Пионер, 1951 № 10

Как она это делала? Очень просто. Солянка несла свои мутные воды в глубоководный Каспий, течение её становилось медленнее и медленнее, и песчаные наносы начинали откладываться в её русле.

Так будет выглядеть один из шлюзов Волго-Донского канала.

Так слабела могучая река и, задыхаясь, тревожно металась среди отмелей и островов. А их становилось больше и больше - река как бы сама себя закапывала. Потом в долину Солянки вторглось море и тоже начало откладывать пески и глины. Оползший склон майкопских глин постепенно скрывался, прятался под мощной толщей новых наносов. Прекратили свою работу и притоки Солянки - реки Князевая и Глубокая. Когда море ушло, они превратились в сухие овраги.

Подобный процесс одряхления и умирания рек можно наблюдать и в наши дни. На той же трассе Волго-Донского канала есть степные речушки - Карповка и Червлённая. Мелкие, пересыхающие, с распластанными долинами, они только в весенний паводок становятся реками, а летом дробятся на озерки, плёсы и почти совсем пересыхают. Когда-то Карповка и Червлённая были полноводными реками, а сейчас переживают ту самую стадию умирания, какую пережила много тысячелетий назад река Солянка. Даже Дон, прекрасный тихий Дон, который неудержимо заносится песками и мечется среди многочисленных мелей, перекатов и островов, тоже стоял бы на пути к гибели, не возьми советские люди судьбу Дона в свои руки.

А древней реке Солянке никто не помог. И она погибла, превратилась в сухую балку.

5

«Хорошо, - скажет кто-нибудь из вас, - всё это интересно: и слоны, и пальмы, и древние оползни. Но практически какое отношение имеет всё это к современному каналу? Для чего всё это делалось?»

А вот для чего.

Советские люди возрождают сейчас древнюю Солянку. В ней строится грандиозная волжская лестница шлюзов. И вот однажды техник-наблюдатель заметил на склоне древней балки, в трёхстах метрах от котлована, небольшую трещину. Трещина была хорошо замаскирована травой, и нужно было быть именно наблюдателем, специально поставленным на это дело, чтобы заметить первое грозное предупреждение о возможном стихийном, бедствии.

В котловане работали в это время десятки машин. Навеки кончился в степи сонный покой, какой наблюдали изыскатели во время первой своей поездки по трассе. В землю вгрызались экскаваторы, грузовики-самосвалы вывозили грунт, мощные скреперы выравнивали дно. В глубоком котловане, над которым навис крутой склон тёмных майкопских глин, трудились тысячи рабочих…

В Москву полетела телеграмма о трещине, обнаруженной в склоне балки Солянки. Ответная телеграмма строго предписывала: «Организовать самое тщательное наблюдение за склоном. Вести работы так, чтобы не было никакой опасности для людей, находящихся в котловане».

Вы понимаете, что здесь происходило? Котлован прорезал тело оползня. Левый берег мёртвой реки обнажился, лишился точки опоры и вновь потерял равновесие, которое не нарушалось тысячи лет. В три часа двадцать пять минут дня в районе третьего шлюза левый откос котлована дрогнул и медленно пополз вниз.

Обрушилось сто тысяч кубометров грунта!

Вы представляете себе, каким грозным стихийным бедствием мог бы стать этот эпизод в истории строительства Волго-Донского судоходного канала? Но он не стал бедствием. Не стал потому, что геологи заранее разведали, раскрыли, разгадали тайну балки Солянки. На карте, с которой строители вышли в поле, значилось три слова: «погребённое тело оползня».

Оползень ни для кого не был неожиданностью. Строители следили за майкопскими тёмными глинами неустанно. И в то время, когда обрушивались тысячи кубометров земли, поблизости не было ни одного человека, ни одной машины.

Советским людям, вооружённым наукой, не страшны стихии природы. Они строят сейчас в сухой балке с распластанными склонами грандиозную волжскую лестницу шлюзов полноводного канала Волга - Дон, возрождая древнюю реку Солянку к новой жизни!

- * -

Аркадий Петрович Гайдар.

ПАМЯТИ ГАЙДАРА

В этом году, двадцать шестого октября, исполняется десять лет со дня гибели в бою за Родину Аркадия Петровича Гайдара.

В который раз уже, говоря о Гайдаре, ребята будут спрашивать друг друга, учителей и старших товарищей:

«Какой он был? Как писал и как жил на свете?».

Новые пионеры пришли в отряды и дружины, новые мальчики и девочки, недавно ещё научившиеся читать, сели за книги Гайдара. Удивлённо и радостно знакомятся они с Чуком и Геком, девочкой Марусей, Смелым Всадником Алькой, Тимуром и Женей. И ещё миллионами друзей и товарищей становится больше у Гайдара.

Какой он был? Как жил?

Хороший был. Просто и честно жил. Очень любил вас, ребята, и свою счастливую советскую землю. Для неё и для вас писал хорошие книги. За неё и за вас отдал жизнь…

Пожалуй, нет сейчас такого пионера или комсомольца в Советском Союзе, который бы не знал и не любил Гайдара. Все у нас его помнят и любят - и малые и старые.

Тане Карпенко из города Щербакова семь лет, и она ещё не доросла до пионерского возраста. Но она выступала на читательской конференции и сказала: «Я очень люблю Аркадия Петровича Гайдара. Он даже своего Тимурика заставлял идти в лесу и не оглядываться, высоко держать голову и не трусить…»

А Вере Ивановне Тресвятской из этого же города Щербакова семьдесят один год, и у неё взрослые сыновья. На столе у Веры Ивановны лежат книги Гайдара, а на стене висит его большой портрет. И она пишет, что ей очень хочется, чтобы «люди поняли, какой солнечный, чудесный человек он был».

Люди, советские люди давно это поняли. О Гайдаре пишут книги и поют песни. По морю плывёт пароход, и называется он «Аркадий Гайдар». В новом городе появляется новая улица, и называется она улицей Гайдара. Библиотеки, школы, детские дома носят имя Гайдара. Значит, помнит и любит Гайдара наш народ, наше Советское государство.

Комсомолец Анатолий Ковалёв, сын шахтёра с рудника «Голубовка», перед тем как уйти в лётную школу, переписал к себе в тетрадку биографию Гайдара и сбоку приписал от себя: «Так жить!»

Жила в Москве пионерка Галя Дунаева. Теперь она совсем большая и учится на филологическом факультете Московского государственного университета имени Ломоносова. Вот как она пишет о Гайдаре:

«Десять лет назад я также читала, перечитывала, зачитывалась «Чуком и Геком», «Военной тайной», «Школой» и «Судьбой барабанщика». По-моему эти книги никогда не состарятся. Теперь у меня есть маленький брат (9 лет), но когда дело доходит до чтения книг Гайдара, мы чувствуем себя, наверное, одинаково молодо и… взросло.

Мне кажется, что произведения Гайдара - наилучший образец социалистического реализма. У нас в доме живёт мальчик, теперь он большой уже. Так он во время войны был Тимуром. И страшно удивляется мой брат, когда я говорю ему, что и я во время войны была Тимуром… Больше всего мне нравится «Военная тайна», даже не знаю, почему. Но она написана настолько тепло, просто, понятно, настолько, я бы сказала, светло, поэтически и в то же время с большой силой и, по-моему, с грустью… Когда я читаю эту вещь, то, к великому стыду моему, не могу сдержать слёз в том месте, где Сергей, держа мёртвого сына на руках, вдруг отчётливо видит смуглое лицо мёртвой Марицы, а Натка ясно слышит наивную и печальную мелодию голубого кораблика.

И после всего этого такая твёрдая и бодрая концовка, помните: мальчик заглянул ей в лицо, засмеялся и убежал, а над алькииой могилой из камня - красный флаг, и сжатые губы, и совсем не убитый вид у Сергея…»

Так помнит Гайдара, так любит Гайдара Галя Дунаева. Она его и в глаза не видела раньше, только читала. А любит его, как родной, близкий человек. Потому что книги Гайдара дороги и близки всем нам. Всё его большое, горячее сердце в книгах, им написанных, вся его любовь к прекрасной советской Родине и к её людям - в них!…

Нам дорого всё, что написано Гайдаром, всё, что относится к его жизни и к его творчеству. В этом номере журнала вы прочитаете, ребята, ещё совсем не известные вам произведения Гайдара - это «Обыкновенная биография» (продолжение повести «Школа», которую все вы, конечно, читали и перечитывали) и главы из повести «Бумбараш». Правда, эти произведения Гайдара остались незаконченными, но и так они вам всё-таки очень много расскажут. Вот что, оказывается, происходило дальше с Борисом Гориковым, вот как он встретился со своим старым школьным товарищем. А прочитав главы из неоконченной повести «Бумбараш», вы познакомитесь ещё с одним гайдаровским героем, с храбрым и верным Иртышом.

Много в этих маленьких отрывках чудесных гайдаровских страниц. Хорошо, что сохранились они. С огромным интересом прочтут их ребята и ещё раз с грустью подумают: «Как много мог бы сделать Аркадий Гайдар, сколько бы ещё он написал, если бы не оборвала его жизнь злая фашистская пуля!…»

Б. Емельянов

ОБЫКНОВЕННАЯ БИОГРАФИЯ

А. Гайдар

В воронежском военном госпитале я пролежал три недели. Пулевая рана ещё не совсем зажила, но за последние дни прибывало много раненых шахтёров с линии Миллерово - Луганск - Дебальцево. Мест не хватало.

Мне выдали пару грубых новых, пахнущих свежей сосною костылей, отпускной билет и проездной литер на родину. Я надел новую гимнастёрку, брюки, шинель, полученные взамен прежних - рваных и залитых кровью, - и подошёл к позолоченному полинялому зеркалу.

В нём я увидел высокого крепкого мальчугана в серой солдатской папахе, на которой мерцала хорошая красноармейская звезда. Увидел самого себя с обветренным, похудевшим лицом и серьёзными, но всё равно весёлыми глазами.

Полтора года прошло с тех пор, как, обозлившись на Федьку, из отцовского маузера всадил я в паркетный пол школы пулю. И тогда, испугавшись, убежал я из нашего города Арзамаса.

С тех пор прошло многое. Октябрь, боевая дружина сормовских рабочих, Особый революционный отряд, фронт, плен, гибель Чубука, приём в партию, пуля под Новохопёрском и госпиталь.

Я отвернулся от странного зеркала и почувствовал, как лёгкое волнение слегка кружит мою только что поднявшуюся с госпитальной подушки голову.

Тогда я подпоясался. Сунул за пояс тот самый, давнишний маузер, из-за которого было столько беды в школьные годы, и, притоптывая белыми свежими костылями, пошёл потихоньку на вокзал.

Там спросил я у коменданта, когда идёт первый поезд на Москву.

Охрипший суровый комендант грубо ответил мне, что на Москву сегодня поезда нет, по к вечеру пройдёт на Восточный фронт санитарный порожняк, который довезёт меня до самого Арзамаса.

Из книги «Жизнь и творчество А. П. Гайдара». Издание Дома детской книги Детгиза. 1951 год.

В 1918 году, четырнадцати лет, Гайдар ушёл в Красную Армию. На этом снимке вы видите его командиром Красной Армии.

И ещё сердитый комендант дал мне записку на продпункт, чтобы выдали мне хлеб, сахар, селёдку и махорку в двойном размере - как отпускнику-раненому.

Хлеб, сахар и селёдку я положил в вещевой мешок, а махорку отдал на вокзале одному товарищу, который был ещё раньше ранен и теперь опять возвращался на фронт.

Около года я не получал писем от матери. Сам я написал ей за это время два или три коротеньких письма, но адреса своего ей сообщить не мог, потому что в то время полевых почтовых контор ещё не было, да если бы и были, то и это не помогло бы, потому что орудовал наш маленький отряд больше по тылам - сначала у немцев, потом у гайдамаков и у белых.

А из госпиталя, из Воронежа, не писал нарочно - чувствовал, что мать, узнав о моей ране, только бестолку расплачется и разволнуется.

Санитарный порожняк торопился на восток, где в это время шли крепкие бои с Колчаком. Уплывали одна за другой станции, чужие, незнакомые, но все так похожие одна на другую, - грязные, кричащие, звенящие, лязгающие оружием, расцвеченные красными флагами и плакатами.

Мелькнёт вокзал, красноармейцы, выстроившиеся с котелками возле дымящейся походной кухни.

Дёрнет за сердце прорвавшийся через грохот колёс напев гармоники, дунет морозный ветер - запахом дыма, сена, лошадиного навоза и карболки.

Врежется в память посиневшее лицо рабочего-дружинника, опоясанного пулемётной лентой на вылинялой кожаной тужурке, отягощенной брезентовым патронташем.

Улыбнётся - и махнёт рукой женщина, вероятно, работница. Да и какая там женщина - просто весёлая девчонка с наганом у кожаного пояса. И опять далёкое поле, а в поле за сугробами далёкие дороги и далёкие деревни, сёла, и в каждой деревне свой Деникин, в каждом селе свой Колчак, свои красные, своя ненависть и борьба. Поезд прорвался за Муром, и вместе с ударами станционных колоколов сразу зазвучали имена станций, разъездов, полустанков, давно знакомых ещё по детству, по школе, по семье… Мунтилово, Балахониха, Костылиха…

Давно ли? Нет, впрочем, давно, очень - очень давно - года четыре или пять тому назад - отец взял меня с собой в Костылиху, куда ездил в гости к тамошнему учителю Фёдору Матвеевичу… Там мы спали на сеновале, потом пили чай с крыжовником, потом мы ходили купаться, и когда шли назад, отец, и учитель, и ещё две какие-то хорошие женщины тихо пели песню, которую я силился сейчас вспомнить, но никак не мог.

Поезд прорвался мимо полустанка Слезёвка. Впереди мелькнули бесчисленные церкви и монастыри Арзамаса; они росли, вырисовывались всё ярче и ярче… так что я теперь мог уже различить и прямую гору собора, и купол Благовещенской церкви, и даже старую пожарную каланчу.

Тогда поезд завернул влево и ушёл в лес, в тот самый детский лес, в котором мне были знакомы каждый бугорок, каждая поляна и каждая ложбина.

Кто-то положил мне руку на плечо. Я обернулся. Передо мною стояла красная сестра с поезда.

- Приехали, - мягко сказала она. - Сойдёшь, постарайся найти лошадь. А если не найдёшь, то иди потихоньку и чаще отдыхай.

- Хорошо, - ответил я, - потихонечку. - А сам с поспешностью, какую только могли позволить мои костыли, затопал к дверям останавливающегося вагона.

Извозчиков не было. Стояло несколько подводчиков, приехавших за грузом на станцию. Я задумался. До города было километра четыре - сначала полем, потом через овраг, потом через перелесок. Такой длинный путь с моей простреленной ногой мне было пройти нелегко.

Но делать было нечего. Я поправил вещевой мешок за плечами и пошёл по гладкой, накатанной дороге.

Я шёл потихоньку, а мне хотелось бежать. Но когда я пробовал ускорить ход, костыли начинали скользить по обледенелым колеям или проваливаться в снег, а нога начинала неметь и ныть.

- Э-эй! - услышал вдруг я позади себя окрик.

Я хотел посторониться. Но посторониться было некуда, потому что я был в ложбине, занесённой снегом, где только - только могла проехать одна лошадь. А в сугроб свернуть мне было нельзя…

Тогда я растерянно обернулся и, опираясь на костыли, встал поперёк пути.

С саней соскочил подводчик, подошёл ко мне и, разглядев, в чём дело, спросил:

- Солдат, подвезти? Садись!

Я забрался на сани, груженные мешками и овсом, и с любопытством посмотрел на подводчика.

Ему было лет сорок, он был небрит, нос его был красен, щёки одутловаты, на голове у него была заячья шапка с ушами, а одет он был в серую форменную шинель - такую, какие носили раньше учителя и акцизные чиновники…

«Неужели это он? - подумал я. - Конечно, он!»

- С какого фронта? - спросил подводчик, завёртывая толстую цыгарку из махорки.

- С Южного, - ответил я ему, улыбаясь. - Александр Васильевич, это вы, а это я.

- Что значит, «это вы, а это я»? - удивлённо переспросил он, вынимая изо рта цыгарку и поднимая на меня мутные маленькие глаза. - Го-о-ориков? - вполголоса вскрикнул он. - Го-о-ориков! - Он снял толстую брезентовую рукавицу и протянул мне руку: - Ну, здравствуй…