От Калмыцкой степи до Бухары

XIX

НА ГРАНИ БУХАРСКИХ ВЛАДЕНИЙ.

Кроме представлений заезжего цирка и странствующей драматической труппы, кроме собраний в клубе, чарджуйская жизнь ничем не возбуждается к веселью. Оживления здесь вообще мало. Изредка бухарские власти смежного одноименного города устраивают для народа любимую туземную потеху, так называемую «байгу». Слово это у кочевников (в киргизских степях), собственно, значит – «скачка на приз»; устраивается она, чаще всего, при состязаниях на поминах или на свадьбах и т. п. Там на лучших лошадей садят мальчуганов, и кони с поражающей быстротой пробегают от тридцати до сорока верст. Иной раз просто красивая девушка скачет впереди молодежи. Каждый из тех, кто гонится, старается настичь наездницу ради поцелуя. Она жестоко отбивается /175/ плетью. В том и другом случае есть что-то поэтическое, требуется известного рода выносливость, удаль. Здесь, в оседлых частях Средней Азии, ничего подобного нет. Последнее явление даже безусловно немыслимо, в виду замкнутого положения, в которое поставлена мусульманская женщина. Местная байга, если присмотреться и вдуматься, не только не может тешить‚ но должна в конце концов производить отвратительное впечатление. Вот в чем она заключается.

Перед большой палаткой, на каком-нибудь маленьком пригорке, среди равнины, днем, при ясной погоде, съезжаются: чарджуйский бек (губернатор с обширными полномочиями), его свита и наш военно-чиновный мир. Мундиры, сюртуки, пестроцветные халаты скучиваются, смешиваются. Поодаль видны экипажи, казаки, солдаты, рабочий и торговый люд.

Громадная конная толпа туземцев, в самой разнообразной и пестрой одежде, нетерпеливо топчется пред очами своего начальства, ожидая, когда начнется забава. Наконец она начинается. Под ноги тесно съехавшимся лошадям бросается только-что зарезанный молодой козел черного цвета. Резкие крики глухо вырываются из груди всадников. Содроганье пробегает /176/ между ними. Все стараются надвинуться на место, где упало животное, пригибаются к земле, понукают коней, как бы для оказания помощи хозяевам. Упорная борьба. длится иногда несколько томительных минут. Собственно, ничего не видишь, ничего не понимаешь в этом медленно развертывающемся смятении. Но вдруг картина меняется. Кто-нибудь ловко и сильно схватил добычу, пробивает себе дорогу между ` наездниками и, если лошадь его понятлива, резва, то далеко выносится за черту предыдущего состязания. Противники гонятся, отстают, настигают, широкою лентою тянутся то здесь, то там позади счастливца. Козел часто переходит из рук в руки. Венец искусства заключается в том‚ чтобы стремительно кидаться по сторонам‚ так сказать, перелетая с места на место, измучить соперников и сбить их с толку, первому прискакать в бековскому шатру и швырнуть к его подножию мертвое животное. Добыче случается быть истерзанной на куски. Кому достается нога, кому голова. За одним «козлодранием» следует второе, третье и т. д. Любители-туземцы ожесточаются, забывают, где они и что они, ежеминутно грозят повалить палатку с начальством. Но она бдительно охраняется ярко разодетыми бухарцами (из свиты /177/ губернатора), которые большими, увесистыми палками отсыпают удары, по чему попало, направо и налево, по людям и коням. Зрителям положительно должно надоедать нелепое времяпровождение туземцев. На потеху можно смотреть с любопытством при ее начале, но они, видимо, игры не знают. «Лошадей калечат‚ больше ничего», выражается про них один здешний полковник - киргизский султан Букеевской орды. Лучшее изображение «байги» я встретил в красивом издании Мозера – «A travers l’Asie centrale».

Желая иметь некоторое представление о старом Чарджуе, я отправился туда. Он расположен верстах в десяти от нового, на левом же берегу Аму-Дарьи, хотя слегка в стороне от нее - из опасения наводнений - а также южнее железной дороги, пересекающей оазис. И то уж вся местная жизнь, с внешней точки зрения, слишком быстро теряет свой среднеазиатский отпечаток былого обособления, замкнутости! Русский город в течение целого дня полон туземцев, да и мы свободно гуляем по бухарскому.

Какова его древность? чем он замечателен? Пока я располагаю скудными сведениями. В этой полосе с очень давних пор известен  /178/ центр, не лишенный как торгового, так и стратегического значения. В давние времена он именовался Амуйе, или Амулие, Амоль, отчего, будто бы, произошло название протекающей около реки. В X столетии нашей эры, когда в Бухаре правил могущественный Измаил (из иранского дома Саманидов), в числе владений его упоминается вышеозначенный город. У последнего еще перед чем появлялся знаменитый арабский полководец Кутейба, затем проходили в XIII веке монгольские воители. Позже начинает слышаться теперешнее наименование. После укоренения узбеков в Западном Туркестане и при стремлениях с их стороны досадить ненавистным иранцам-иноверцам, Чарджуй всегда оказывается на пути следование войск, нападавших на Персию. Не даром Надир-Шах, усилившись, нашел зачем нужным временно отнять у Бухарцев, в 1740 г.‚ этот пункт, где, благодаря слегка ослабленному течению и меньшему разливу, издревле существовала сравнительно хорошая переправа через Аму-Дарью. Утверждалось, что именно тут переправился Александр Македонский. По крайней мере, на это как бы указывает присутствие остроконечных холмов, которых в другом месте нет у реки, а по словам истории, /179/ великий завоеватель, прибыв к ней, именно на таких-то возвышенностях велел разводить костры, чтобы растянувшееся по пескам истомленное войско шло на огни, догоняло полководца.

С конца прошлого столетия, когда погиб последний персидский город Мерв и пустыня шире прежнего раздвинула свои жадные пределы между культурными центрами, это отразилось и на Чарджуе. Он стал передовым укреплением, куда посылались чем-нибудь провинившиеся подданные эмира, с целью следить за разбойниками-туркменами и, по возможности, отражать набеги. Так оно простояло до пятидесятых годов, после чего местечко начало снова развиваться. Владыка края, Модзаффарэддин, стал заботиться об ирригации. Но окрестности вовсе не представлялись безопасными. (Хищники иногда даже грабили на базаре). Еще сравнительно недавно бухарские власти не решались отпускать дальше в степь иностранных путешественником, проникавших сюда через Ташкент и Самарканд, и вдруг, теперь, из мертвых и страшных пустырей преблагополучно выходить с громом и свистом чертова повозка «шайтан-арба» пожирающая пространство, где недавно прекращалась куль- /180/ турная жизнь. Есть о чем призадуматься, чему подивиться!

Итак, я еду в туземный Чарджуй. Говорят, что если его увидишь, прочие города ханства, в общем, уже ничуть не покажутся оригинальными, достойными осмотра. Правда, там за то везде древностей много, - мусульманских святынь, вековых замечательных сооружений. Однако внешность улиц и базаров, вид толпы - до нельзя одинаковы и скоро перестают привлекать внимание. Впрочем, Восток, должно быть, обладает повсеместно такими свойствами. Ждешь чего-то особенного, вглядываешься и разочаровываешься. Оболочка слишком монотонна, пожалуй, даже бесцветна. Все сосредоточено во внутреннем, весьма сложном мире религиозно-философских помыслов и соответствующих чувств и грез. Пока не войдешь в него, не коснешься самой сущности обступающих явлений, - они как бы лишены интереса, утомляют, надоедают, почти что внушают отвращение. Я это испытывал неоднократно.

Например, несколько лет тому назад я ездил по бурятским кочевьям и дацанам (буддийским религиозным центрам), побывал в духовно с ними однородной Монголии и в Китае. Лишь только доводилось очутиться среди /181/ чуждой обстановки, действительность представлялась до нельзя жалкой, несимпатичной, тягостной. И подобное настроение продолжалось до ближайшего ознакомления с ее психическими особенностями, с тем, что ее животворило, с принципами этой жизни. Тогда взгляд на все кругом радикально изменялся, светлел, роднил с последнею. Под грубыми формами степного быта чуялось окрыляющее веяние чего-то высшего, возносящего над землей. Глубокое человеколюбие, вообще любовь ко всякого рода тварям, стремление уврачевывать недуги ума и сердца, порыв в небеса, - все это наблюдалось в восточносибирской и еще более отдаленной глуши - и в дымных грязных юртах, и около таинственных кумирен. Заветы Будды видимо пустили корни в населении. Но для того, чтобы это видеть, требовалось беспристрастное отношение к иноверцам-полудикарям, требовалось желание читать их в душе.

Когда я, за городом Калганом, на пути от Кяхты в Пекин, миновал поразительно красивые дикие ущелья, где сереют грандиозные очертание великой китайской стены - странное, радостное сознание, что я, наконец, въехал в самобытнейшее из государств‚ довольно скоро /182/ сменилось иным: какою-то вялостью, усталостью мысли, пресыщением, брезгливостью.

Извне вся эта китайщина стала сразу до такой степени знакома и противна, что и выразить трудно. Теперь же я искренно и твердо убежден в важности разностороннего изучения той почти незыблемой культуры, которая выработана Небесною империей и от которой народам запада не мешало бы очень многое разумно позаимствовать. Ее строй во всяком случае не ниже нашего полного неустроя.

Бухарский Чарджуй имеет характерную внешность. Узкие улицы извиваются между невзрачными серыми одноэтажными постройками, лишенными окон снаружи. Полутемные, крытые (от солнца и непогоды) базары, доступные не только людям, но и вьючным животным (до верблюдов включительно); пестрый, убогий с виду товар, без подбора наваленный на полу и на полках; апатичные продавцы, или сидящие‚ поджав ноги, у своего имущества, или же что-нибудь выделывающие, смотря по ремеслу, коим каждый занимается; суетливая толпа, верхом и пешком двигающаяся по рядам лавок‚- это быстро может примелькаться, почудиться давно известным.

По временам, заупрямившийся ослик, на ко- /183/ тором, к слову сказать, путешествует зараз человека по два, - загородит дорогу, мешает вьюкам проталкиваться дальше среди многолюдья, никакими побоями не побуждается к уступчивости. Тогда все вокруг озвучивается, кричит. В Бухаре, где скопляется гораздо больше базарных посетителей, подобная задержка является еще сложнее и хуже, пока длинноухого бунтовщика не схватят наконец за хвост и одну из задних ног, не оттащат насильно в сторону. И вот опять кровообращение восстановляется.

Чарджуйский кремль (арк, урда) высится на пригорке, с довольно крутым подъемом; он удачно изображен в некоторых сочинениях о нашей Средней Азии и действительно красив. Перед тем, как идти наверх в ворота, с двумя башнями по бокам (за стены крепости, в жилище бека), озираешься и видишь себя среди сравнительно просторного двора, где стоит горсть бухарских солдат. Еще недавно, в момент приезда чужестранцев с визитом к губернатору, представители местного войска сбирались на показ в значительном количестве. Теперь такой парад, справедливо, почитается излишним. Прежде гостей встречали заботливо и торжественно, богато дарили, /184/ угощали, мучили туземным этикетом. В наши дни это отходит в область книжных описаний. Бека предупреждают, правда, заранее, кто его намеревается посетить, но посещение не сопряжено с особыми церемониями, не требует подарков, вообще - крайне просто.

В упомянутом дворе, бывший здесь недавно французский офицер, граф Шолэ, осматривал под навесом бухарских пушки и насмешливо определил, будто они совершенно похожи на те, из которых стреляли англичане в битве при Креси, т. е. в 1346 г. Если бы эмир о том знал, он едва ли нашел бы лестным подобное сравнение.

Гостей бека ожидает у входа в арк бухарский чиновник с посохом *[U25] ) жмет им руки и ведет к правителю. Группы служащих стоят вдоль дороги, пока туда взбираешься, во внутренней ограде главного дома. Туземный губернатор принимает в незатейливой полуевропейской обстановке, с обыкновенными, недорогими коврами, немногими креслами и стульями, в двух комнатах, из ко- /185/ торых в одной здоровается с приезжими; в другой накрыт достархан (собственно «скатерть» или, по-здешнему, «угощение», притом далеко не отличающееся изысканностью и обилием яств и лакомств). Тут, за столом у чарджуйского бека (сюда же назначаются лица весьма знатные или с большими связями: в былое время сын самого эмира, потом внуки важнейшего сановника), подается лишь малая доля всей той снеди, о которой недавно еще говорилось путешествовавшими по Бухаре. Им предлагались обсахаренные орехи, фисташки. миндаль, изюм, сладкое тесто, сбитые сливки с яичными белками, лимонное варенье, русские конфеты, виноград, дыни, арбузы; затем, - так сказать, на обед - приносилась масса блюд: жареные куры с луком, пельмени, шурпа (суп из рису и моркови), шир-брюнч (густая молочная каша), на всякие лады приготовленные баранина, куропатки, фазаны, кумыс, чай, и т. д. и т. д. Хотя, конечно, немыслимо попробовать даже половины подобного угощение, да оно и вряд ли бывает аппетитно подано; но для знакомства с некоторыми чертами туземного быта, это представляет бесспорный интерес.

Нынешний правитель (полосы левого берега /186/ Аму-Дарьи) - высокий юноша с бледной, красивой, слегка изможденной физиономией, с ничего не выражающими глазами. Его дед - родом персиянин, раб - по освобождении добился первенствующего положения в ханстве и столь же высоко вознес свое потомство. Описываемый бек, по видимому, ничем не замечателен. Речи его бессодержательны. Он, кажется, тяготится присутствием чужеземных посетителей. Между тем, именно здесь, в Чарджуе, пора к ним вполне попривыкнуть, уметь с наши побеседовать, извлечь из радушного общение с ними что-нибудь полезное и для себя, и для своей страны.

-------

/187/

XX

АМУ-ДАРЬЯ.

Великая река! С какими странными чувствами приближаешься к твоим далеко не живописным берегам! С древнейших времен ты привлекала взоры историков, географов, завоевателей, купцов. Что-то таинственное, исполненное обаяния, связано было с твоими названиями для воображения европейца. И вдруг, та почти недоступная даль, в которой катились твои волны, становится легко достижимой, оглашается свистками паровозов и пароходов, скоро, пожалуй, сделается целью увеселительных прогулок, вроде Рейна, Дуная, Волги. «Одно из чудес цивилизации XIX века» - скажут его поклонники. Я думаю, что явление это имеет и другой, более сокровенный смысл: теснее закрепляются связи России со Средней Азией, стоившей нам стольких денег и крови. /188/ Если бы мы не стали твердой ногой тут‚ на старозаветном естественном рубеже Ирана и Турана, наше положение могло бы еще считаться шатким, неопределенным. Теперь же, вместе с подчинением себе широко раскинувшейся реки, мы сразу доказали свое умение пользоваться благами новейшей культуры во имя высших идей, в качестве арийцев идти к осуществлению задач будущего, проявлять творческие способности там, где до того замечался застой, преждевременное одряхление, первобытный порядок вещей. В отношении Запада, вообще русские во многом отстали, медлительнее развивают свои силы, не всегда стоят на высоте векового исторического призвания. Здесь, на Закаспийском востоке, ныне наблюдается обратное явление: гордые мечты соответствуют переживаемой действительностью. Англичане, французы, немцы и т. д. удивляются нашей разумной и упорной энергии. Литература о новосозданной железной дороге растет с каждым днем. Нечего и говорить, что смелый строитель положительно является центральной фигурой яркой картины, занимающей европейцев.

Если только немного удалиться от его скромного уютного жилища в русском Чарджуе, подходишь к мосту (длиннейшему в мире), /189/ перекинутому через рукава Аму-Дарьи. Вот ее пологие берега, отвесно срезанные быстрым течением. Вода мутная, коричнево-шоколадного цвета, благодаря обильной примеси минеральных частиц и органических веществ. Оттого-то орошаемые ею земли искони славятся необычайным плодородием. Оно обусловлено плодоносными остатками (лессом, желтоземом) приносимым рекою (а, впрочем‚ также и знойными вихрями) со склонов самых исполинских гор нашей планеты, по составу однородным с тем, что исследовался в Китае знаменитым фон Рихтхофеном. Там, именно в виду этой особенности, мыслима интенсивная земледельческая культура, почти беспримерная населенность.

Наш среднеазиатский Нил (если позволительно так выражаться об Аму, не слишком буквально применяя образ благословенного кормильца страны фараонов) издревле почитался туземцами за нечто выдающееся по значению. Она, будто бы, струится из рая. На ней, по преданию, встретились после грехопадения и разлуки Адам и Ева. Тут, может статься, зародились некоторые основы оседлой жизни. Наши доисторические предки-арийцы в своих гимнах называли эту реку (так же, как и /190/  Сыр-Дарью) Раза, или Аранг, Арг, Арванд («быстрый»), или Вакшу, Ямбунади *[U26] )‚ Вэхруд, иногда же Икшу («сахарный тростник»), за сладкий вкус воды. Не Аму ли подразумевал Геродот под своим Араксом? В эллинскую эпоху определилось слово Оксос. На известной каталанской карте 1375 г.‚ сделанной для Карла V Французского, отмечен исполинский Огус, на португальской 1501 - 1504 года - Оксия. Теперешнее наименование довольно темного происхождение (от слова дарья - река и Аму, так будто бы величался важный средневековый город‚ на месте Чарджуя). Очевидно, последнее предположение еще спорно. Мусульманские писатели называли Оксус Джэйхуном, испанский посол к Тамерлану Клавихо, непонятно почему, прилагает и реке название Виадмэ.

Англичане давно уже интересовались ею. Поэт Мур говорит о ней в «Лалла Рукх». В царствование Иоанна Грозного, через западную Дарью переправлялся Дженкинсон, едучи из московского государства в Бухару, чтобы способствовать возобновление торговых сноше- /191/ ний Европы с крайним востоком сквозь Среднюю Азию. Моряк Вуд, в 30-х годах нынешнего столетия, занялся истоками Аму. С тех пор, особенно благодаря нашим успехам в Туркестане, - река достаточно хорошо известна, начиная от низовьев. Сравнительно недавно еще выражались сомнения относительно ее судоходности на очень значительном протяжении. Необычайно скоро образующиеся и снова исчезающие отмели могли, будто бы, затруднять всякое правильное движение по своевольной, стремительной Аму. Между тем, по Страбону, она вполне служила для сплава индийских товаров в Каспийское море, так как (если доверять туманным показаниям древних) вливалась туда. Наш почтенный ученый Ханыков в «Описании Бухарского ханства», изданном в 1843 г., прозорливо высказал: «Река судоходна более чем на 1100 верст, представляет важную коммерческую дорогу, нередко протекая обработанными и заведенными местностями, соединяясь через Арал и Сыр-Дарью с туркестанскими базарами. Удобства эти остаются без пользы - вероятно дотоле, пока какая-нибудь европейская держава не привьет силой туземцам побольше деятельности и догадливости». Предсказание исполняется. В конце июня /192/ 1890 года от Чарджуя пошел в Казалинск пассажирский пароход. Это - факт в высшей степени знаменательный, но пропущенный печатью без внимания. Он гораздо осязательнее гадательных выгод, которые бы могли получится от искусственного поворота Аму в Каспийское море. Теперь, - когда оттуда проложена вглубь страны железная дорога, - проект является уже мало своевременным. Стоит ли затрачивать десятки миллионов на дело, которое, пожалуй, не даст и половины ожидаемых положительных результатов? Местный инженер Н. И. Толпыго, в одной статье о наших экономических задачах, напечатанной в «Русском Вестнике» 1888 г., затронув этот вопрос, разумно замечает: «Для чего непременно плавать по воде там‚ где ее нет, когда с не меньшим удобством можно ездить по суше?» Дальше он шаг за шагом разбивает чересчур пылкие доводы тех лиц, которые хотят, во что бы то ни стало, доказать, будто Аму прежде неоднократно впадала в Каспий, следовательно способна пробиться туда и теперь, если ей окажет помощь человеческое искусство.

Во-первых, едва ли легко с незыблемой уверенностью предположить: да, великая река когда-то протекала далеко на запад. Во-вто- /193/ рых, допустив даже это, невольно спрашиваешь: разве тогда яснее становится возможность воссоздать утраченную связь между двумя столь отдаленными водными путями? Конечно, нет. До сих пор еще очень и очень спорно, каким успехом сопровождались бы дорогие и опасные (для благополучия Хивы) попытки переменить течение ее кормильца.

Недавно газеты опять заговорили об этом проекте, в виду гипотезы полковника П. Ф. Семенова, воспользоваться, с указанной целью, так называемым чарджуйским сухим руслом, вполне почти исследованным (на протяжении более 400 верст). Оно состоит из ряда шор (озероподобных, глубоких и продолговатых впадин), которые ограждены с северной стороны длинной вереницей крутых обрывов, а с южной - песками. Берег Аму, где ее пересекает железная дорога, на 107 саж. выше уровня Каспийского моря. Если бы река к нему снова устремилась, то при значительном уклоне могла бы расчистить себе ложе. Во всяком случае, тут речь идет о том, на что решаться в неблизком будущем. Пока довольно работы предстоит Анненковскому сооружению. Оно оправдывает возлагаемые на него надежды - и за то надо благодарить Бога, /194/ ибо сравнительно немного лет назад считалось безумием помышлять здесь о рельсовом пути.

Не мешает, впрочем, добавить, что вдоль предполагаемого древнего русла встречается пресная вода в колодцах, на дне тянущихся цепью разнообразных по величине котловин стелется шелковистый песок (вроде аму-дарьинского), они же окаймлены зарослями, растущими только у рек или несоленых водоемов.

Туземцы сами хорошо не знают‚ каково было направление могучей реки встарь. Пожалуй, она действительно одним левым рукавом струилась через Туркмению, а другим поила Арал. Но ведь надо еще выяснить, когда именно он образовался в отдельное море.

По новейшей теории санскритолога Брунхофера (на основании Риг-Веды), нынешняя Закаспийская область была населена арийскими и скифскими племенами, двинувшимися затем на Индию. По Аму производилась обширная торговля востока с западом, начинала развиваться браминская культура, раскидывались роскошные пастбища, не ощущалось недостатка в воде. Если такое положение вещей продолжилось и после, - то край наверное пестрел народами, изо- /195/ биловал оседлыми пунктами. Понемногу должно выясниться археологами, насколько такое предположение вероятно. Пока же остается утешать себя мыслью, что он в древности являлся одним из важнейших на всем земном шаре, - и это Россия, а не какая-нибудь иная держава, призвана воззвать его к новой светозарной жизни. Аму-дарьинский мост образно может пониматься как сооружение, долженствующее служить звеном между пройденной нами с величайшими затруднениями пустыней и сравнительно благодатной полосой Туркестана.

Итак, вот он в нескольких шагах от меня - этот исполин, соединяющий далеко расходящиеся побережья. Переезд через него тихим ходом, в виду предосторожности, занимает около получаса, что уже дает достаточное представление о длине, равняющейся почти двум с половиной верстам над водой, не считая протяжение по островам. Нельзя не сказать подробнее о возникновении этой замечательной части рельсового пути.

Когда, в конце ноября 1886 г.‚ последний дошел до Чарджуя, надо было заботиться о переправе привозимого с моря материала для самаркандского участка. Предлагалось с этой /196/ целью пользоваться паровым паромом, или построить фундаментальный мост (железный, на каменных сваях), стоимостью во много миллионов. Вамбери, удивленно следивший за нашими успехами в Средней Азии, в февральской книжке «Fortnightly Review» 1887 г.‚ выразил сомнение в том, чтобы на это пожертвовалась масса денег и времени. Генерал Анненков посмотрел иначе. Несмотря на малую сумму (около 300000 руб. *[U27] ), ассигнованную на перевозку материала через реку, строитель, удовольствовавшись ею, велел приступить к сооружению деревянного моста на тысячах свай, с пролетами **[U28] ). Отдельные его части связаны земляными дамбами (так как он перекинут через главный рукав и еще побочные, омывающие острова). Работа эта кипела с лихорадочной быстротою. Общий подъем духа был чрезвычайно силен, о чем свидетельствуют показание иностранных туристов. Англо-индийский военный инженер, полковник Ле-Мессюрьэ‚ посетил тогда Чарджуй и, в качестве знатока дела, усомнился, чтобы мост достроили к на- /197/ значенному сроку, и вдруг, что же? Железнодорожную переправу установили еще гораздо раньше, чем ожидать могли сами строящие. Когда о том дошли вести за Гималаи, оттуда на Закаспийскую линию немедленно полетела лаконически-красноречивая телеграмма генералу Анненкову: «Splendid. Le Messurier». Одно такое слово, полученное из-за тысяч верст, достаточно ярко говорит о значении сооружения, которым русские вправе справедливо гордиться. Аму-Дарья – едва ли не единственная в мире река, по своим странным качествам. Во время половодья, она быстрее царственной Невы и, и тому же, обладает удивительным непостоянством русла: сегодня здесь две сажени глубины, завтра один аршин, послезавтра мель, немного спустя опять глубоко. Острова и берега то спешно растут, то с грохотом и плеском (точно при ружейной пальбе) размываются. Мост на столь капризной реке подвержен ряду случайностей, причем самая роковая была бы та: прочное многомиллионное сооружение готово, Аму же внезапно меняет русло, уклоняется в сторону, и мост бесполезно стоит на суше... уж если рисковать, так, по крайней мере, недорогим, деревянным - тем более, что расходы на него почти сразу окупились (благодаря пере- /198/ возке материала для Самаркандского участка). Против наводнений ведется борьба. Следят за безопасностью от огня. Ремонт довольно дешев. Даже при разрыве, правильное обычное движение, передача грузов в вагонах на барже, буксируемой пароходом, не прекращается. Блестящий пример был в прошлом году. Все это уже прямо относится к числу заслуг строителя: сложные вопросы им просто, легко и скоро решаются. Но зато каково же и было ликование в праздник Крещения Господня 1888 г., когда на мосту показался первый локомотив, изукрашенный лентами и цветами!

Над водой виднеется тысячный верстовой столб от Каспийского моря. Кто оценит вполне, сколько энергии затрачено на прохождение пути в 999 в. к твердо намеченной цели? Я смотрю на эти беспокойно катящиеся волны, направляющие свой бег в океан пустыни, вслушиваюсь в их голос, но что-то невнятное, загадочное таится в немолчном ропоте громадной реки. Она словно грезит давно прошедшими временами. Иранский богатырь Рустем и владыка Турана Афросиаб сходятся у нее, сговариваются считать ее гранью двух враждебных миров. И затем снова кровь, кровь - столько крови, что ею бы можно было наполнить русло второй Аму- /199/ Дарьи. То и дело через реку переплавляются войска, неся вперед ужасы резни и опустошения. Наконец-то благодатный покой нисходит на берега древнего Окса.

-------

/200/

XXI

БУХАРА.

 Поезд давно уже отошел от правого берега Аму-Дарьи, давно движется по заречным владениям эмира, а между тем, местность вокруг такая угрюмая, пустынная - точно в Закаспийской области, там, где желтеют безводные пески. Вечереет. Проезжаешь станцию за станцией, не встречая ничего интересного. Когда-то наконец мы доберемся до предместий знаменитого города! Железнодорожный пункт с тем же названием лежит от него на расстоянии приблизительно двенадцати верст. Тут расположен наш не особенно многолюдный поселок, пока еще не развивающиеся, занятый почти исключительно служащими. Построенный тут эмиром двор - пуст. Наняты лишь две-три лавки. В убогих шалашах при «русской Бухаре» живет до трехсот черно- /201/ рабочих-персиан, нагружающих и разгружающих вагоны. Вот и все, что составляет пока новый центр, долженствующий разрастись впоследствии во что-нибудь значительное, с перенесением сюда политического агентства из туземного города к станции *[U29] ), куда затем, вероятно, двинутся многие наши коммерсанты, теперь находящиеся в столице эмира, среди грязных караван-сараев, в самых антигигиенических условиях. Тогда, между обоими важными в торговом отношении пунктами, хорошо было-бы устроить конножелезную дорогу в два пути, ибо сношение были и будут чрезвычайно тесны, особенно с тех пор, как станция сама начала принимать грузы для отправки на все наши русские железные дороги. Это мероприятие заставляет местных купцов очень часто являться в нашу Бухару.

Итак поезд, как уже сказано, спешит к ней от берегов Аму-Дарьи. Темнеет. Мало-помалу ничего не различаешь вокруг. В вагоне зажигают свечи. В виду холодного ве- /202/ чера, сильно топят. Секретарь нашей миссии при эмирском дворе, восточник, любящий свою специальность (что у нас, надо признаться, редко встречается) рассказывает мне о своих планах - приступить к раскопкам у древнего Бейкенда или Байканда, иначе Пяйкенда («княжого города»), близ которого мы проезжаем в данную минуту. Безлунная ночь окутывает и поглощает предметы извне. Они словно потеряны в обступающем мраке. Остатки старины, конечно, незримы, но чем пристальнее я всматриваюсь в даль, через потуснневшее стекло, - тем ярче разгораются в воображении картины исчезнувших времен . . . . . . .

Еще нет и самой Бухары. На месте, где она теперь высится, тянется низменность, покрытая озерами и болотами, тростником и лесом. Ее наводняют реки и речки, обильно питаемые снегами горной цепи, к востоку от нынешнего Самарканда. Страна, непригодная для земледелия, привлекает одних охотников и рыболовов. Из отдаленнейших частей Туркестана и доисторического Ирана сюда стекаются поселенцы. Создается Бейкенд. Население сплачивается под властью им же избранного князя, по имени Абарци. Он оказывается жестоким и невыносимым. Кто понезависимее -  /203/ бежит, остальные горожане сносятся, моля о помощи, с ближайшими туранскими элементами. Последние не заставляют себя долго ждать, берут город‚ захватывают правителя. Ему придумывается такая казнь, что волосы дыбом встают на голове, если о том помыслить. Злополучного злодея сажают в мешок, наполненный гвоздями, и катают по земле, пока заметны малейшие признаки жизни.

Край понемногу делается культурным - благодаря колонизации из Ирана, - застраивается. Древнейший город заводит обширнейшие торговые связи по всем направлением. Это, вероятно‚ Трибактра греческих писателей. Бейкендцы становятся своего рода финикиянами Средней Азии. От Китая до Каспия (через Амул и Мерв) они возят груды товаров‚ непомерно богатеют, заводят войска для городской обороны, держат дома семьи, воздвигают пышные капища (по Фирдуси, здесь был храм огня с Авестой, начертанной золотыми письменами), сами же находятся в постоянных разъездах. В первые столетия после Р. Хр.‚ закаспийский восток был в цветущем состоянии, благодаря прочности здесь иранского духовного влияния. Дальний Восток (т. е., как Индия, так и Небесная Империя) могли входить /204/ в общение с Европой, при посредничестве среднеазиатских купцов. Но вот являются арабы и устремляют сначала всю свою хищную энергию на лучший из тогдашних городов между Аму и Сыр-Дарьей. Обейдалла-бен-Абу-Бакара первый вторгается в эту область. Славный полководец Кутэйба руководит дальнейшими движениями завоевателей. Он всюду побеждает туземцев, наступает на Бейкенд. Там созрела твердая решимость защищаться, хотя нападающие собрались в числе свыше сорока тысяч человек. Пятнадцать дней все приступы тщетны. Наконец пробита стена, и мусульманский вождь не скупится на обещание тому, кто покажет пример мужества и ворвется в город. В случае смерти героя, Кутэйба ручается, что награда достанется наследникам. Еще одна смелая атака, - и твердыня взята. Полководец оставляет здесь гарнизон и удаляется, Но следом летит весть: позади вспыхнуло восстание, почти все арабы перебиты. Виноват начальник оставшихся в Бейненде, потому что насильственным образом похитил двух красивых девушек. Отец их из мести убил обидчика. Народ довершил саморасправу.

Магометане поспешно возвращаются, грабят, /205/ опустошают, режут буквально всех, кто способен носить оружие. Туземные отсутствующие богачи потом дорогою ценою выкупают жен и детей у суровых пришельцев, пытаются воссоздать родной город, действительно подымают его из развалин; но былое значение мало-помалу утрачено, политические условия не благоприятствуют развитию, вроде прежнего. Исторический Бейкенд мало-помалу совершенно тонет во мгле забвения. Надо надеяться, что проектируемые г. Клемом раскопки обратят внимание ученого мира на этот крайне любопытный пункт, который положительно того стоит, - особенно когда ожидаешь, что прольется свет на раннее китайское влияние в западном Туркестане. Должна же земля, усеянная руинами, заговорить! В Америке теперь найдены очень древние монеты Небесной империи. Если уж там многоплановая тайна обнаружилась, - как ей не открыться здесь, среди развалин, некогда исполненных величия? Не может быть, чтобы в столь характерной местности не оставалось тщательно зарытых кладов, вообще каких-либо следов старины. Меня лично наиболее интересует, не разъяснится ли хоть что-нибудь подробнее о религии бейкендцев? Известно, что победители в числе несметной добычи за- /206/ хватили огромных буддийских идолов из чистого золота. У одного глазами служили две великолепных жемчужины, величиною с голубиное яйцо. На вопрос: откуда они? - туземцы отвечали: принесены издалека неведомыми птицами. Фанатики-арабы низвергли кумиров, ослепили наилучшего, послали драгоценные очи «золотого бога» повелителю правоверных. Халиф письменно благодарил, выражал свое удивление. Сколько во всем этом материала, достойного поэтической отделки! Но надо вникать в него, работать на поприще изучение Азии, не пренебрегать подобными источниками для вдохновения. А кто из наших современных писателей на это способен?

