Толкование на подвижнические слова Аввы Исаии

Слово первое. Заповеди аввы Исаии жившим с ним братьям

Слова аввы Исаии очень просты по своему языку и по форме изложения мыслей, но чрезвычайно глубоки по содержанию. Чтение их вызывает радость и оставляет впечатление, что ты находишься в цветнике, где растут благоухающие цветы самых разных оттенков, услаждающие твои чувства.

Авва Исаия — один из тех святых, о жизни которых мы знаем очень мало. Должно быть, он жил в Египте в IѴ веке, но возможно, что и в V, однако его не следует отождествлять с еретиком того времени Исаией. Отцами Церкви он причислен к лику святых. И он действительно святой, как это видно из его сочинений. Несмотря на это, помимо общего празднования всех в постничестве просиявших святых отцов, отдельного дня его памяти нет.

Очевидно, что он был подвижником и имел несколько учеников: Петра, Елисея и других, имена которых мы встречаем в его писаниях, но сколько в точности их было, неизвестно. Единственное, что мы знаем, — это то, что он был безмолвником и обращался с поучениями к безмолвникам. Его ученики, вероятно, жили вместе с ним, но, может быть, у них была своя келия, неподалеку от келии их наставника, который руководил ими в духе своего учения.

Его слова, хотя они адресованы его духовным чадам, обращены ко всякой душе, проходящей путь духовной жизни. Итак, давайте рассмотрим первое слово, которое представляет собой предварительное наставление аввы Исаии для желающего следовать по его пути.

Как правило, отцы давали послушнику некоторые основные указания, чтобы он мог жить духовной жизнью рядом с ними. Когда преподобный Павел Препростый пришел к Антонию Великому, все, что сделал и что показал ему Антоний Великий, стало правилом для всей его жизни. То же самое делает и авва Исаия, раскрывая перед учениками свои жизненные принципы.

Если желаете пребывать со мною, послушайте ради Бога. Сидите каждый в своей келье со страхом Божиим и не пренебрегайте вашим рукоделием по заповеди Божией. Не будьте нерадивы к поучению в слове Божием и к непрестанной молитве.

Если желаете пребывать со мною. Монашеская жизнь, по своему определению, — это жизнь с каким-то человеком. Это не принятие некой идеологии и не удовлетворение стремлений, которые человек может начертать в своем сердце, равно как и не осуществление того, что он прочел в книгах. Вести монашескую жизнь — значит следовать за определенным человеком.

Таким образом, центр всего для монаха — один человек, старец. Смысл жизни монаха, его мировоззрение, желания, трудности, радости — все связано со старцем. Любое событие в его жизни зависит от того, как на него посмотрит и как к нему отнесется старец, примет он его или отвергнет, улыбнется он или нахмурится. Над всем стоит старец, потому что его я выбрал проводником на своем духовном пути.

Так что моя задача — всегда видеть перед собой старца, чтобы и я смог быть его монахом. Тогда я истинный монах. Как всякий человек является гражданином определенной страны на земле, точно так же и всякий монах живет возле определенного человека и не может принадлежать всему монашеству вообще.

Если желаете пребывать со мною, послушайте ради Бога. Само это выражение показывает, что Бог пока еще неосязаем для учеников аввы Исаии. Он Тот, о Ком они думали, но Кого не знают, поэтому авва и подчеркивает: послушайте ради Бога. Он не говорит: «Послушайте во Христе», как сказал бы апостол Павел, потому что «во Христе» означает «вместе со Христом»: Христос раскрывает нечто предо мной, и я туда устремляюсь.

Послушайте ради Бога. Послушай Того, Кто призвал тебя, Кого ты не знаешь и не видел, Кого ты не понимаешь и Кого, вероятно, оскорбил, отвергая Его повеления, но Кто является для меня (твоего старца, за которым ты следуешь) мерой всего и ради Кого ты следуешь за мной.

Значит, монашеская жизнь — это жизнь личная и, как бы мы выразились, проникнутая любовью. Это два сердца, которые проходят свой путь вместе с братьями, живущими и жившими во Христе. Но несмотря на то, что монашеская жизнь — нечто весьма близкое, отрадное, усладительное, понятное и очевидное в наших глазах, это одновременно и таинство, потому что связь послушника и старца является образом связи с невидимым и неосязаемым Богом.

Эта связь имеет для меня значение, когда она действительно ведет к Богу. Ни моя любовь, ни твоя любовь, ни мой труд, ни твой труд, ни наши стремления, подвиги и добродетели не имеют значения. Единственное, что важно, — это то, чтобы моя связь со старцем вела меня в конечном счете к Богу, Которого я должен осязать и Которому должен сказать: «Господь мой и Бог мой!» Когда? Когда захочет Божественная благодать. Сейчас важно, чтобы я желал оставаться со своим старцем.

Сидите каждый в келье своей со страхом Божиим. Место борений и закалки сердца, место, которое сдерживает помыслы, страсти и нас самих, которое нас утесняет, чтобы заставить высоко парить, — это келья.

Со страхом Божиим. У новоначального (а человек может оставаться новоначальным и после двадцати, и после сорока лет монашества, потому что это зависит от того, как он живет, а не от того, сколько лет он монах) нет ощущения сладости и красоты Бога. Это для него пока что мечта, сновидение, а вот страх Божий может быть у всякого. Всякая душа чувствует, сколь велик и страшен Бог. Всякого человека охватывает трепет, когда он думает о неприступности и небесном величии Бога. Нет человека, который не боялся бы Бога в трудный момент своей жизни, даже в том случае, если он кажется неверующим.

Авва Исаия, конечно, имеет в виду не вложенный в природу человека страх, но добровольный страх любви, благоговейный трепет перед Богом. И когда мы говорим о том, что страх Божий есть у всякого человека, то имеем в виду чувство величия Бога, перед Которым гибнет всякая плоть. Это чувство может испытать и новоначальный.

Если я потеряю страх Божий, то уже не смогу удержаться в монастыре. Я не приду к любви, не достигну совершенства, не приобщусь к Богу, потому что страх Божий — это начало премудрости.

И не пренебрегайте рукоделием вашим по заповеди Божией. Не будьте нерадивы к поучению в слове Божием и к непрестанной молитве. От низшего авва переходит к высшему: от работы к поучению и от поучения к молитве, для того чтобы показать, прежде всего, лествицу духовного восхождения новоначального монаха, а вместе с тем лествицу ценностей и опыта.

Читать без устали я смогу. А вот когда я захочу упражняться в непрестанной молитве, земля и преисподняя обрушатся на меня. Я буду начинать и оставлять молитву, буду весь сотрясаться. В конце концов молитву даст мне Сам Бог.

Рукоделие, послушание — это самое простое, что может делать всякий человек. Нет человека, который бы не работал, если только он не болен. Послушание для монаха — это средство спасения. В это время он предстоит пред Богом, совершенствуется, сокрушает свою волю. Это также и средство общения с братьями, место диалога, здесь человек связан с братьями, в особенности когда послушание требует совместной работы. Послушание сплачивает членов братства, потому что его я исполняю ради других, то есть для того, чтобы удовлетворить наши повседневные нужды, благоустроить кельи, храм, трапезу. Ясно, что послушание — это связь и общение с людьми.

Однако новоначальный, которым владеет леность, у которого пока мирской образ мыслей и нрав падшего человека, не чувствует этого. Потому авва Исаия и прибавляет: по заповеди Божией. То есть даже если послушание кажется тебе тягостным, утомительным, отвратительным или наводящим скуку, но, поскольку так велит Бог, у тебя не может быть никаких возражений. Оставляешь свое послушание — значит оставляешь своего Бога, оставляешь заповедь Божию. Когда и как можешь, по мере сил, ты должен трудиться с самоотвержением. Самоотдача при работе — основная предпосылка монашеской жизни. По этой причине авва Исаия выдвигает самоотдачу как первое условие для своих учеников.

Слова и не пренебрегайте означают, что я должен не просто работать, но работать с трепетом. С тем же страхом, с каким я отношусь к Богу, я должен заботиться и о своей работе, у меня должна быть совершенная уверенность в том, что мое дело — это служение Господу, домостроительство, которое доверил мне Господь. И оно будет моей славой, если Господь, возвратившись, найдет во мне верного домоправителя, по словам евангельской притчи.

Так что не пренебрегайте своим послушанием и всем, что с ним связано, будь то инструмент, стакан, тарелка, лист бумаги, книга. Послушание — не мое, мне поручил его Сам Бог, и от исполнения послушания зависит то, как будут развиваться мои отношения с Ним. Мои руки и все мое существо должны трепетать, когда я прикасаюсь к порученной мне работе.

Если я исполняю свою работу небрежно, просыпаю и не успеваю прийти вовремя, если я что-то порчу, исполняю работу так, как хочу я сам, а не так, как меня научили, если я исполняю ее тогда, когда имею к тому желание, то все это презрение к послушанию. В таком случае послушание для меня — какое-то вынужденное дело, а не заповедь Божия.

А Бог сказал, чтобы я работал, и работал как верный домоправитель.

Не будьте нерадивы к поучению в слове Божием и к непрестанной молитве. Хорошо видно, насколько верным путем ведет своих учеников этот человек, который был так прост и так смиренен, но в то же время, как кажется, обладал знанием древней мудрости. Сразу, с самого начала, он делит все наше время на три качественно различных отрезка: послушание, чтение и молитву. У монаха, кроме этих трех занятий' никакого другого делания нет.

О чтении святитель Афанасий Великий говорит: «Когда восходит солнце, пусть оно застает тебя с книгой в руках». Одни отцы наставляют читать ночью, а другие говорят, что с книгой в руках тебя должен застигать заход солнца. Таким образом, святые отцы охватывают все времена суток, для того чтобы показать, что для чтения подходит любое время, в особенности ночь. Поучение в слове Божием — это Божие домостроительство, выражение Его долготерпения к человеку, очки, которые нам надевает Бог из-за близорукости нашего сердца.

Предмет наших исканий — Бог, потому что мы последовали за старцем ради Него. Но Бога я не вижу, не слышу, не понимаю, не люблю, а часто и не верю в Него (хотя и думаю, что верю). Однако же я крещеный, я монах, я подвижник, борец. Этот Бог для меня «какой-то Бог», пока еще неведомый. Он на самом деле живет на небе, рядом со мной Его нет. Для того чтобы Его познать, я чаю воскресения мертвых. Это Бог, Которому я много раз молился, а Он не слышал меня, точнее, я думаю, что Он меня не слышал. Это Бог, Которого я умолял, и Он мне улыбнулся, но потом встал и ушел. Я весь в напряжении, страхе из-за своих трудностей, нездоровья, желаний, грехов, а Он спокойно спит на корабле: сегодня на носу, завтра на корме, в другой раз в трюме. Всегда Бог что-нибудь делает, но у меня нет возможности ощутить и полюбить Его так, как я хотел бы.

Поучение в слове Божием как раз и разрешает это затруднение, поэтому я говорю, что оно есть некое истощание Бога, которое Он совершает ради нас. Бог истощается, раскрываясь внутри текста, в строках, буквах и смыслах, в духе священного писателя, который оставил себя, свой закон, мысль, дыхание, присутствие в своих сочинениях. Можно сказать, что он оставил как бы некий запас Самого Святого Духа и таким образом я, читая книгу, сокрытой в ней благодатью писателя и действием Святого Духа приближаюсь к Богу и всему Божественному.

Итак, чтение — это некое долготерпение Божие, которое вводит нас в область таинств, сокровенного общения с Богом, потому и говорит авва Исаия, и не будьте нерадивы к поучению в слове Божием. Какая бы причина ни заставляла меня пренебречь чтением, она необоснованна, и мое уклонение от чтения — это падение в моей духовной жизни.

Так что пусть время для чтения будет отведено и днем, и в особенности ночью. Конечно, преобладать должна молитва, и хорошо бы когда-нибудь всему нашему братству, а не отдельным людям достичь того, чтобы вся ночь была для нас временем молитвы. Но сейчас, пока мы еще новоначальные, пусть наше время будет поделено на молитву и чтение, при помощи которого можно легко обрести Бога.

Чтение — это в первую очередь искание Бога. Однако когда мы читаем что-то мирское, тогда мы делаем прямо противоположное: наполняем себя помыслами, сомнениями, тем, что относится к миру, и делаем свою жизнь несчастной. Как монахи, мы оставили все

мирское за воротами монастыря. Только если монастырь поручает мне ради послушания изучать что-то иное, я могу это принять. В противном случае любое мирское чтение — это выход из монастыря.

И к непрестанной молитве. Когда авва Исаия говорит «молитва», он имеет в виду стремление человека соединиться с Богом, выражение его желания умом познать Бога. Молитва — это, так сказать, человеческий элемент, то, что я могу принести Богу. Я могу помолиться, то есть вступить в общение с Богом через слово, посредством ума и сердца. То, что я могу делать, я делаю, и конечно же, делаю непрестанно.

Авва говорит: и к непрестанной молитве, потому что его монахи были пустынниками, и все их работы всегда сопровождались молитвой. Работа, конечно же, не молитва, но может напитываться нашей молитвой. Непрестанная молитва — это дело не только пустынника, но и общежительного монаха. Наша келья это место молитвы и полного молчания. Но несмотря на это, в общежитии есть относительная свобода, простор, разнообразие, ведь общежитие — это не одна только келья. Впрочем, без сомнения, чем больше человек остается один, чем больше подвизается в непрестанной молитве в келье и на послушании, тем быстрее он достигает Бога.

Если же я иду постирать свою одежду и во время стирки разговариваю, если я иду в канцелярию, чтобы что-то попросить, и разговариваю, если я всегда, при всяком своем выходе из кельи нахожу повод поговорить, то все эти беседы рассеивают молитву, распыляют ее. Если хотите, разговоры — это некое дезертирство от молитвы, потому что она удаляется, когда вмешиваются уста и произносят посторонние слова. По Своей ревности Бог не желает входить в наши уста, когда в них есть чуждые молитве слова, а тем более когда наш ум и сердце занимаются посторонними предметами.

Посредством уст обнаруживаются глубины человеческого сердца. Слово — это или зловоние, или благоухание сердца. То, что сокрыто внутри сердца, выходит посредством слова. Едва человек откроет рот, как ты сразу понимаешь, что у него внутри. Бог? Грех? Смрад? Распущенность? Эгоизм? Мирской дух? Сразу все становится ясно. И потому жаль, что наши уста становятся зловонной выгребной ямой. Было бы лучше, если бы они оставались закрытыми, так чтобы зловоние оставалось внутри, для того чтобы Бог, когда Он посетит наше сердце, обнаружил его и уничтожил. Иначе, если оно от нас исходит, то затем вновь к нам возвращается, и таким образом молитва окончательно теряется.

Итак, труд, чтение и постоянная молитва — это основы монашеского воспитания, которое дает авва Исаия. Работа предоставляет нам возможность иметь в жизни некоторое разнообразие и размеренность. Чтение создает определенный настрой, поддерживает наше устремление к Богу, а непрестанная молитва это непосредственное, объединяющее начало в наших отношениях с Ним. Если мы думаем, что есть другой путь монашества, то мы заблуждаемся.

Храните сердце свое от чуждых помыслов, чтобы ничего не помышлять ни о человеке каком, ни о чем-либо из вещей века сего, но всегда исследуйте, в чем преуспеваете, и старайтесь исправиться.

В одно предложение авва Исаия включает все основные понятия духовной жизни. Почему он говорит: Храните сердце от чуждых помыслов? Мы часто считаем, что опасны только греховные помыслы. Но такое мнение — один из видов духовного сна. Представьте, что мы спим и видим себя царями, думаем, что наша жизнь совершенно беспечальна, потому что все у нас есть. Так и в состоянии бодрствования, которое на самом деле является сном, мы думаем, что опасны только греховные помыслы.

Помысел — это всегда нечто чужеродное и оправдан он только в том случае, если я намеренно направляю силы своего ума на что-то позволительное. Когда я молюсь, я не имею права впускать помысел в ум, иначе ум отклоняется от молитвы и теряется ее цельность. Помысел в таком случае сочетается с умом и его невозможно отделить. Напротив, когда я читаю Священное Писание или книгу аввы Исаии, я могу размышлять, для того чтобы понять их смысл, то есть могу прибегнуть к своему суждению, пониманию, разуму.

Но здесь авва говорит не об этом, он имеет в виду те помыслы, которые входят в ум и чужды Богу. Холодный воздух, проникающий в комнату извне, — это нечто чуждое ей. Так и помысел, проникающий в мой ум, чужд Богу, Которому принадлежит дом моего сердца. Следовательно, от чуждых помыслов означает «подальше от всякого помысла, потому что он не мой». Например, я собираюсь предстать пред Богом. Как только мне придет какой-то помысел, мое предсто- яние заканчивается, и пред Богом уже стою не я, но мой помысел.

Но что если я страдаю от помыслов? Если хочу молиться, а ко мне приходят помыслы? Если хочу совершенно от них освободиться и не могу? Это борьба, если, конечно, это действительно так, а не только представляется нам. Тогда пред Господом мы подвижники, тогда мы мученики, герои, страстотерпцы. Такая брань с помыслами, как правило, бывает очень короткой. Бог забирает ее у нас, если, конечно, мы расположены избавиться от помыслов, если мы понимаем, что помыслы чужды нам. Но здесь мы не говорим о человеке-подвижнике. Такого посетит Сам Бог очистит его и «обитель у него сотворит», а значит, в его сердце не будут уже сосуществовать и Бог и помыслы.

Любой помысел всегда чужероден. Как глазу нестерпимо попадание инородного тела, соринки, он стремится от нее избавиться, точно так же действуют и наши сердце и ум. Однако помысел подступает к нам потому, что находит отклик в нашем сердце. Молния попадает не куда угодно, но только в то, что ее притягивает: в высокое дерево, металлическое острие. Точно так же и помысел, как молния, попадает в то сердце, где находит себе нечто сродное. Наши помыслы соответствуют желаниям нашего сердца так же, как и сны человека, только в снах душа действует подсознательно, а в помыслах участвует и наша воля.

Итак, помысел — это то, что мы любим и к чему привыкли в своей жизни. Например, если я часто обнимаю своего брата, то потом хочу обнимать его все время, так точно и помысел есть лицо, вещь, намерение — что-то такое, что существует, духовно или вещественно, — которые я обнял, полюбил, пережил. Как в миру муж любит и обнимает жену, а потом постоянно к ней стремится, так и я люблю эту реальную для меня вещь и желаю, чтобы она вновь и вновь ко мне возвращалась.

Помыслы чужды не тому, что находится в нашей душе, но нашей природе. В действительности им нет места внутри нас, мы сами их впускаем, оставляя для них открытым окно, что обнаруживает немощь нашей воли, то есть то, что мы еще не возлюбили Бога как подобает, не предались Ему.

Помыслы приходят и тогда, когда мы хотим оправдать себя. Например, я не иду в церковь, и ко мне приходит помысел, что если бы я пошел, то из-за плохой погоды я бы простудился, у меня заболело бы горло и я не смог бы вечером петь. Это помысел? Нет, просто самооправдание. Последите за своими помыслами.

Вы убедитесь, что они всегда оправдывают то, что у вас внутри, то плохое, что вы хотите скрыть. Я хочу скрыть свой грех, поступок, нерадение, то, что я не молюсь. Тогда приходят помыслы и все устраивают как мне надо.

В действительности помысел — это следствие страсти, греха, действия сатаны, прародительского падения, «живущего в нас греха», который делает нас слабыми и неспособными жить Богом всецело, делает нашу волю немощной, а сердце — бессильным любить Господа, делает нас больными. Как у больного отнимаются ноги и он не может стоять прямо, так же действует в нас и болезнь греха. И поэтому мы в конце концов свыкаемся с помыслами. Но авва Исаия говорит: никогда не будьте нерадивы, храните сердце свое от чуждых помыслов. Не оправдывайте их, не впускайте их внутрь, не беседуйте с ними. Чем больше я беседую с помыслами, тем больше усваиваю их себе.

Далее говорится о помыслах, которые более опасны: Чтобы ничего не помышлять ни о человеке каком, ни о чем-либо из вещей века сего. Нас окружают люди и вещи. Но не размышляйте совсем ни о человеке, ни о вещи. С самых первых своих наставлений авва Исаия даже в жизнь подвижника и пустынника вводит людей, потому что монашеская жизнь, как мы сказали) — это жизнь в обществе. Говорят, что монах уходит из общества, — крайне наивный взгляд! Напротив, монах в обществе создает еще и свое особое общество. Монах — это центр общественной жизни, ее пульс.

Никогда монашеская жизнь не была жизнью в одиночестве. Такая жизнь считается не монашеством, а полным безмолвием. Монах — это всегда живущий в общении человек. Конечно, будет ли он жить вместе с пятью или пятьюдесятью пятью монахами, — это уже его выбор. Но всегда ему приходится иметь дело с окружающими людьми, поэтому с самого первого дня авва Исаия говорит тем, кто приходит жить рядом с ним: Ничего не помышляйте ни о каком человеке.

Приведем пример. Рядом со мной работает брат. Он хорошо работает или плохо, сам он хороший или плохой? Если ты дашь ему какую угодно оценку, то тут же потеряешь Бога. Если ты судишь о нем как о хорошем, то после против тебя вооружится помысел, ты почувствуешь разочарование или свою неполноценность и будешь считать Бога повинным в этом. А если ты поставишь ближнего ниже себя, то впадешь в эгоизм. Вот так: судишь человека и теряешь Бога.

Мнение, которое мы имеем о ком-либо, даже просто помысел о нем, становится отправной точкой, причиной нашего разобщения с этим человеком. Тогда мое общение становится разобщением, в то время как монашество — это общение. Лишь только я противопоставлю себя какому-то человеку, рассуждая или размышляя о нем, тут же воздвигаю неприступную стену между ним и мною. С этого дня я разлучаюсь с братом, а затем и с братством.

Обыкновенно в своих суждениях мы всех считаем никуда не годными: этот плохо работает, этот не молится, тот не имеет веры, у другого нет любви, нет упования, нет Бога, нет нравственности, у того с головой не в порядке, он не любит Бога. Позволь помыслам действовать в своем уме хотя бы самое малое время — и твой ум может стать местом множества крушений, потому что невозможно, пустившись в рассуждения, не счесть других ни к чему не годными. И даже если ты не знаешь всех худых сторон человека, их отыщет сатана.

Но, как я вам сказал, даже доброе нас разлучает. О том добром, что есть у ближнего, мы можем только говорить, но не размышлять. То есть мы можем В каком-то обществе или при каких-то обстоятельствах похвалить человека, но не должны иметь о нем помыслов. Если мне кто-то попадет на язык, то попадет только для того, чтобы я его похвалил. Я отыщу его

дарования, добродетели и подвиги: те, которые у него есть и те, которые будут, телесные, душевные, духовные и скажу о них — вот то немногое, о чем разрешается беседовать человеку, но не размышлять.

Помысел — это блуждание и уклонение сердца. Если я размышляю, то пусть это будет размышление о Боге, Который постигается владычественной силой ума, и тут, как некий жезл, может помочь помысел. Но наши помыслы всегда сосредоточены на вещах или людях века сего. И потому никогда не заводи дружбы с помыслом и не питай любви к нему: он тебя искалечит, сделает тебя прелюбодеем.

Умоляя Бога с болью сердца, слезами и злостраданием, чтобы Он простил вас и впредь сохранил вас от впадения в те же грехи.

Ты можешь делать только одно: умолять Бога с болью сердца. Могу ли я заставить свое сердце ощутить боль? Если воспротивлюсь ближнему, то оно заболит. Но не эту боль имеет в виду авва Исаия. С болью сердца означает другое: то, что я делаю, должно быть неким отвержением самого себя, отречением от своего бытия, должно мне чего-то стоить; а поскольку отречение связано с сердцем, он и говорит: с болью сердца. Итак, буду умолять Бога с отрешением от себя. Как я отрицаю за Богом все: всякое свойство, всякую характеристику, чтобы достигнуть действительного постижения Бога и Божественной истины, так и себя самого я должен лишить всего, чтобы суметь достигнуть своего истинного существа, внутреннего человека, с которым может соединиться Бог.

Следовательно, с болью сердца означает освобождение от всего, что меня наполняет, крайнее истощание моего сердца, что делает мою молитву богоугодной.

Именно сердце свидетельствует мне, люблю я самого себя или о себе забываю, самоутверждаюсь или готов признать, что я ничто.

Далее авва упоминает о внешних подвигах, имеющих, однако, огромное значение, — о слезах и затем о злострадании, то есть телесном и душевном утеснении человека, потому что тот, кто живет в полном комфорте, не может жить христианской жизнью.

Итак, отрешением от своего существа и слезами, которые служат признаком покаяния, изменения и умиления пред Богом, а также злостраданием умоли Бога простить тебя и сохранить от впадения в те же прегрешения.

Каждый день имейте перед очами смерть и размышляйте о том, как вы выйдете из тела и как минуете власти тьмы, встречающие нас в воздухе, и как предстанете пред Богом; беспреткновенно простирая взор к страшному дню последнего суда и воздаяния каждому из нас за дела, слова и помышления.

Как мы сказали, авва Исаия своими беседами воспитывает своих учеников. И уже с самых первых строк он говорит о смерти, причем не как о чем-то страшном, скорбном, от чего нужно бежать, но как о том, что желанно, любимо и вожделенно и что всякий хочет встретить. Монашеская жизнь — это, собственно, смерть.

Кроме того, в монастырь человек приходит движимый сильнейшим желанием познать, возлюбить и увидеть Бога. Призвания к монашеству не бывает без такого устремления. Если же я иду под влиянием какой-то идеологии, то терплю неудачу. Скорее

всего, в таком случае я создам какого-то своего бога, буду думать, что служу истинному Богу, в то время как я буду служить идолу, которого сам воздвиг. Если я пришел в монастырь со своими идеалами, то быстро обнаружу, что каждый день исполнен опасности и приносит мне утомление, так что мне требуется много душевных сил.

Другая причина, по которой я могу прийти в монастырь, это желание покаяться, если я согрешил. В таком случае моим идеалом становится не совершенный человек или человек добродетельный, но путь покаяния. Я иду в монастырь не потому, что верю в то, что стану праведным и безгрешным, но потому, что монастырь — это путь покаяния. В этом случае человек может преодолеть и величайшие страсти, сильнейшие инстинкты, величайшие грехи и за относительно небольшой промежуток времени у него не останется даже воспоминания о своей прежней жизни.

И еще я могу пойти в монастырь потому, что о таком удалении от мира говорит Бог и отдает ему предпочтение, только у меня при этом не должно быть никаких собственных идеалов. Тогда, поскольку я соединяю себя с Богом, поскольку я ухожу по той причине, что этого хочет Бог, всякий день в монастыре становится для меня необычайно легким и отрадным.

