Пионер, 1951 № 10

Аркадий Петрович Гайдар с пионерами в Артеке.

- Здравствуйте, - весело ответил я. - Как живы, здоровы, Александр Васильевич?

- Жив… - ответил он, - и жив и здоров… А вы, я как вижу, не совсем?

- Нет, и я совсем! Я также и жив и здоров, а это, - и я ткнул рукой на костыль, - это пустяк, это временно.

Лошадь тихонько бежала по узкой дорожке, через перелесок. Мы оба замолчали. Каждый думал о своём.

Сидя в санях, я вспомнил: тишину, чёрное пятно классной доски, форменный сюртук с блестящими пуговицами и машинный, ровный голос:

«В 1799 году, по Потсдамскому миру, Швеция должна была признать себя побеждённой. Великая Российская империя приобрела устье Невы, Кронштадт и северное русло исторического пути, связывающего Европу и Азию…»

Сидя в санях, он, вероятно, думал:

«В 1917 году Великая Российская империя была побеждена и завоёвана людьми, приобретшими начало и конец пути, который должен, но их замыслам, связать и Европу, и Азию, и весь мир в одно целое. И вот я. дворянин, коллежский советник Александр Васильевич Воронин, учитель, в порядке трудповинности посланный за овсом на вокзал, везу сейчас раненого большевика, и даже не большевика, а большевистского мальчишку, которого два года тому назад я учил тому, что Великая империя непобедима».

Он довёз меня до самого дома и, хмуро кивнув головой на моё «спасибо», повёз сдавать овёс в упродком.

А я, с опаской посмотрев на окна нашей квартиры, зашагал во двор, радуясь тому, что окна заледенели и через них ничего не видать. Стараясь не стучать, я поднялся по лестнице, осторожно отставил костыли в угол за шкаф и постучал в дверь. За дверями послышался мелкий топот, и по пыхтенью я понял, что это Танюша тужится, открывая крючок двери.

- Мама дома? - опросил я у не узнавшей меня сестрёнки.

- Нет! - ответила она, и испуганные глаза её блеснули слезинками.

- А-ах… не-ет! - весело закричал я, подхватывая костыли и вваливаясь в комнату. - А-ах… нет! А ты без мамы и узнать меня не хочешь!…

Я сбросил сумку, шинель и, усевшись на кровати, обнял не совсем ещё оправившуюся от испуга девчурку…

- Господи, Борька!… Ну, Борька!… Ну какой ты ужасный солдат! Ну, как папа был солдат, так и ты солдат… - стрекотала Танюшка. И, целуя меня, она добавила протяжно и укоризненно: - Бо-о-орь-ка! Борька! И что ты так давно не писал, а уже мама думала, думала… И я тоже думала, думала! Да вот! Когда она сейчас с базара придёт, всё сама расскажет.

Я оглянулся. Всё стояло на старом месте: и шкаф, и кровать, и старый треногий диван. Я посмотрел на стену - там было новое.

Прямо со стены смотрел на меня большой портрет отца - в такой же, как у меня, серой папахе и в такой же шинели, - и был тот портрет обведет траурной каймою красного с чёрным.

- Это тебя на войне убили? - спросила Танюшка, осторожно дотрагиваясь пальцем до костыля.

- На войне! - рассмеялся я и сунул костыли под кровать…

- А у нас, Борька, горе какое! Ну какое горе! Такое горе! - И сестра грустно посмотрела на меня.

- Какое ещё горе? - встревоженно спросил я, пододвигая её к себе.

- А такое горе! Что Лизочка уже умерла!

- Какая ещё Лизочка? - опросил я, вспоминая и перебирая в памяти всю весёлую ораву моих двоюродных сестричек, живших в деревне неподалёку от Арзамаса.

- Как какая? - И Танюшка подняла па меня печальные и изумлённые глаза. - А наша-то Лизка, кошка такая. Помнишь? Да она-то ещё один раз с печки спрыгнула - молоко опрокинула. Ну, вспомнил теперь?

- Вспомнил, Танюша!

Пришла мать. Распахнув дверь, она остановилась. Внимательно посмотрела па меня. Поставила на пол корзину и, подойдя, крепко обняла меня.

Сбросила платок, холодными от мороза руками взяла мою голову, посмотрела мне в лицо и сказала дрогнувшим голосом:

- Похудел. Побледнел. А вырос-то, а вырос-то! Да встань ты с кровати! Дай я на тебя посмотрю.

- Мне, мама, неохота с кровати вставать, - отказался я. - У меня ноги немного побаливают.

- Отчего побаливают? - И мать подозрительно посмотрела вокруг. - То-то я слышу, что йодоформом пахнет.

- А оттого побаливает, что ещё не зажила. То есть уже зажила, да ещё не совсем.

- Он с палками пришёл, - вмешалась Танюшка, вытягивая из-под кровати костыли. - Как пришёл, так под кровать их спрятал, а сам сидит!

- Ранен? - тихо спросила мать.

- Немножко, - ответил я. - Да ты не думай ничего, мама, всё прошло…

Мать провела рукой по моей голове и с минуту посидела молча. Потом быстро встала, сдёрнула пальто и бросилась на кухню.

- Бог мой! Да ты, должно быть, голодный!… Танюшка, беги скорей в сарай, тащи уголь! Сейчас самовар поставлю. И куда это я спички сунула?… Борис, у тебя есть спички? Не куришь? Вот хорошо! Да вот они!… Ты бы сапоги снял и лёг. Дай я тебя разую…

Вскоре зашипел самовар. Запахло с кухни чем-то вкусным. Входила и выходила из комнаты раскрасневшаяся у плиты мать. Ровно тикали стенные часы да колотила метелица в узорчатые, морозные окна.

Лёгкая дрёма охватывала меня. Было тепло и мягко на старой кровати, укрытой знакомым - стёганым одеялом. И вдруг показалось мне, что ничего не было - ни фронта, ни широких, далёких степей, ни отряда, ни боёв. Будто бы всё то же, что и раньше. Вот она, настенная полка с учебниками. Вот в углу справа картина, изображающая вечер, закат, счастливых жнецов, возвращающихся с поля. Через открытую дверь виднеется кипящий самовар на клеёнчатом столе - такой же неуклюжий, с камфоркой, похожей на старую шляпу, сбившуюся набок.

Я полузакрываю глаза… В углу возится Танюшка, напевая древнюю баюкающую песенку - ту самую, которую я слышал от матери ещё в глубоком детстве:

На горе, го-о-оро

Петухи поют,

Под горой, горой

Озерцо с водой.

Как вода, вода

Всколыхнулася,

А мне, девице,

Да взгрустнулося.

И мне уже совсем начинает казаться, что ничего не было, что всё по-старому, по-школьному, по-давешнему.

- Борис! - кричит мне мать. - И соседей кликать? Боря, тебе чай в кровать дать? Или ты сюда придёшь?

Я вздрагиваю, и опять я вижу через смеженные веки свою шинель, папаху на вешалке и как тащат и ставят костыли у моего изголовья.

Так всё было.

После обеда, когда мать ушла на дежурство в больницу, а я, вдоволь насмотревшись и наговорившись, лежал в кровати, раздумывая о том, куда мне завтра пойти и кого повидать, в дверь постучали.

И в комнату неожиданно вошёл мой школьный товарищ Яшка Цуккерштейн. Он вошёл, улыбаясь, и в то же время видно было, что он старается казаться серьёзным и солидным.

Яшка был на год моложе меня, следовательно, ему было сейчас пятнадцать. Мы были с ним одноклассниками и дружили когда-то, давно, ещё до революции, до тех пор, пока, не был приговорён к смерти мой отец, и до тех пор, пока ко мне не была прилеплена кличка «дезертиров сын».

После всего этого я разошёлся со всеми товарищами, кроме Тимки Топухина. С одними, как, например, с Кореневым или с Федькой, у меня была открытая вражда, с другими, в том числе и Яшкой, вражды не было, были взаимный холодок и отчуждённость.

Но так как всё это было очень давно и так как с тех пор изменилось многое, то я всё-таки, увидев его, обрадовался яшкиному приходу.

- Здравствуй, Гориков, - сказал он, называя меня по фамилии.

- Здравствуй, Цуккерштейн, - в тон ему ответил я. - Садись! А я устал с дороги, полежу немного.

