мной не разговаривала. Более того, она демонстративно игнорировала моё присутствие, делая вид, что не замечает меня и не слышит, когда я заботливо предлагаю ей клубничный джем для маковой булочки или побольше сливок в кофе. Это был её ответ на то, что вчера я так и не явилась к озеру, бессовестным образом сведя её с Гарденбергом. Теперь она надулась как мыльный пузырь и игнорировала мои попытки к ней подлизаться.

Но когда Габриель Гранье и Габриэлла Вермаллен объявили о своей помолвке, Франсуаза разом позабыла про свою обиду, и повернулась ко мне, изумлённо распахнув глаза. Не ожидала, видимо, такого поворота событий, хотя сама же говорила, что у старушки Жозефины нет ни малейших шансов перед юной красотой Габриэллы Вермаллен.

Зато меня это не удивило ничуть. И если Гранье думал таким образом меня задеть, то ничего, кроме моей снисходительной улыбки он не добился. Как мальчишка, право слово! Двадцать восемь лет за плечами, а ведёт себя как сущий ребёнок! Ну и кому он сделал хуже этим, господи боже?

Я укоризненно покачала головой, когда Франсуаза поглядела на меня, а вслух одна из первых поспешила выразить свои поздравления. Они прозвучали вполне искренне, уж я постаралась! Я не спала почти всю ночь, отрабатывая до мелочей своё поведение, и добилась безупречности во всём, не считая тёмных кругов под глазами. Но издержки бессонницы легко скрыла пудра, поэтому этим утром Жозефина была безупречна.

Судя по разочарованному виду Габриеля, он принял на веру мою игру, и впрямь подумав, что мне наплевать на него. Не такой реакции он от меня ждал, это точно. Но я умела удивлять!

И старшую Вермаллен, судя по всему, я тоже несказанно удивила. Она наверняка ждала, что я расстроюсь этой новости, а уж если бы я выбежала из салона в слезах – было бы совсем хорошо! Но никто же всерьёз не думал, что я окажусь настолько слабой, не так ли?

Поэтому я улыбалась, вела себя непринуждённо, и время от времени ловила на себе полные благодарности взгляды Габриэллы. Девушка не знала, куда деваться от всеобъемлящего счастья, свалившегося на неё так внезапно – и, видимо, уж точно не ожидала она, что наш с ней вчерашний разговор принесёт такие плоды! Она наверняка считала моей заслугой то, что Габриель наконец-то сделал ей предложение, но, с другой стороны, а так ли она ошибалась?

А что касается меня… я бы предпочла об этом не говорить и не думать. И старательно не обращала внимания на то, как переворачивается всё у меня внутри, когда я невольно смотрела на Габриеля…

Ничего. Переживу. В жизни моей случались вещи и похуже.

– Господи, я только сейчас заметил! А где же мадам Фальконе? – Голос Гринберга вернул меня к реальности, и мигом отрезвил. Я, признаться, за своими переживаниями тоже не обратила внимания на пустующее место мадам Соколицы, и не обратила бы, если бы Гринберг не указал нам на её отсутствие.

– О, нет, – простонала старшая Вермаллен.

– И Тео, между прочим, тоже нет! – Сказал Лассард, озадаченно покосившись на пустой стул.

Вспомнились вчерашние зловещие угрозы в адрес Фальконе, а так же вопрос Тео, заданный, вроде как невзначай: «А с чего вы взяли, что я не солгал вам?» После этих его слов всё пошло наперекосяк. Настроение за столом живо поменялось, кто-то начал затравленно оглядываться по сторонам, подозревая кого угодно, вплоть до своего ближайшего соседа, и самого Тео в том числе.

Я ожидала, что Габриель как-то прокомментирует эту ситуацию, но потом вспомнила, что он, вроде как, не разговаривал со мной больше. И поэтому повернулась к Франсуазе. Она сказала озадаченно:

– Ох, и не надо ему было всего этого говорить! Теперь, если Витторию найдут где-нибудь в овраге с перерезанным горлом и цветком в руке, обязательно сыщется умник, который доложит комиссару, как Тео грозился вчера убить её!

– Ты знаешь, если Фальконе и впрямь найдут в овраге, я в первую очередь подумаю на Лассарда, – шепнула я ей. – По-моему, он её на дух не выносил!

– И швед тоже, – подтвердила Франсуаза.

– Швед, по-моему, не выносит на дух всех, включая нас с тобой!

– Значит, пора начинать бояться! – Провозгласила моя подруга, и, изобразив испуг на своём лице, прижала к губам чайную ложечку. Меня позабавил её шутливый настрой, но неприятное ощущение, возникшее после исчезновения Соколицы, увы, не пропадало. И не в Габриеле было дело, и не в нашем вчерашнем разговоре – я, похоже, и впрямь сумела на время об этом забыть.

Куда больше меня тревожило то, что за столом, помимо Тео, отсутствовал так же Ватрушкин (вроде как, возлюбленный Селины) и Эрик Гарденберг. Гарденберг, чёрт возьми! Тот самый Гарденберг, к которому я вчера собственными руками толкнула Франсуазу! А что, если это он?!

Но подозрения мои оказались беспочвенными – Фальконе обнаружилась живая и невредимая, явившаяся к самому концу завтрака. Чему весьма и весьма расстроился мсье Лассард, даже и не думавший скрывать своего огорчения. А шведский доктор и вовсе сказал: