Толкование на подвижнические слова Аввы Исаии

Однако бывает и по-другому. Поскольку подвиг разрушает тело человека, то он приближает его к смерти, пусть даже в конце концов человек проживет и сто пять лет, как Антоний Великий, или даже больше. Поэтому слова как выйдете из тела означают «трудитесь радостно, бодро, духовно, истинно пред Богом, делайте всё, что можете, чтобы выйти из тела. Живите ожиданием того, как вы выйдете».

Если мы ждем какого-то важного человека, то мы продумываем, как его примем, какие купим ему подарки, подготавливаем к его приходу церковь; точно так же и слова как вы выйдете из тела означают «как мы встретим Бога», то есть как предстанем пред Ним нагие. Видите, это выражение аввы дышит реализмом, это делание, несущее жизнь, предстояние пред Богом прежде всякого предстояния.

Как искренен авва Исаия! Он не пытается обмануть своих учеников, но вводит их в область подлинной действительности, туда, где можно узреть Бога. И продолжает:

И как минуете власти тьмы, встречающие нас в воздухе, и как предстанете пред Богом, беспреткновенно простирая взор к страшному дню последнего суда и воздаяния каждому из нас за дела, слова и помышления.

Мы видим, что авва Исаия связывает пределы вечности с настоящим моментом. Он не говорит о междуцарствии души, но соединяет момент нашей смерти со Вторым пришествием, когда уже не будет времени, а будет только вечность. Он связывает переживание текущего момента — переживание животворящей смерти, — с тем днем, когда сначала воскреснут мертвые, как говорит апостол Павел, а затем преобразятся тела живых, которые уже никогда не умрут, и все они вместе выйдут навстречу Богу и будут судимы. Иначе говоря, он связывает келью, видение и желание смерти с последним днем.

Икона воскресения Христова, сошествия во ад изображает, как Господь одной рукой берет Еву, а другой — Адама, попирает врата ада и воскрешает весь человеческий род. Это изображение эсхатологического момента, потому что изображенное пока еще не произошло, но только должно произойти, однако вместе с тем в истории Церкви это уже свершилось. Подобно Христу и авва Исаия простирает свои руки и связывает настоящий момент, когда я вхожу в свою келью, с вечностью. Он упраздняет для меня все: место, время, потусторонний мир — и делает меня вселенским, вечным человеком. Я уже больше не заурядный человек, который пришел в монастырь, чтобы стать монахом, но сразу становлюсь тем, кто принимает Господа.

Вспомните икону Второго пришествия, на которой все святые по чинам встречают Христа. Среди этих святых авва Исаия помещает и нас. С самого начала он делает нашу келью Царством Небесным. С этого момента мы принимаем Самого Бога. Таков смысл этого фрагмента текста. Здесь есть и такая духовная составляющая: Бог — это Бог нашего настоящего, в котором мы пребываем в грехе, страдании, болезни, эгоизме, ненависти и желаем подняться. Бог есть и в настоящем моменте, и в последнем. Бог — это всё. Не ищи же Бога тем способом, который тебя с Ним разлучает. Посмотри на Него так, истинно.

Авва Исаия в своих поучениях передает ученикам личный опыт, и после того, как он обозначил основные вехи, в пределах которых может протекать их жизнь, он переходит к практическим вопросам.

В трапезе и в собрании церковном ничего не говорите, разве только по крайней надобности. Читающего псалмы не поправляйте, если он сам об этом не попросит.

Поскольку монах принадлежит Церкви, вполне естественно, что он постоянно живет с людьми, а следовательно, пребывает в общении, даже если он безмолвник. Ближний — это самое осязаемое и реальное явление в его жизни. Пустынники Востока, начиная с преподобного Антония Великого и затем святителя Василия Великого и всех прочих отцов, положивших начало жительству келиотов, по крайней мере по воскресеньям и праздникам, а равно и в других подходящих случаях старались собираться в так называемые кириаконы, для того чтобы поддерживать постоянное общение друг с другом. Кроме того, они часто посещали друг друга, чтобы услышать слово спасения, в особенности от старейших.

Прочитанный нами отрывок относится к подобным случаям в маленьком общежитии аввы Исаии: или к общей трапезе и богослужению, или другим собраниям, которые проходили у них в кириаконе.

Заговорить на трапезе можно только в случае крайней необходимости. Например, если у тебя нет соли, нет особой необходимости ее просить. Поесть можно и без соли. Нет хлеба? Ничего, мир не рухнул. Поешь хлеб на другой день. Но когда действительно возникает какая-то необходимость, тогда можно заговорить.

То же и в собраниях. Собранием называется богослужение, общая служба. Обычно, если кто-то начинал говорить во время нее, его принуждали развязать пояс (уже у преподобного Пахомия было такое правило в его общежитиях). Завязанный пояс символизирует умерщвление монаха, точнее, молчание, мертвость монаха о Господе и готовность принять Господа. Потому монахи и спали всегда в поясах и клали рядом с собой свои посохи. Если же кто-то нарушал молчание, то в наказание с него снимали пояс. Тем самым ему как бы говорили: «Если ты нарушил молчание, то это означает, что ты не ожидаешь Бога, а потому сними с себя пояс». Снятие с монаха пояса означало, что словами и разговорами он нарушил связь с Богом, потерял готовность и ожидание встречи с Богом. Итак, с него снимали пояс и приводили к алтарю, где он при всех каялся и обещал более не разговаривать. Визите, какую роль играют разговоры в духовной жизни человека?

Но, к сожалению, тот, кто разговаривает, как правило, внутренне находит этому оправдание: будто его заставляет говорить сострадание, любовь, интерес к человеку. На самом деле все это просто-напросто оправдания, которые подрезают нам крылья, потому что Божий закон выше всякой причины. Причина всего — это Сам Бог. Перед Ним не может устоять ничто, как свет ни одной звезды не может устоять перед сиянием солнца.

Очень часто нас заставляет заговорить с другими желание их исправить, тогда как мы не должны даже наблюдать за их жизнью. Авва Исаия здесь побуждает нас к тому, чтобы мы не исправляли другого человека, потому что, наблюдая за ближним, мы по большей части находим в нем недостатки.

Человек может оказаться грешным, ленивым, неверующим, развращенным, может не захотеть ничего услышать — и тогда нас охватывает Божественная ревность, мы хотим ему помочь. Мы вспоминаем все евангельские изречения о спасении братьев и забываем сказанное о нашем собственном спасении. С того момента, как мы попытались исправить ближнего, мы потеряли свой мир, в особенности если мы захотели исправить поющего или читающего на богослужении, то есть того, кто имеет отношение к уставу и церковному пению. Всегда были разные мнения касательно устава и пения: одни люди свободолюбивы, другие консервативны, поэтому оставь их в покое, говорит авва Исаия, пусть делают как хотят, даже если они все испортят, тебя не должно это интересовать. Если они спросят о твоем мнении, не высказывая своего, тогда выскажи его. Но если они выскажут свою точку зрения, твоя миссия окончена.

По одной неделе служите в поварне со страхом божиим, не оставляя своего поучения.

Очевидно, в монастырях и скитах той местности, где жил авва Исаия, были седмичные служители, то есть послушания у монахов менялись каждую неделю. Святитель Василий Великий ввел систему постоянных послушаний, которая в конце концов и закрепилась. На соединении двух этих традиций основан святогорский устав, по которому послушания у братии меняются каждый год. Тем не менее, считается, что лучше каждому оставаться на одном и том же послушании всю свою жизнь, чтобы иметь время хорошо изучить его, в совершенстве освоить, улучшить дело и тем самым внести положительный вклад в развитие монастыря. Когда послушание у человека меняется, пусть даже раз в год или раз в два-три года, то у него нет чувства постоянства и он не заботится о своем послушании, потому что не знает, чего захочет следующий за ним монах. Так что лучше, чтобы послушание было постоянным, что в особенности подчеркивает святитель Василий Великий.

Не оставляя своего поучения. Ваше послушание не должно становиться поводом для того, чтобы оставить чтение и размышление о Боге. Работа работой, а поучение поучением. Всякому делу свое время. Послушание не должно поглощать все твои жизненные силы и время, так чтобы ты не мог уже заниматься заповеданным тебе богомыслием и тем более молитвой. Ведь в таком случае главное твое дело, то есть молитва и поучение в слове Божием, становится второстепенным, а работа, которой ты занимаешься по необходимости, исполняя тем самым лишь одну из заповедей Божиих, всецело поглощает твою душу.

Пусть никто не входит в келью своего брата.

Если кто-нибудь входил в чужую келью, он получал епитимию. Только в одном случае делалось исключение, или, лучше сказать, допускалось, чтобы в келью входил посторонний, — когда брат был в трудном духовном состоянии.

Не входить в келью брата — в этом подлинное монашество. Ведь чем более человек сближается с другим человеком, чем более находится с ним рядом и с ним разговаривает, тем более одиноким становится. Это непреложный закон человеческого сообщества, закон душ и тел. Чем большую человек держит дистанцию с людьми и молчит, тем в большем единении с ними он оказывается. Расстояние и молчание вот то, что нас соединяет, в то время как разговор и частое общение, связь с человеком, основанная на разговорах, разъединяют. Мы встречаемся только за работой и на службе. Это основное условие духовной жизни.

Совместная работа, общее послушание, объединяет людей тогда, когда они не разговаривают. А те, кто часто сходятся в коридорах, в кельях, где бы то ни было, и разговаривают, как правило, несчастны и делают несчастными всех прочих. Только тот, кто переживает серьезный кризис — или душевный, или во взаимоотношениях с людьми, или семейный, или профессиональный, — имеет склонность и расположение постоянно общаться с людьми. А тот, у кого в жизни все в порядке, кто счастлив, всегда предпочитает держать дистанцию со всеми и пребывать в молчании, потому что разговоры и постоянное общение есть не что иное, как растрата себя ради другого. Где сходятся двое, туда входит разделение и разлад, туда входит эгоизм, разрушающий все. Более того, при разговорах не избежать греха, как ясно говорит слово Божие, а грех — это не просто разделение, это смерть души, конец дружбы, братских отношений, вообще всего. Потому самые болтливые — это и самые одинокие.

Говорят, какой-то клоун собирал толпы народа для увеселения, а сам ходил в монастырь для того, чтобы обрести мир и единство в самом себе. И это действительно так. Когда вы видите, что кто-нибудь постоянно болтает, знайте, что внутри у него полный разлад, который он пытается скрыть под разговорами. Вместо того чтобы сосредоточиться для обретения внутренней цельности, он окончательно рассеивается в разговорах и ничего не может делать. Поэтому истинно мы общаемся, когда вместе работаем, молчим и, в особенности, вместе молимся за богослужением. Такое общение служит признаком мудрого человека.

