От Калмыцкой степи до Бухары

По мнению Якута, мервские книжные сокровища смело могли поспорить своим значением с любым центром ислама, стоили громаднейших денег. Важное место занимали коллекции рукописей некоего Атика-бен-Абу-Бекра, который начал с роли мелкого торговца на рынке, а сделался одним из вельмож Синджара. Насколько населен быть Мерв той эпохи, показывает число убитых тут при нашествии монголов: по свидетельству восточных историков, жертв насчитывалось до миллиона трехсот тысяч! *[U20] ). Пощадили всего 400 лучших ремесленников и художников, отослан- /152/ ных в Чингизову монгольскую столицу Каракорум (вероятно, близ китайского рубежа, Иркутской губернии или Забайкальской области).

Не взирая на неслыханные бедствия, город, в силу своего географического положения, всегда опять вставал из развалин, но померкнувший блеск уже труднее бывало вернуть, а пожалуй что и вовсе не удавалось.

Мерв делается лакомым куском для Бухары, Хивы *[U21] ) и Персии. Чаще им овладевала последняя, однако борьба эта лишила его жизни. Скоро ли узнается в подробностях прошлое оазиса? Ведь, кроме археологии, есть еще надежда и на литературу в соседних странах, оспаривавших его друг у друга. Она наверно заключают массу малоизвестных любопытнейших данных...

После осмотра гробницы Синджара, между обломками старины мало видишь достопримечательного. Остаются еще две удивительно красивые стены (в них вделаны арки, покрытые изразцами) и подле них две синевато-серого цвета могилы, с сохранившимися арабесками и надписями. Обе хорошо уцелели, именуются ту- /153/ земцами «сахабабуридал» («обезглавленные»), т. е. подразумевается, что тут покоятся мусульманские «святые», пострадавшие за веру. Но когда? по какому поводу? Это все пока ждет выяснения.

Среди безлюдья, вдалеке от железнодорожной станции, выделяется жилье, нечто вроде караван-сарая, места отдохновение для путешественников. Сумрачная постройка, с огородом вблизи, двориком и чем-то отдаленно напоминающим комнаты, затем несколько грязно одетых необщительных туземцев - вот он, пункт, издавна будто бы привлекающий сюда богомольцев. Говорят, в XVI веке его посещали великий правитель Бухары - Абдулла и хивинский хан.

На небольшом возвышении, под крышей, подпираемый столбами, стоит гроб‚ завернутый в ковер. Здесь лежит знаменитый некогда врач хаджа Юсуф Хамадани; здесь же богатый ревнитель Мехмет Хуссейн Херати устроил мечеть.

Возвращаешься на линию, к ожидаемому поезду, - и невеселые мысли роятся в голове. Успеет ли европейское знание вовремя, пока не поздно, осветить касающееся мервских городов? Дело разрушения идет вперед весьма быстрыми шагами. То ищут кладов, то сно- /154 / сят старые сооружение ради материала для новых.

Кое-где выделяются одинокие безвестные могилы каких-то до ныне чтимых народом лиц. Уверяют, будто приношение им, в вид кусочков мрамора или горстей земли, иногда доставляются из Мекки. Отчего бы и нет? Разве расстояние что нибудь значит на «медленном» востоке?

Немного лет назад, когда О’Донован, бравируя смерть, пробрался в Мерв, тут в развалинах главная опасность угрожала от разбойников-туркмен племени Эрзари. В данную минуту отсутствует даже и такая поэтическая подробность. Довольствоваться надо воспоминаниями о том, стараться себя уверить в благотворном влиянии будущего.

Оборачиваешься последний раз на неоглядный хаос башен, рвов‚ стен, куполов и тому подобного: зимний день тускло глядит на жалкую, хотя и величественную картину. Она же слабо белеет в его прокрадывающихся лучах - и мнится, что все окутано снегом, как пеленою забвения.

------

/155/

XVII

В ЧАРДЖУЙ.

Собственно два города, около р. Аму-Дарьи, носят это название. Один, туземный, существует с весьма давних пор‚ второй - русский, только что возник, в шести-семи верстах от первого, быстро растет, обещает стать важным пунктом. Здесь - центр железнодорожной жизни, местопребывание управляющего дорогою генерала Анненкова. *[U22] ) Соответственно с этим главный образованный элемент общества - инженеры, некоторые офицеры, служащие на новой линии, наиболее влиятельные лица из состава местной администрации. Как и везде, на окраине, когда сходятся в сравнительно маленьком кружке люди, сформировавшиеся в столицах или, вообще, под влиянием чего-то высшего, цивилизующего, они сплачиваются теснее, по пальцам могут пересчитать, кто при- /156/ надлежит к их числу и кто нет. Пока второй Чарджуй еще только крепнет, странно было-бы ожидать, что в нем найдется столько развитых, сознательных деятелей, как встречаешь de facto. Тут, без сомнения, прямо или косвенно, сказывается присутствие и влияние строителя дороги, умевшего, мало помалу привлекать в край и группировать вокруг себя некоторых почтенных пионеров мирного русского дела в Средней Азии. Те, кого я подразумеваю, работают упорно, бесшумно; но и их час придет, и их со временем помянут в истории нашего воздействия на природу, промышленность и торговлю Закаспийского востока.

Молодому городу всего три года от роду, а он смело может поспорить, по господствующему в нем оживлению и по своему объему, со многими старыми городами. Широкие улицы тянутся правильными линиями. Строение имеют вполне приличный вид. Движение поездов, присутствие парных извозчичьих колясок, дополняет картину внешнего благоустройства.

Только позднею осенью, когда наступят дожди, образуется страшная грязь. В темноте, при плохом состоянии местного освещение, пешком просто вязнешь. Тогда как нельзя более кстати - недорогие наемные экипажи. /157/

Средоточием общественной жизни на досуге является с одной стороны маленький, незатейливо обставленный клуб, где иногда собираются обедать, петь, танцевать, - с другой стороны вокзал с его порядочным буфетом, суетящейся толпой приезжающих и отъезжающих, свежими новостями, злобой дня.

Теперь далеко не редкость постоянно встретить между путешественниками иностранца. На Западе мода посещать нашу Среднюю Азию. Железная дорога делает подобную экскурсию и быстрой, и поучительной, и приятной. Не мешало-бы и самим русским ближе и значительно основательнее, чем до сих пор, знакомиться с этой необыкновенно важной окраиной.

Когда о ней печатно судят побывшие здесь французы, надо с известною долей осторожности относиться и их восторженным похвалам, в которых бесспорно звучит временное увлечение, ненадежная симпатия. Если немцы отвлеченно говорят о славянском призвании углубляться на Восток и на словах это поощряют, то зачастую нельзя не заподозрить задней мысли: пусть, дескать, опасный сосед политически там запутывается и хоть немного, но верно ослабляет себя. У английских пишу- /158/ щих туристов нет ни того, ни другого свойства. Они вынуждены, ради блага своей родины, ради ее интересов в Индии, высказывать лишь то, что их соотечественникам полезно принимать к сведению и взвешивать. Поэтому очень и очень желательно и нам зорко, и с пониманием дела следить, как развивается у них литература о русской Средней Азии. Эта отрасль литературы вообще начинает везде принимать внушительные размеры. Ценные заметки, брошюры, книги насчитываются уже сотнями. Ощущается положительная потребность разобраться в указываемом материале, не довольствоваться работами исключительно библиографического характера, тщательно оформить их критическим путем.

Сознаюсь, что, по моему, - как ни печально это допустить, - добрая половина всего лучшего, напечатанного о наших новых окраинах, принадлежит перу иностранцев, которые глубже нас интересовались наиболее существенными вопросами: какова туземная культура, _что такое ислам в тамошних краях, чем особенно замечателен духовный строй местной жизни. Именно на это мы пока еще слишком мало обращаем внимание. А без такого знание, что же можно прочно создать, изменяя старое, на /159/ что же можно твердо уповать в настоящем и в будущем?

В Чарджуе мне довелось встретиться и провести несколько дней с путешествующим англичанином, военным инженером майором Уэльсом, тогда занимавшим в Тегеране пост начальника англо-индийской телеграфной линии. Раньше в Узун-Ада я мельком видел Кердзона[U23] , члена парламента, вторично приезжавшего на закаспийскую линию. Оба они -  люди с большим тактом, с определенными взглядами, с несомненным желанием вынести из посещения Средней Азии что-нибудь цельное. Для каждого такого туриста слова «путешествовать здесь» равносильны обязанности наблюдать за всем, по мере возможности, делать сравнение с другими частями Востока, осторожно обобщать, что имеет веское значение во взаимодействии англо-русского влияние на вещи.

Наши политически соперники в этой сфере давно знакомы с Туркестаном, давно стремились завязать с ним торговое значение, настроить туземцев против России. Десятки лет до покорения нами страны, лондонское библейское общество распространяло между ними Священное Писание. Исследователей не пугала смерть, грозившая среди фанатиков-мусульман. Мужество /160/ пускавшихся в путь, с целью послужить родным интересам, поистине удивительно. Уже по одной традиции, ныне сюда наезжающие англичане стараются быть столь же подготовленными для беглого осмотра наших владений, как предшественники оказывались неустрашимыми.

При этом невольно зарождается вопрос, отчего нет таких-же русских путешественников по Индии. Будь они, наверно бы у нас не писалось о ней так много вздора, не лелеялась бы, при всяком удобном случае, мечта победоносно идти на нее.

Впрочем, откуда им и явиться, думающим русским туристам по англо-индийской империи, когда мы себя дома недостаточно изучаем? Чем там может увлечься россиянин, помимо пляски баядерок, фокуса факиров, охоты на зверей?

Глубоко отлично воодушевление сынов Альбиона. В их мировоззрении все, подмечаемое у нас, получает особый смысл, наводит на неожиданные мысли. В голове путешествующего образованного англичанина неотъемлемо живет ясное представление о величии его нации, об ее почти повсеместном могуществе, где бы она ни пускала корней. Каждый много видел, много /161/ объездил, много знает, раньше, чем направляется в Россию. Ни Кэрдзон, ни Уэльс не подозревали, столкнувшись со мною, что меня практически интересует социально-политическая роль ламаизма в Тибете, Монголии, бурятских степях. Но они оба заговорили об этом, между прочим, как-то само собою, как о вопросе на очереди, как о таком предмете, о котором странно не иметь понятия. А, спрашивается, сколько лиц, даже в наших правящих сферах, не упоминая об интеллигенции, хоть что-нибудь могут изречь на эту весьма любопытную и важную тему?

Во время беседы с упомянутыми англичанами, я убедился, что они вполне рисуют себе русское положение в Центральной Азии. С другой стороны передо мною возникала картина великобританского наступления туда же, во всеоружии долголетнего опыта, подчинения ее себе экономически, воздействия на Китай, чтобы сплотиться против общего врага. Что противопоставится нами подобной молчаливой коалиции?

Меня занимала мысль, видя, как мы встречаем иностранцев у себя здесь, насколько разнился бы прием ими нас в Индии, если бы кто решился туда ехать отчасти с научными, отчасти с публицистическими целями. Наверно /162/ за таким субъектом учредился бы самый тщательный надзор. С точки зрения вежливости и доступности власти, конечно, держали бы себя безукоризненно, но дальше... Это, повторяю, еще вопрос. Мы действуем наоборот. Прежде всего въезд в наши средне-азиатские владения для англичанина затруднен. Надо хлопотать в Петербурге. Но раз, что он очутится на месте, разумного контроля нет. Оговариваюсь, на примере: майор Уэльс, в высшей степени обаятельный и умный человек, по специальности военный инженер, знаток Востока, владеющий персидским языком *[U24] ), везде и в Самарканде, и в Бухаре свободно гулял по базарам, входил в общение с туземцами, толковал с ними, за всем мог беспрепятственно наблюдать, даже чисто случайно узнавать многое, что нам и принципиально, и ради стратегических соображений надлежало бы держать в тайне. Нормально ли подобное отношение? К чему этот secret de polichinelle?

После прибытия Уэльса в Чарджуй, один небольшой кружок пригласил его на вечер с /163/ цыганским пением. Дело в том, что сюда прибыла партия каких-то странного типа людей, по ремеслу лудильщиков, выдававших себя за сербов. В конце концов они оказались цыганами, да еще имеющими родство на Черной речке.

Среди двора зажгли костер. «Смесь одежд и лиц» ярко выделялась при багровом освещении. Били в бубен, хлопали в ладоши. Сладостно-заунывные звуки дрожали и замирали в ночном воздухе. У одной цыганки ребенок спал на руках. Толстый, сумрачный Zigeuner-baron с платьем, увешанным серебряными украшениями, облокотясь на посох, стоял возле живописной группы поющих. Сын нашего знаменитого виртуоза и композитора Р. мастерски владел гитарою. Что-то чарующее оставалось в сердце после каждого напева. Стаканы с вином ходили кругом. Англичанин был в восторге от вечеринки.

-------

/164/

XVIII

ПЕРЕД СМЕРТНЫМ ПРИГОВОРОМ.

Сегодня памятный для меня день. В течение шести часов в Чарджуе разбиралось военным судом дело об одном убийстве. В результате ожидалась казнь через повешение. Впечатление, оставшееся от зрелища - как доискивались истины, надолго неизгладимо.

Еще с утра любопытные стали собираться к дому, где должны были заседать судьи (у церковной площади, между железной дорогой и базаром). Священнодействовать готовились в небольшой сравнительно зале или, точнее сказать, неотделанной комнате с несколькими столами, скамьями и стульями. Обвиняемыми являлись лезгины, будто бы прикончившие ночью еврея-приказчика в одной лавке, где продавались часы, золотые и серебряные вещи. Тут, в новом край, на разбой приходилось смотреть /165/ с крайнею строгостью, пытаясь обуздывать страшными мерами дурные наклонности нахлынувшей сюда разношерстной толпы. Искатели приключений, всякого вида и оттенков, пришли и приходят в Закаспийскую область, а затем и дальше, с целями наживы. Большинство имеет самое туманное прошлое. Много таких элементов поставляет Кавказ, при чем особенно нежелательным элементом представляются армяне. Но они, кажется, редко попадаются в чем-нибудь важном, редко платятся за тяжкие проступки.

На этот раз судятся мусульмане, народ еще не старый, крепкий, с выразительно-дикими лицами. Дело, в сущности, темное, запутанное. Кто убил? Кто укрывал и сбывал с рук украденное? Вопросы, пожалуй, до сих пор открыты, хотя и произнесен окончательный приговор. Преступление совершено незаметным образом. Криков жертвы не слышали. В борьбе с нею видимо принимало участие не меньше двух человек. Присутствие их в лавке не удостоверено, однако, ничьим ясным показанием. Неизвестно, когда и как злоумышленники могли туда проникнуть. Подозрение, кроме лезгин, одно время падали на следующих /166/ лиц: ночных базарных караульщиков, вольнонаемных бухарцев, и армян, помещавшихся рядом с убитым. Первые скрылись и не найдены до сих пор. Эти же сказали, что кутили всю ночь, ничего не слышали, ничего не знают. Затем и они покинули Чарджуй.

Конечно, нет основания утверждать, будто именно кто-нибудь из них виновен, но достоин внимание факт, что их не видно на суде. Дело слишком важно, чтобы не взвесить каждую относящуюся к нему подробность. Разве мыслимо признать исключительно трех лезгин центральными фигурами загадочного процесса?

Свидетелей - целая длинная вереница. Чем больше говорится о преступлении, тем нагляднее трудность определения, кто его совершил. Или надо сознаться, что человеческое правосудие бессильно здесь в уверенности карать, или приговаривать не подымавшего, быть может, руку на умерщвленного еврея. Главная и, тем не менее, весьма сомнительная улика - слова некоторых присутствующих кавказцев, будто подсудимый Махрам-Али проболтался сам кому-то (но кому?) о своей прикосновенности к злодеянию. Показаны отбираются переводчиком и, Бог весть, как передаются. /167/ Обвиняемые тоже бессловесны, тоже объясняются через третье лицо‚ - особенно заподозренный лезгин‚ - двадцатипятилетний, крайне типичный бородач, бродяга, беглый. Невольно является вопрос: не выдают ли его нам соотечественники, чтобы самим выпутаться? Дескать, все равно, он отчасти - вне закона: пусть лучше пострадает один, почти бесправный человек, нежели люди, рассчитывающие на что-либо в будущем. Мне лично так и сдается, будто настоящие убийцы-- или в числе свидетелей, или стоят в наполняющей комнату толпе.

Речь прокурора бесцветна и бессодержательна. Защитник, в свою очередь, говорит без того одушевления, которое может коснуться сердца имеющих произнести приговор. Хотя суд и военный, но обильные словоизлияние слишком отзываются гражданским духом, не гармонируют с характером его обычных суровых решений. Общие фразы о том и сем как-то не вяжутся с речами, где ставится вопрос о жизни или смерти. К счастью, отсутствует стадо баранов, именуемых присяжными. Иначе это бы просто обращалось в комедию. Зрителей собирается чересчур уж значи- /168/ тельное количество. Женский элемент, с его тупым любопытством, просто отвратителен. Жара, теснота, томление, нетерпеливое позвякивание арестантских цепей. Я сижу непосредственно за спиной обвиняемых. У двоих апатичное выражение. Их, впрочем, судят лишь за укрывательство похищенных в лавке вещей. Махрам-Али страшно волнуется. Черты поражают судорожной подвижностью. Он точно видит приближение «непрошеной гостьи», которую заклинает поэт:

   «Я жить хочу! Оставь мне здешний свет»!

Трудно себе представить больше страдание и отчаяние на лице, чем у этого несчастного лезгина. Наконец суд удаляется в особую комнату для совещания. Наступает долгое, ужасное ожидание. В толпе говор, и смех, и равнодушие, в груди троих измученных мусульман - глубоко потрясающая драма.

Писатели, возмущавшиеся картиною смертной казни, по-моему, напрасно выбирали темой негодования - именно этот момент. Есть другой, неизмеримо худший: минута перед приговором. Когда все бесповоротно решено, о чем тут философствовать, о чем скорбеть? Возникают мысли более печальные, если призадуматься над чувствами тех, кто ждет приговора и кто его /169/ подписывает. Тут с обеих сторон - что-то зверское, что-то невыразимо жестокое. Ненависть и беспощадность словно сливаются воедино. Настроение передается зрителям. Опасающийся нервного расстройства едва ли пойдет смотреть во второй раз на подобную картину. Это уж дело дам. Потом, в день смерти Махрам-Али, они сбежались полюбоваться содроганиями висельника. Хорошо еще, что тактичный воинский начальник Чарджуя распорядился удалить их своевременно.

В сущности, я сильно сомневаюсь в полезности такого рода казней, здесь, на окраине, где ни туземцев, ни кавказцев - ничем не удивишь. Ссылка им куда страшнее. Опрашивается‚ зачем христианской державе карать таким путем, на глазах у иноверцев, которые в этом усматривают лишь отражение бесчеловечной деятельности собственных эмиров? Даже бухарца нанимают за палача.

Параллельно с тем, мы иногда оказываемся милосердными. Тогда же в Асхабаде случилось возмутительное происшествие, довольно благополучно окончившееся для виновных. Им грозила суровая и быстрая расправа; однако, гуманность одержала верх. Дело вот в чем. В главном городе Закаспийской области теперь масса /170/ персиан . Они свободно и важно разгуливают между туркменами, точно забыв, что их пускали сюда недавно не иначе, как с веревками на шее, в качестве рабов. К числу льгот, данных властями, относится позволение всенародно предаваться неистовствам в память мученической кончины Гассана и Гуссейна, сыновей Али, зятя Магомета, святыни шиитов. Это напрасно разрешено, потому, во-первых, что нет надобности обращать внимание нового русского города на далеко не привлекательные сцены шиитского беснованья (пусть делают, что хотят‚ у себя дома, за оградами!); а во-вторых, нельзя этим смущать и раздражать туземцев-суннитов на их же родной территории. И то и другое неосторожно. Впрочем, сама действительность свидетельствует о том же. В прошлом году, когда шииты двигались по Асхабаду, вопя и нанося себе раны во имя своих духовных вождей, - на дороге попался персианин, приверженец секты Баба, гонимой правительством шаха за протест против господствующего правоверного учения. Несколько таких безобидных бабидов, по убеждениям близких к христианству, поселилось в наших пределах.

Изуверы заметили сектанта, тут же изрубили и затем, ликуя, облизывая кинжалы, с /171/ которых капала «нечестивая» кровь, отправились в полицию сказать о случившемся.

На суде убийцы с гордостью говорили о своем подвиге, прибавляя, что подобная участь ожидает всякого, кто не разделяет их взглядов, будь это даже отец, мать... Фанатиков сначала приговорили к смерти, потом к ссылке в Сибирь. Могут ли бабиды без опасения приходить в Асхабад? Не вздумают ли шииты тронуть другой раз русского или туркмена? Ведь тут не знаешь, где грань религиозной вражды...

Так как уже речь зашла о казнях, о смерти вообще и в частности, не могу не припомнить одного факта, врезавшегося мне в память на пути от Узун-Ада в Самарканд. Ехала громадная толпа богомольцев из Мекки. Один бедняк, видимо совсем ослабевший, благодаря дурному питанию и болезненности, заметил, что у него начинают чернеть ноги. Товарищи преспокойно решили бросить несчастного, хотя ему, вероятно оставалось всего дня два-три до дому.

Покинутый хаджи сел около железнодорожной станции, на припеке, окруженный любопытными ребятишками. Обнаженная до колена оконечность представляла приманку для множества /172/ мух. Он изредка сгонял их, медленно и почти нехотя. Признанный и нему врач нашел, что противодействовать гангрене поздно. Оставалось послать за носилками и снести больного в барак. Выражение лица у злополучного богомольца нисколько не выдавало, что происходило в душе при расставании с телом. Мне доводилось видеть умирающих в менее тяжелой обстановке, но такого невозмутимого состояния духа я еще до сих пор никогда и ни не встречал.

Когда он устремлял вперед потускнелый взор‚ так и хотелось спросить: что он видит в предсмертной агонии, что ему рисуется в неведомой и непонятной для нас дали? Не Медина ли вставала перед ним?.. Цепь гор. Великолепные сады. Громадный шар и полумесяц из золота горят над свинцовым куполом. Под ним покоится «пророк». Рядом лежат два первые халифа. Богато задрапированные катафалки едва видны в комнате, сбитой черным. Вокруг – мечеть. Роскошные ковры тянутся по мраморному полу. Надписи по сторонам. Пестрые столбы (иные с изображением деревьев и цветов). Таинственный свет, струящийся от лампад... Вот -  двор центрального мекканского святилища, с /173/ красивыми вратами, сотнями порфирных и гранитных колонн, множеством маленьких куполов, с минаретами. Певучие голоса муэдзинов призывают к поздней молитве. Нигде не услышишь таких сладостных звуков. Как они однако отличны от того, чему приходится» внимать у подножия соседней с городом священной горы Арафат! Все хаджи, затаив дыхание, ожидают, что скажет проповедник. На белой, разукрашенной верблюдице, с вершины холма, неподвижный старец под с белым покрывалом, с длинной палкой в деснице, выделяется между неисчислимыми толпами верующих. Около негры держать сребротканые зеленые знамена старшего из местных потомков Магомета. При каждом слове люди бьют себя в грудь, громко плачут, падают ниц, все более и более погружаются в напряженно-восторженное состояние... Умирающий в Закаспийском крае хаджи чувствует свою связь с ними.

-------

/174/