- Что ты! Что ты! Конечно, лежи! - быстро проговорил он, поглядывая на мою ногу, под которую заботливая мать положила подушку. - А мы узнали, что ты приехал, - продолжал он, усаживаясь на стул и держа в руках форменную фуражку с сорванной кокардой. - Вот ребята и говорят мне: «Пойди, Яшка, узнай, как он, откуда, надолго ли?… Ну, вообще, - говорят, - пойди и узнай…» Вот я взял да и пошёл.

Аркадий Петрович Гайдар с сыном Тимуром.

- И хорошо сделал! - ответил я, не совсем понимая только, какие это именно ребята могли попросить Яшку узнать обо мне, потому что с отъездом Тимки на Украину никаких школьных товарищей у меня не осталось.

- Ты с фронта приехал? - спросил Яшка.

- С Южного, - ответил я, внимательно разглядывая прежнего товарища и удивляясь тому, как вырос и возмужал он за эти полтора года.

- Ты был ранен?

- Да, в бок и в ногу.

- Ты надолго приехал?

- У меня отпуск на три недели…

- А потом?

- А потом опять на фронт…

- На какой?

- Не знаю! На какой пошлют, фронтов много.

Разговор не завязывался никак. Он спрашивал. А я отвечал охотно. И всё-таки, несмотря на всё это, несмотря на то, что нам обоим хотелось попросту поговорить, какая-то неуловимая черта, наметившаяся ещё где-то далеко в прошлом, лежала между нами.

- Ребята просили: если ты сможешь, то приходи завтра к нам. У нас завтра в семь часов вечер в клубе. Там много наших встретишь. Они будут рады.

Последняя фотография Аркадия Гайдара. Сентябрь 1941 года.

- Цукер… - спросил я, - вот ты всё мне говоришь: ребята послали, ребята просят, - какие это ребята? Ну, например, кто?

- Как кто! Васька Бражнин, Васька Суханов. Гришка… Фёдор, Пашка Коротыгин - ну, вообще все наши одноклассники, комсомольцы…

- Как? - И я повернулся так быстро, что нога моя соскочила с подушки и больно и сладко заныла. - Как ты сказал? Комсомольцы? Разве Гришка - комсомолец?… Разве ты, Яшка, комсомолец?…

- А ей богу же, Борька, комсомолец! - обиженно и искренно вскричал Яшка, впервые называя меня по имени и так же попрежнему, по-мальчишески оттопыривая губы, за что его и прозвали в школе Яшка-теляшка. - Уж скоро полгода, как комсомолец… Да хочешь, я тебе билет покажу?

- Ой-ой-ой-ой! - захохотал я, вырывая и отбрасывая его фуражку, которую он бестолку крутил в руках. - Ой, и чудак же ты, Яшка! Что же ты мне просто не сказал? А то сидит, как китайский посол, и тянет что-то… меня послали… тебя просили… Сел бы, да и говорил просто!…

- А чёрт тебя знал, Борька, как с тобой разговаривать! - откровенно сознался Яшка. - Твоё, можно сказать, такое положение, да с франта, да ещё раненый! Мне ребята говорят: «Гориков приехал, сходи ты, Яшка». Я спрашиваю: «Почему я? Пускай Гришка идёт или Васька». Васька говорит: «Я схожу. А только Яшке лучше, он и раньше у него бывал». Ну, я и пошёл…

Всё прошло. Исчез холодок. Разговор стал простым и тёплым - таким, какой может быть только между двумя давно не видавшимися после ненужной и случайной ссоры товарищами.

Я мало рассказывал, больше спрашивал. Потом мы начали вспоминать:

- А помнишь?

- А помнишь?

Он рассказывал мне о моих школьных товарищах и врагах, о том, кто из них остался, кто уехал, кто вступил в комсомол. И я с огромным вниманием и радостью слушал о том, что Кольку приняли было, да вскоре исключили. А что Васька оказался хорошим парнем. А что другой Васька тоже в комсомоле… И что Петька подал заявление… И только один раз я нахмурился. Это когда я узнал, что Федька Башмаков тоже в комсомоле - и, мало того, один из первых вступил в комсомол.

Это больно задело меня. До сих пор ещё во мне жила глухая, крепкая вражда к Фёдору.

И хотя я не сказал ничего об этом Яшке, но он и сам почувствовал это и перевёл разговор на другое.

Яшка долго ещё просидел у меня, и когда он уходил, то у обоих у нас горели щёки, глаза блестели молодым, светлым задором.

Мы условились встретиться завтра на вечере в клубе укома…