Когда я нахожусь на богослужении, рядом со мной пребывает Бог, святые, вся тварь, потому что и тварь не удалена из Царства Божия. Когда человек ощущает теплоту такого богослужения, он не может уже желать внешнего проявления чувств, он всецело живет опытом единства Церкви и своего сосуществования с другими.

И не желайте прежде времени видеть друг друга.

Прежде времени вы не должны ни работать, ни разговаривать. Под «временем» древние подразумевали примерно шестой час, то есть полдень. После полудня братья могли общаться друг с другом. Мы бы сказали «прежде утренней трапезы», потому что часы после службы и до трапезы принадлежат Богу. Ты хочешь в это время отдохнуть? Отдохни. Хочешь помолиться? Помолись. Хочешь почитать? Почитай. Но утренние разговоры означают, что я, Господи, не считаюсь с Тобой, а делаю то, что мне нравится. Таким образом я как бы стреляю в Бога.

И не наблюдайте за рукоделием друг друга — брат ли больше тебя сделал, или ты больше него.

Не наблюдай за тем, что делает ближний, делает ли он что-то хорошо, лучше или хуже тебя, потому что это разлучает тебя с ним. Здесь авва возвращается к своему прежнему рассуждению о работе.

Из всего этого ясно видно, какое значение для аввы Исаии имеет истинное единство людей. Ведь когда мы ощущаем себя единым телом с другими, как любящие и уважающие друг друга братья, когда мы не вмешиваемся в жизнь ближнего, а он — в нашу, тогда чувствуем мир, уверенность, свободу. Тогда ближний не становится помехой в нашей жизни, мы не боимся его присутствия, а он — нашего. Мы спокойно строим свою жизнь, мы искренни, любим работать и молиться.

Напротив, когда происходит разлад в отношениях между двумя или более людьми, эти люди не могут ни молиться, ни читать. Бог теряется из поля зрения человека, когда потерян ближний. Место из Писания, где говорится: «Если ты не любишь брата своего, то как возлюбишь Бога?» — очень верно, потому что человек — это нечто зримое. Если твои отношения с братом всегда на грани разрыва, то как ты можешь думать, что любишь Бога? Если ты не можешь общаться с тем, кого видишь, кто говорит с тобой и с кем говоришь ты, у кого есть сердце, нервы, немощи, то как же ты будешь общаться с Богом? Если ты не можешь сострадать брату, как тебе сострадает Бог, то как возлюбишь Бога?

И более того, разлад в человеческих отношениях — состояние совершенно неестественное. Как невозможно представить, что моя правая рука не работает вместе с левой, что глаза не смотрят вместе, а ноги вместе не ходят, подобным образом неестественно разделение членов одного тела Христова. С того момента, как в наши отношения входит разлад, все идет вкривь и вкось, всё мы воспринимаем превратно и пропасть становится все больше и больше.

Поэтому авва Исаия и все отцы-аскеты как доказательство нашей любви к Богу, как основание и условие нашего единения с Богом и как прочную основу существования духовной жизни полагают наше отношение к ближнему, точнее, то место, которое он занимает в нашем сердце, а также возможность с ним работать и общаться. Все, что расстраивает наши отношения с ним, должно быть устранено, потому что это непременно расстроит и нашу связь с Богом.

Выходя на поделив; не празднословьте и совсем не допускайте дерзости, но каждый в страхе Божием да внимает втайне самому себе, своему рукоделию и поучению и своей душе.

К примеру, мы в церкви и ждем, когда будет готова трапеза. В прежние времена, когда жизнь была более естественной и простой, между богослужением и трапезой оставалось немного времени, в течение которого монахи занимались какой-нибудь дополнительной работой. Итак, когда приходит время приступить к такой работе, мы не должны пустословить. Обычно мы общаться не умеем. Наши слова, разговоры — это удары мечом, которые разрубают духовные связи и убивают нашу любовь. Пока мы молчим, мы замечательны и великолепны, но едва открываем рот — всё губим.

Когда встречаются два человека, каждый из них хочет выделиться, и тогда их разговор состоит из взаимных возражений. Как будто встретились простак с глупцом. Ты, когда высказываешь свое мнение, глупец, потому что не понимаешь, что для другого твои слова — это величайшая глупость. А другой человек — простак, потому что его мнение отличается от твоего. О, если бы вы никогда так не общались! Ведь даже если и была какая-то надежда на ваше единодушие, разговором вы положите конец всякой надежде на общение. Довод и возражение означают столкновение, разделение, а не единодушие. Потому обычно слова праздны.

И совсем не допускайте дерзости. В вас не должно быть дерзости, не должно быть чувства, что, поскольку ближний — свой человек, ваш друг и брат, вы можете обращаться с ним бестактно.

Но каждый в страхе Божием да внимает втайне самому себе, своему рукоделию и поучению и своей душе. Пусть тебя не интересует то, что делает другой человек. Ты внимай себе, своей работе, поучению и тайному душевному деланию, то есть молитве, — пусть тебя поглощают эти три занятия.

Когда кончится церковное собрание или когда встанете по вкушении пищи, не садитесь поговорить друг с другом ни о Боге, ни о мире, но пусть каждый идет в свою келью и плачет о своих грехах.