Можно пойти в монастырь и вынужденно. Из истории нам известны люди, которых принуждали стать монахами императоры. И хотя необходимое условие монашеского жительства — добровольность (поэтому и спрашивают приходящего к пострижению: «Не от некия ли нужды и насилия?» тем не менее Церковь никогда не отнимала у этих людей права оставаться монахами, напротив, она обязывала их принять эту жизнь. Несмотря на то что их насильно оскопляли и отправляли в монастырь, они, тем не менее, имели равные права и достоинство с прочими монахами, и в дальнейшем их путь заключался в том, чтобы сделать это вынужденное отречение от мира своей честью, знанием, опытом, любовью, желанием. Только при этом условии они могли жить в монастыре. И эти люди обычно достигали исключительного преуспеяния. Хотя к ним применили насилие, они жили монашеской жизнью и часто восходили на высочайшие ступени добродетели. Ведь человек, как только он на что-то решится, прекрасно может это осуществить: чего он хочет, того и достигнет. Бог дает нам то, «что мы просим, что мы хотим».

Но авва Исаия советует нам иметь перед собой не Бога, Которого мы любим, не наши желания, не наши грехи, но смерть. Причина этого в том, что он хочет защитить новоначального от «торпеды», которая тому угрожает, то есть от стремления новона-

чального узнать, полюбить и увидеть Бога. Иными словами, то, что Сам Бог вложил в нас, становится нашей могилой, если расположение, устроение нашего сердца будет неправильным.

Что сказал Бог первозданному человеку, когда его сотворил? «Я создал тебя для того, чтобы ты любил Меня, чтобы ты жил со Мной в единении, чтобы стал богом. Я создал тебя, чтобы ты пребывал в непрестанном общении со Мной, а для этого повелеваю тебе каждый день вкушать плод от древа жизни, чтобы ты таким образом мог поддерживать это общение, возрастая в познании Меня и любви ко Мне. Если ты перестанешь вкушать от него, то умрешь, не станешь богом».

Обожение было единственной целью человека. Сама по себе любовь Бога, обнимающего все мироздание, была столь сильной, что Он не мог представить Себя любящим и любимым только среди Лиц Святой Троицы, но восхотел создать любящие и любимые личности, причастные Его Божественному наслаждению и сладости. Божественная сладость, Божественное наслаждение и причастие — это обожение человека. Бог не захотел быть единственным Богом, но пожелал сотворить и других богов. Эта величайшая предвечная любовь Божия облеклась, скажем так, в плоть и кости на кресте, когда Господь принял смерть за наши грехи.

Но в рай приходит сатана и спрашивает Еву:

Бог сказал вам, что вы станете богами?

— Да, — отвечает Ева.

— А зачем тогда вам мучиться всю жизнь, вкушая от плода, который Бог вам показал? До каких пор, в конце концов, вы будете ждать, что станете богами? Хотите стать богами? Съешьте плод с этого дерева и сразу станете ими. Бог сказал вам не есть плодов от него, чтобы вы сразу же не стали богами, как Он.

Кто знает, сколько лет предстоит Еве жить в раю, и, может быть, она устанет ждать, — так представил в тот момент сатана в ее воображении. Итак, сатана находит в Еве семя — желание обожения, и это желание становится ее могилой.

То же самое происходит и с монахом. Поэтому авва Исаия и говорит: «Смотри, чтобы желание богопознания, наслаждения Богом и созерцания Его, ради чего ты пришел в монастырь, не стало острием, которое тебя пронзит. Итак, отбрось его, отложи надежду. Не спеши достичь того, чтобы открылись твои очи и ты увидел Его Божество. Лучше пусть Бог сподобит тебя увидеть Его после того, как закроются твои глаза».

Конечно, мысль аввы Исаии заключается не в том, что в этой жизни мы не можем увидеть Бога, не можем наслаждаться Им и иметь о Нем явного извещения. Мысль его состоит в том, что мы должны жить как недостойные, как неспособные, просто храня свое чтение, работу и молитву, которые мы совершаем. Мы достойны только одного — умереть и отойти в землю. Поэтому он и говорит: Каждый день имейте перед очами смерть и размышляйте о том, как вы выйдете из тела.

Смерть, какой ее показывает нам авва Исаия, не является чем-то ужасным для человека. Монах добровольно идет на смерть, он желает «разрешиться» и рассчитывает, что смерть приведет его к этому.

Стремление человека увидеть Бога возвышается до желания смерти.

Апостол Павел говорит, что когда-то давно в своей жизни, четырнадцать лет назад, он видел Бога, почему и может называться апостолом. Кто знает, сколько раз еще он Его видел, но по смирению, а также потому, что важную роль в его жизни сыграло именно то явление Бога, он упоминает только о нем одном. Но когда он сталкивается с повседневностью, то задается вопросом: «Что мне делать? Жить или умереть? Мне полезней умереть, но пусть Бог делает то, что хочет, что полезно для Церкви». Он смотрит на смерть как на древо жизни, неизменно дарующее нам рождение во Христе, рождение, за которым уже не последует смерть.