Когда служба заканчивается или когда вы встаете из-за трапезы, не собирайтесь вместе и не разговаривайте. Например, сегодня чудесное солнце, но вы не сходйтесь, чтобы поговорить друг с другом. Насколько точен авва Исаия! Зачастую какой бы грех человек ни совершал, он совершает его потому, что уверен: он делает это ради Бога. Тем более такое обольщение относится к разговорам. Говорить нас всегда заставляет какая-то причина. И вот для того, чтобы ясно это показать, авва Исаия наставляет: «Не беседуйте ни о мире, ни о Боге, ни о спасении ваших душ, но пусть каждый идет в свою келью оплакивать грехи. Ибо когда вы начнете говорить будто бы о Боге, о догматах, о нравственности, о богослужении, то вы будете просто бросать слова на ветер и в конце концов поссоритесь».

Думаю, что едва ли святой мог бы выразиться яснее. Поражает его простота и способность убеждать.

Еcли же будет необходимость переговорить друг с другом, говорите мало-мало, со смирением и благоговением, как если бы Сам Бог внимал вам.

Если же вам нужно поговорить, то есть в том случае, когда этого требует послушание (это и означает необходимость), то говорите мало-мало. Выражение маломало означает немного, тихо, без дерзости, негромким голосом, так чтобы не было слышно на всю округу, а кроме того, со смирением и благоговением, как если бы Сам Бог внимал вам. Подумай о том, что в то время, когда ты говоришь с другим, Бог внимает тебе, смотрит на тебя, а ты отворачиваешься. Итак, окончи свои разговоры, чтобы посмотреть на Того, Кто смотрит на тебя, — на Бога.

Иными словами, ты не можешь разговаривать, потому что Бог занят тобой. Представь себе, что мы с тобой вдвоем гуляем и беседуем. Нас встречает кто-нибудь третий, и ты оставляешь меня и начинаешь разговаривать с ним, а я тем временем тебя жду. Что я буду чувствовать? Больше я с тобой гулять не пойду. А если на моем месте Сам Бог, то как ты можешь говорить с другим, в то время как Бог смотрит на тебя и ждет, чтобы ты остановился и Он мог поговорить с тобой?

Не спорьте друг с другом и ни о ком не злословьте, не судите никого, не уничижайте, ни на кого не ропщите, вообще да не изыдет ложь из уст ваших. Не желайте сказать или услышать что-то неполезное для себя.

Спор — это отрицание, это «нет». Но «нет» не существует. Тебе говорят, что осел летает? И ты скажи: «Да, осел летает». Дело кончено. Ничего не говори противного кому-либо и не веди себя пренебрежительно. Закрой уши и займись своим тайным деланием.

Всякий помысел, всякую скорбь, всякое ваше желание и всякое подозрение ни в коем случае не скрывайте, но без всякого стеснения рассказывайте своему авве, и что услышите от него, то с верою старайтесь исполнить.

Все вышесказанное правильно. Однако этого недостаточно, если у тебя нет аввы, старца, которому ты открывал бы свое сердце и безотлагательно все говорил, а прежде всего всякий свой помысел, потому что, как мы сказали, помысел — это торпеда в душе, подрывающая все основы. Если ты не исповедуешь один помысел, то он все в тебе перевернет. Порой оставишь помысел без исповеди на один день, и он всего тебя приведет в сотрясение. Что тогда говорить о неделе, месяце, годе! Открывай помысел немедленно, всякий помысел, потому что он чужд тебе, это нечто такое, что не угодно Богу и не подобает тебе.

Далее продолжает: И всякую скорбь. Если у тебя есть какая-то скорбь, ты должен сказать о ней старцу. Почему? Прежде всего потому, что мы постоянно сталкиваемся в жизни со скорбями. Куда ни пойдешь, встречаешь людей огорченных, подавленных, страдающих, людей, которые мучаются. Скорбь — это обычное явление в человеческой жизни, наш, так сказать, повседневный спутник. Каждую минуту мы подвергаемся опасности впасть в скорбь. Но скорбь — это грех, потому что отсутствие мира и радости в душе свидетельствует о присутствии лукавого демона. Где скорбь, там и демон.

Кроме того, скорбь — это результат какого-то давления. В греческом языке слово «скорбеть» близко по смыслу к слову «сжимать, давить». Что в нас сдавливается? Мое «я» чем-то другим. Сталкиваются две вещи, а результат этого столкновения — моя скорбь: «ох!», которое издает моя душа. Следовательно, если я скорблю, то, значит, внутри меня действует что-то лукавое и оказывает на душу давление. Вероятнее всего, возникает конфликт между каким-то моим желанием или стремлением и жизненной ситуацией, в которой я нахожусь. Во мне проявляется ветхий человек, который еще жив, и потому я в скорби. Это низший человек, мои инстинкты, мое существо, желающее выжить, а кто-то или что-то его мучает. Например, мне пора ложиться спать, а я хочу поговорить. Я сразу чувствую скорбь: меня обуревают две противоположности.

Таким образом, скорбь — это результат внутреннего столкновения. Человек основывает свои мысли и желания на собственном опыте и потому не может понять мысли и желания другого, но признает только свое и, как следствие, не может найти внутреннего равновесия. Для того чтобы достичь этого равновесия, следует задать занимающий тебя вопрос старцу, чтобы рассудил дело не ты, а старец. Старец откроет, что находится внутри человека и укажет ему на это. Если человек, терпящий скорбь, согласится со старцем, то это согласие обратит его скорбь в мученичество или, лучше сказать, в апостольство жизни, что и означает мученичество, боль, то есть нечто отличное от скорби.

Однако если я внутренне свободен для того, чтобы сбросить с самого себя оковы, то тут же прихожу к ликованию и счастью. А если я не могу стать ни мучеником, ни человеком свободным, тогда моя скорбь ведет меня к худшему, становится все больше, и я впадаю в состояние безумия, потому что меня бьет волна за волной. Пока живо мое «я», свободы нет, нет и мученического сознания, которое свойственно послушанию и готовности принять другого человека. Как если бы ты схватил кого-то и стал осыпать пощечинами, так и меня будет бить одна скорбь за другой, пока я не умру или не пойму, что надо сказать: «Да будет, Господи, воля Твоя». Тогда немедленно придет внутреннее освобождение. Как только я почувствую, что Бог входит в мою жизнь и я предаюсь Ему, тут же начинается мое освобождение.

Всякий помысел и всякую скорбь… рассказывайте… своему авве. Скорбь — это первое, о чем нужно говорить на исповеди у старца. Духовники всегда расспрашивают о скорбях, неудачах и боли человека, потому что это, как правило, имеет большее значение, чем даже сами грехи, ибо действуют сильнее, чем мог бы подействовать на нашу жизнь грех. Значит, скорбь играет важную роль, потому что это максимальное присутствие эгоизма в человеке и одно из главнейших разрушительных начал в нашем общении с людьми. Когда она разовьется, то разлучит нас со всяким человеком, а в конце концов и со старцем.

И всякое ваше желание. Желание — это катапульта, это рычаг, на который человек нажимает и все выбрасывает вон. У тебя есть желание? Все пропало. И поэтому всякое желание нужно открывать старцу, как и всякое подозрение, которое связано или с твоим старцем, или с другими людьми, или с вещами, и что он тебе скажет, то и делать.

Смотрите не пренебрегайте соблюдением моих заповедей, потому что — простите меня — иначе я не позволю вам остаться со мной.

Очень выразительны эти слова, сказанные отцом своим детям. Слова простите меня означают: «Простите, благословите, но я скажу вам то, что должен сказать: Я не позволю вам остаться со мной. Если вы не делаете того, что я вам говорю, если ваша жизнь не опирается на эту тройственную аксиому, то есть не состоит из работы, чтения и молитвы, и если вы не можете соблюсти предварительное условие: пребывать в общении с братьями и через это общение, молчание и мир утвердиться в Боге, тогда, простите меня, уходите, чтобы я сам не прогнал вас, потому что я не могу вам помочь».

Авва Исаия начал словами: Если желаете пребывать со мною, послушайте меня ради Бога — и заканчивает опять теми же словами: «Вы пришли ради меня, но если вы пренебрежете тем, что я говорю вам, то я окажусь совершенно бесполезным для вас, не смогу вам помочь, потому что среди нас никогда не будет Бога. Если вы другого духа, другого воспитания, другого направления, то простите меня, прошу вас, оставьте меня одного, чтобы нам не терять времени и не насмехаться над Богом».

Если будете соблюдать и тайное и явное, то я дам за вас ответ пред Богом, а если не будете соблюдать, Он потребует ответ и за ваше нерадение, и за мое увещание.

Если, однако, вы сохраните сказанное мною: о тайном, то есть о молитве и помыслах, и о явном — об исповеди помыслов, единстве с людьми и молчании, тогда на меня возлагается ответственность за вас пред Богом, я обязуюсь свидетельствовать в вашу пользу. Если же вы этого не сохраните, то Бог взыщет и с вас за ваше нерадение, и с меня за то, что я продолжал вас наставлять, хотя вы не исполняли моих советов.

Значит, всякое наставление для того, кто его не соблюдает, не только не полезно, но и вредно. Если ты не усваиваешь какую-то пищу, а я продолжаю тебя насильно ею кормить, то тебя вырвет. То же самое бывает и с наставлениями старца. Для того чтобы старец продолжал увещевать свое чадо и был его старцем, отцом, послушник должен исполнять сказанное и в тайном, и в явном. Тогда духовная пища усваивается, тогда между этими двумя личностями устанавливается общение, тогда мы можем преуспеть.

Если ты не исполняешь моих советов, тогда я, твой старец, с одной стороны, становлюсь повинным пред Богом за то, что говорю тебе слово, которого ты не усваиваешь и тем самым оскорбляешь Бога, а с другой — делаю сложнее и твое положение пред Богом, потому что «тот, который знал… и не делал… бит будет много». Мои советы в конечном счете заставят тебя извергнуть вон все, что ты получил.

Предположим, я говорю тебе, чтобы ты молчал. Ты не молчишь, но просишь меня поговорить с тобой о любви Божией. Я говорю тебе о любви Божией. Затем ты просишь меня, чтобы я рассказал тебе о молитве, о дарованиях, о Царстве Небесном. Я говорю тебе обо всем этом. Но поскольку ты не делаешь того, что нужно, все остальное — это каменные глыбы, которые на тебя обрушатся. Не видно, чтобы ты что-нибудь намеревался делать. Ты разочаруешься и в один прекрасный день все это отвергнешь. Тогда мы с тобой вдвоем окажемся в ответе пред Богом: я — за те советы, которые тебе давал, а ты — за то, как ты поступал.

Кто будет соблюдать мои заповеди, и тайно и явно, жизнь того Владыка Бог сохранит от всякого зла и покроет его во всяком грядущем искушении, тайном или явном.

Если же кто-либо хранит мои заповеди, явные и тайные, то хотя он хранит мои собственные заповеди, но одобряет его и помогает ему Бог. Ведь что могу сделать для вас я? Я могу вас наставлять, любить, помогать вам, но мир вы оставили ради Христа, не ради кого-то иного. Вы оказываете послушание мне, но Тот, Кто войдет в вашу жизнь, — это Бог, и Он сохранит и покроет вас. Покров Божий указывает на то, что надежно, что вызывает в тебе уверенность: ты спокойно сидишь и делаешь свою работу, тебя не палит солнце, не поливает дождь. Тот, Кто покрывает, Кто защищает и все устраивает, — это Бог.

Прошу вас, братья мои, сознайте, ради чего вы ушли из мира, и заботьтесь о своем спасении, чтобы не всуе была вся наша жизнь и не постыдились мы пред Богом.

Знайте, прошу вас, что ради этой цели мы вышли из мира и пришли в монастырь. А иначе какой это имело бы смысл? Знайте о своей цели, для того чтобы наша жизнь не прошла напрасно и мы не постыдились бы пред Богом. Авва Исаия возвращается к своей главной мысли. Всякий раз, когда он упоминает о Боге, он напоминает при этом и об отношениях с людьми, и всякий раз, когда говорит об отношениях людей между собой, обращается к Богу. Говоря об общении со старцем и затем о послушании старцу, он тут же переходит к разговору о Боге. И сейчас он просит учеников позаботиться о том, чтобы им не постыдиться пред Богом. Но одного этого мало. Нужно еще кое-что:

Если ты будешь уклоняться от споров, претерпевать злострадание, смиряться, с разумом отсекать свою волю во всем и не уповать на свою праведность, но всегда видеть перед собой свои грехи, то знай, что это для тебя верх добродетели, ибо успокоенность, кичливость и тщеславие губят всякий труд монаха.

Нужно уклоняться от споров, то есть пребывать в полном единодушии с людьми, а не разрывать отношений с ними, и, кроме того, нужно претерпевать злострадание и смиряться. Опять святой особое внимание обращает на злострадание, как и на волю. Злострадание, отречение от самих себя в отношении плоти, дает нам возможность отрекаться от себя и в духовном отношении, а смирение, которое означает предпочтение ближнего и его воли, — это условие отсечения своей воли. И не уповать на свою праведность, но на праведность другого, на то, что тебе говорит другой. Он тебе говорит: «иди», значит, иди, «уходи», значит, уходи, «садись» — садись. Для тебя не существует ни своей воли, ни желания, но только свои грехи.

Видеть перед собой свои грехи. Когда ты взираешь на свои грехи, когда исполняешь волю ближнего и поддерживаешь общение и единство с ним, тогда твое сердце обретает покой и ты чувствуешь свободу, облегчение, радость, внутреннее веселье, ты пребываешь спокойным, безмятежным. Идешь спать — засыпаешь легко, идешь молиться — ум твой возносится прямо к Богу, идешь читать — глаза твои источают слезы.

Если ничего этого нет, тогда вместо упокоения в нашей душе царит тьма и вместо простора — стеснение, так что мы в горах задыхаемся, на беспредельных равнинах чувствуем себя запертыми в погребе и среди сотни людей испытываем полное одиночество.

Толкуемое сейчас слово аввы Исаии началось со старца, первого из ближних, а закончилось единством всех братьев, живущих вместе и имеющих своим главным делом труд, чтение и молитву. Кроме того, у них есть глубокое осознание связи между временем и вечностью: они живут с мыслью о том, когда они умрут, и молятся о том, чтобы Бог дал прийти этому благословенному часу, а значит, не ждут радостей, удовольствий и наслаждений в этой жизни. Иными словами, они не доверяют своим чувствам и переживаниям, не строят все свои надежды на том, что им дает или даст Бог.

Ожидание благодатных переживаний и даров от Бога приводит нас к тому, что мы теряем дары и настоящие и будущие. Тогда Бог нас совершенно отвергает, потому что Он не может говорить с нашим духом. Эти переживания становятся самоцелью для нас и нашим богом оказывается то, чего мы добиваемся, а не Сам Бог, Который нам это дает. Так что молчание — вот пространство, в котором мы должны жить, а мерило нашей жизни — это ближний и, в особенности, старец.

Если вы всего этого не делаете, говорит авва Исаия, то, простите меня, идите своей дорогой, чтобы я не прогнал вас сам. А если делаете, то успокоение и простор будет той бескрайней нивой, которую вам дарует Бог как воздаяние за ваше делание, которое вы приносите от сердца.

В этом слове авва Исаия от начала и до конца говорит о боли, мучении, скорби. В настоящей жизни человеку невозможно избавиться от боли, потому что сколько он живет, столько живет и его эгоизм. Велики те души, которым удается этот эгоизм преодолеть. Но до тех пор, пока человек этого не достиг, он бьет и его бьют. Его жизнь — это блуждание, злоключение, борьба. Вера и неверие, победы и поражения, добродетели и грехи. А если учесть еще и страсти, которые мы, может быть, получили по наследству или создали сами внутри себя, если учесть еще и грехи, которые вольно или невольно, в ведении или неведении, намеренно или по недосмотру и нерадению мы совершили, если принять во внимание все неизвестное и тайное своего сердца, все то, о чем мы не знаем и что препятствует нам понять «неизвестное и тайное премудрости» Божией, то вы поймете, сколько причин заставляют нас страдать.