Смерть приводит в действие ту силу, которая находится внутри человека и направлена к Богу, смерть обнаруживает напряженность стремления и любви

человека к Нему. Те, кто об этом забывают, как правило, люди унылые, разочаровавшиеся, несчастные. Они негодуют на Бога, потому что у них якобы нет того, что Бог им обещал, потому что они не наслаждаются Богом. Они стремятся получить то, чего просят, но забывают о том, что не это цель нашей жизни. Наша цель — это вечность в истинной жизни, во Христе.

А то, когда Бог посетит нас, — дело благодати и домостроительства Божия.

Нередко среди монахов встречаются люди, которые больше подвизаются единственно для того, чтобы насладиться созерцанием Бога: или больше молятся по четкам, или постятся. Они терпят крушение, потому что Бог не может сделать для них ничего. Они становятся «богоотводами», отстраняют от себя Бога, как молниеотвод отстраняет молнию от дома. И наоборот, они притягивают молнию к себе, становятся притягивающей силой для греха, отчаяния и сатаны. В особенности же они впадают в нерадение и развращенность, так что с высоты своей «святости», на которой, по их расчетам, им должен встретиться и открыться Бог, ниспадают в глубочайшие пропасти греха. И хотя они осуждали других по малейшему поводу, а сами желали увидеть Бога, возлюбить Его, насытиться Им, войти в рай, они совершают самые низкие, чудовищные поступки и ужасные грехи.

Бог нас призвал, чтобы сделать богами. А мы должны делать свою работу: с простотой и свободой жить в своем доме; и в подходящий момент Он придет и «обитель у нас сотворит». Предоставим Богу делать с нами то, что Он хочет. Предадим себя в Его руки. Все остальное: спешка, претензии — произрастает из нашей души, больной из-за греха, несчастья, неведения, эгоизма.

Авва Исаия наталкивает нас на мысль о чем-то очень жизненном. Он побуждает нас всякий день иметь перед глазами смерть. Каждый день имейте перед очами смерть и размышляйте о том, как вы выйдете из тела. Наверное, легко было бы сделать себе гроб и размышлять о том, что мы умрем, как делали и делают многие подвижники, среди которых и блаженной памяти отец Тихон, старец отца Паисия.

Легко также помнить о том, что стасидия — это наш гроб, символ воскресения, потому что мы сидим в ней примерно так же, как младенец в утробе матери. Гроб младенца — материнская утроба, из которой он воскресает для новой жизни. То же самое и наша стасидия, так же, как и наша кровать и келья. Все это символы гроба. Если хотите, даже наше тленное тело, которое станет пищей червям, может, несмотря на все зловоние своих страстей, грехов, пожеланий и вожделений, служить превосходным напоминанием о смерти.

Но это все вынужденная память о смерти, она не может быть сильной, тогда как слова аввы Исаии подразумевают, что человек изменяется, имея перед своими глазами смерть. Псалмопевец говорит: «Всегда я видел Господа пред собою», а здесь говорится, что нужно иметь перед своими очами Господа, заботясь о смерти, потому что смерть — это открытие врат. Как в чине освящения храма епископ говорит: «Возьмите врата, князи ваша, и возьмитеся врата вечная» — и открывает дверь, точно так же и смерть открывает врата, то есть вход перед нами в истинную жизнь, в храм Господень. Если мы не так ощущаем смерть, то по крайней мере будем о ней размышлять, пусть она занимает наш ум, и мы будем при этом радоваться.

Но подумайте, часто ли нас интересовало то, как мы умрем, как выйдем из тела? Вопрос этот имеет духовный смысл, который дает необходимое занятие уму и наполняет собой сердце. Можно было бы сказать, что постоянно иметь перед собой час смертный — это значит думать о том, как мы тогда будем трепетать, ужасаться, содрогаться, как будем принимать лекарства, чтобы продлить жизнь хоть на пять минут. Конечно, размышлять об этом полезно, и подвижник всегда это делает. Все святые влагают в наше сердце такие помыслы, но авва Исаия говорит здесь, собственно, не об этом. Его мысль — как в конечном счете вы встретите смерть.

Подвиг для христианина, как говорят святые отцы, — это средство ускорить переход в другую жизнь. Многие умирают от воздержания, от поста, от продолжительной тяжелой работы. Хотя, как показала история человечества, тот, кто ведет суровый образ жизни, живет, чаще всего, дольше людей, которые проводят жизнь расслабленную.