Вместо всех этих мук Бог дает одно мучение — за Его имя, за Его любовь, за Его славу. Все, что мы претерпеваем, — это тьма, которую порождает наша собственная душа. Однако все зависит от того, как мы это воспринимаем, как мы это оцениваем.

К примеру, я очень раздражительный. Эта страсть причиняет мне страдания. Я огорчаюсь и перехожу от меньшего зла к большему. Проблема заключается не в страсти, но в том, как я ее воспринимаю, как о ней сужу. Как только я почувствую себя плохо из-за своей страсти, она тут же меня захватывает.

Другой пример: «Согрешил я пред Господом». Если я тут же прибегну к откровению помыслов, к исповеди, если сохраню общение с братьями, если я отстранюсь от самого себя, от греха, который сделал, тогда я успокоюсь и грех уже перестанет существовать. Но если я буду противоборствовать ему сам — поскольку это я «согрешил пред Господом», — тогда я замкнусь в себе, грех начнет убивать меня и поведет к другим, еще более смертоносным грехам.

У меня самые разные трудности. Мне не хватает ума, чтобы понимать духовные предметы, и я огорчаюсь. Хочу работать на послушании, но у меня нет мастерства. Хочу помогать в архондарике — и не могу, у меня не получается. Хочу быть здоровым — болею и не могу поститься. Хочу быть радостным — а у меня на сердце тяжесть. Ничто из всего этого не имеет значения, если только я не останусь с этим один на один. Стоит мне передать свои трудности Богу, старцу, людям, как все это перестает иметь значение. Сама моя смерть становится воскресением, а тень — тенью Иисуса Христа.

Поэтому в конечном счете человек свои скорби должен отдать Богу. Вспомните, как прекрасно говорит псалмопевец: «Свои скорби я возвестил, и Ты положил их перед Собой по обетованию». Я возлагаю на Бога свои скорби, свою боль, борьбу, труд, и Бог полагает все это перед Собой, как обещал. Бог обещал успокоение, отпущение, и Он неукоснительно исполняет Свое обещание.

Еврейский текст псалма вместо «скорбь мою» или «скорби мои» говорит «блуждания мои». Псалмопевец постоянно блуждал, как и все люди. Да и чья жизнь не была блужданием? Блужданием с удачами и неудачами, с прехождениями от земли к небу, с падениями, болью. Все эти мои блуждания, говорит псалмопевец, я полагаю пред Тобой, Боже мой. Ты вложи их в Свои мехи, как мы влагаем в них сыр и молоко. И как мы подвешиваем мехи и наблюдаем, получился ли в них сыр, в порядке ли молоко, так и Ты положи их перед Собой и наблюдай за ними. У меня нет ничего другого, что я мог бы дать Тебе. Итак, я даю Тебе блуждания моего греха, страданий, желаний, горести, несчастий, добровольных мучений и тех свидетельств, которые я приношу всякий день, а особенно всякую ночь. Собери это в Свои мехи, в Свою чашу и сохрани для того, чтобы, когда я приду туда, ввысь, в иную жизнь, это было бы у Тебя и Ты это вспомнил.

Вот я, Боже мой, вот мое страдание. Что мне остается? Возьми его, «по обетованию Твоему», как Ты нам обещал, чтобы я остался свободным, остался только с Тобой. И далее в еврейском тексте: «Боже мой, то, что я говорю Тебе, то, что я на Тебя возлагаю: мои страдания, боли, скорби, муки, бдения, грехи — все это разве Ты не записываешь в книге Своей? Если нет, тогда что Ты принимаешь от меня? Чего ожидаешь? Если Ты 87 не запишешь этого, то мне больше нечего Тебе дать. Прошу Тебя, запиши это, чтобы Ты потом вспомнил, что Ты должен мне упокоение, спасение, простор». Вопрос показывает уверенность в Боге, доверие псалмопевца Ему.

Поэтому, братья мои, дадим Богу — в особенности зимой — труды наших ночей, нашу радость и боль, наши немощи и слабости, наше неверие и богоубий- ство, которое мы совершаем, когда вновь распинаем Бога, как говорит Священное Писание. Отдадим то, что нас истязает и заставляет нас мучиться. Всякий грех разве не есть блуждание? Блуждание не означает ли, что я иду по неверному пути, что я заблудился? Отступничество разве не то же самое? Когда все это мы отдаем Богу, тогда кто будет сомневаться, что мы становимся мучениками, становимся преподобными, что Бог — это наш Бог?

Слово второе. О том, как должны жить новоначальные и келиоты

Слова аввы Исаии обладают особым очарованием и простотой. Его дух отражает дух монахов первых веков — тех людей, которые подвизались не в полном уединении, но вместе с несколькими собратьями. Наверное, замечательное это было устроение монашеского жительства.

Настоящее слово обращено к тем, кто только вступил в монастырь и должен узнать, как следует себя вести новоначальным.

Прежде всего нам необходимо смиренномудрие, чтобы при всяком слове, какое слышим, или деле всегда быть готовым сказать «прости», ибо смирением разрушаются все козни противника.

Смиренномудрие состоит в том, чтобы соглашаться со словами и поступками другого человека. Мы никогда не говорим «нет», потому что «прости» означает «да». Сатана напрасно расставляет сети, чтобы нас погубить, — они разрываются в тот самый миг, когда мы безотказно делаем то, что нам говорит ближний. Все, что бы ни сказали и ни сделали ближние, для нас совершенно.

Смиренномудрие означает присутствие в нас смиренного образа мыслей, оно означает, что мы себя ни во что не ставим, считаем за ничто. В итоге нас перестает интересовать, что скажет или подумает о нас другой. Мы всегда соглашаемся с его словами.

Если при таком образе жизни и мыслей все козни дьявола тщетны, то вы понимаете, что, поступая по-другому, мы делаемся легкой добычей для дьявола. Всяким разговором о том, что сделал или сказал другой, мы призываем лукавого, чтобы он вверг нас в искушение. Вы должны понять, что тот человек, который разговаривает, спорит и продолжает обсуждение, вне всякого сомнения, непременно уготовляет брань против себя самого. Конечно, как лукавый, так и сам человек с его лукавым расположением изобретают причины и поводы для того, чтобы противоречить, давать отпор и продолжать разговор ради имени Иисуса Христа. Но всем этим дьявол еще больше нас запутывает, он расставляет свои ловушки, чтобы нас поймать.

Не мерь себя ни в каком своем деле, чтобы быть безмятежным в своих помыслах.

Не берись судить себя самого за то, что ты сделал, — хорошо ли то, плохо ли, добродетель ли, грех ли, — или сравнивать себя с другими. Как часто мы с этим сталкиваемся! Нужно забывать прошедшее, и пусть нас не интересует то, что мы сделали. Ибо, рассуждая о том, что мы сделали, мы обнаруживаем, что сделали что-то важное или что-то худое, что-то большее, лучшее и более удачное в сравнении с тем, что сделал другой, или, наоборот, что-то меньшее. Рассматриваем ли мы это само по себе или сравниваем себя с ближним — попадаем в одну из двух ловушек: или превозносимся, когда сделанное нами хорошо или лучше сделанного ближним, или разочаровываемся, огорчаемся, чувствуем упадок душевных сил, когда сделанное нехорошо. Ведь хотя мы и думаем, что мы люди зрелые, и считаем, что у нас есть силы, тем не менее внутри себя мы несем немощь Адама и Евы, хрупкое «я», которое мы унаследовали от прародителей. Итак, чтобы оставаться невозмутимым от помыслов, никогда не берись рассуждать о том, что ты сделал. Это относится ко всему, что бы с нами ни случилось.

Как же я буду исповедоваться, если не буду судить о себе? На исповеди я не анализирую свои дела, но называю свои грехи. Это разные вещи, потому что я не оцениваю свои дела, но просто о них сообщаю. Я не сижу и не размышляю предварительно, что я сделал и чего не сделал, потому что это не дало бы моей душе свободно вздохнуть.

Если мы убедимся, что сейчас мы лучше, чем прежде, то представляете, до какой степени эгоизма мы сможем дойти? Не мерь себя ни в каком своем деле — вот настоящая мудрость. Большинство из нас, когда падает, падает в том числе по причине этой попытки измерить себя, или же мы прибегаем к такой попытке для оправдания своих страстей. К примеру, я согрешил один раз, а после говорю: «Что пользы теперь мне каяться?» Какое жалкое состояние! Какое падение нашего существа!

Несмотря на то что новоначальный приходит в пустыню, чтобы в уединении жить с Богом, как видите, авва Исаия с самого начала показывает ему, что он будет иметь дело с людьми. Даже пустынник не может уйти от общения. Потому и третье наставление касается отношений с ближним.

Пусть твое лицо будет печальным, но с людьми посторонними — кротким, чтобы вселился в тебя страх Божий.

Авва Исаия объясняет, как мы должны общаться с людьми. Мерилом опять является ближний. Лицо твое, говорит он, пусть будет печальным. «Печальный» значит не угрюмый, как мы могли бы понять это слово, но серьезный, сосредоточенный, имеющий трезвение, умиление. Когда ты видишь, что кто-то смеется, улыбается, ведет себя несерьезно, ты понимаешь, что у него нет ни молитвы, ни умиления.

Но с людьми посторонними — кротким, чтобы вселился в тебя страх Божий. Однако когда у тебя посетители или ты сам у кого-то в гостях, будь кротким, спокойным, любезным, обходительным. Итак, внутренне ты должен быть сосредоточенным и серьезным, а с посторонними кротким: не будь таким человеком, который смеется и рассеивается.

Если ты ведешь себя так, как сказал авва Исаия, то ты не роняешь человеческого достоинства, царственного, господственного положения среди прочих творений. А своей кротостью ты показываешь, что поддерживаешь добрые отношения с ближним, для того чтобы вселился в тебя страх Божий. Эти слова не означают, что страх Божий — это пришелец и странник, но означают, что он всегда пребывает в тебе, то есть «пусть страх Божий будет в тебе постоянно». Невозможно иметь этот страх, когда ты смеешься, болтаешь и споришь. Будь же человеком серьезным, молчаливым, а с посторонними любезным, кротким, мирным и обходительным.