Вот мы, наконец, на станции Бухара. Г. Клема встречают бухарцы, казаки. Лошади ждут у довольно красивого вокзала. Они не только повезут экипаж, но и всадников. На козлы здесь не принято садиться, когда едет лицо с известным положением, - чтобы не быть выше его. Дорога темная, неровная, утомительная. Кажется, ничего нет легче - незаметно оставить за собой какие-нибудь двенадцать верст: между тем, в темноте, среди незнакомых мест, после быстрых железнодорожных переходов, путь представляется не- /207/ имоверно длинным, почти мучительным. Мне случалось делать сотни верст в Сибири и в Монголии, но, помнится, подчас целый день езды однообразными пустырями и степью проходил положительно веселее и скорее осторожного нашего странствования от станции к столице эмира. Правда, что царствовал почти абсолютный мрак, и с трудом приходилось двигаться вперед. То лошади упрямились, то мост через канаву казался до того узким и ненадежным, что благоразумнее было пройти его пешком, с опасением глядя на оставшийся в экипаже багаж, как-бы ему не искупаться в грязной воде. Терпение возвратилось, лишь когда сбоку затемнели какие-то высокие стены (вроде вала) и мне объяснили, что это загородное местопребывание здешнего владыки, откуда уже недалеко до Бухары. Действительно, ночуя близость дома, животные прибодрились, дорога стала ровнее, ожидание рисовало заманчивыми красками прибытие на ночлег. Неясными силуэтами выделялись по сторонам конные безмолвные казаки с ружьями за спиною. Некоторая фантастичность обстановки начинала нравиться.

Восток всюду живет нормальнее Европы. Там не понимают, что можно обращать ночь /208/ в день, и наоборот. После заката солнца - оживление, суета стихают. В такую пору надо отдыхать, сосредоточиваться до утра. Кому придет в голову тревожить чужой и свой покой в часы, предназначенные для него самой судьбою? Кто хочет попасть в город или выехать из него, пусть дожидается рассвета. В Китае, между Калганом и Пекином, мне раз пришлось, благодаря такой задержке, заночевать перед одним городом.

Тут нас не смеют остановить. Ворота настежь. Стража бормочет приветствия. Вот мы катимся по пустынным улицам с тесно сдвинувшимися домами. Огоньки ручных фонарей (вероятно, для освещения нам дороги) мелькают здесь и там. Как, однако, все стало легко доступно в наш век! Недавно еще грозная почти что недосягаемая Бухара ночью с почетом встречает гостей «неверных», внимает топоту казачьих коней, быстрой экипажной езде по своим улицам, где вообще, даже днем, не принято двигаться с поспешностью. Случись это засветло, на глазах многолюдной, волнующейся толпы, вступление в «священный» мусульманский город не казалось бы столь странным, не наводило бы так сильно на раздумье. /209/

После бесконечного числа поворотов желанная остановка. Мы в подворье, отведенном нашей дипломатической миссии. Когда-то оно принадлежало знатному бухарцу Барат-беку. Он провинился перед прежним эмиром‚ и за это его приказано было живьем замуровать в его собственном жилище, а имущество конфисковать. Никто с точностью не знает, где погиб несчастный. Говорят, труп потом вынули и отдали родственникам для погребения. Тем не менее, казнь совершилась именно здесь; дух скончавшегося в муках владельца именно тут долго не находил успокоения. Входишь в помещение, предназначенное для ночлега, и в  полутьме высокой комнаты невольно представляешь себе печальную тень, расплывающуюся, когда к ней приблизишься. Еще одно усилие воображения, и видишь отверстие в стене, высоко над полом: оттуда выглядывает искаженное ужасом бородатое лицо. Там, позади, веет холод смерти, муки голода цепляются за свою беспомощную жертву. Она хочет вырваться на свет - и не может...

Два бухарца чинно вносят мой багаж, накрывают стол, приготовляют чай и поесть. Какой, однако, контраст с чем, что мне чудится от усталости и нервного расстройства! /210/ Узорные двери то и дело растворяются. По двору снуют люди. Жизнь идет обычною чередою. Только больная греза приезжего европейца ищет чудесного, где нечего искать, где случай с Барат-беком - добродушная шутка, правителя, сравнительно с прочими злодеяниями, которыми он себя запятнал. /211/

-------

 [U1]В крае почти полное отсутствие гроз. Шелковичные черви очень боятся грома и молнии, болеют из-за них и умирают.

 [U2]Нынешнем году (эти же строки писаны два года тому назад) закаспийские власти попросили наконец разрешение не пропускать в их район переселенцев.

 [U3]Мне думается, не здесь ли надо искать следы гробниц парфянской династии, на которые греки указывали в городе Nisaea. Это название, - весьма впрочем распространенное, - встречается уже на ассирийских клинообразных надписях  VIII в. до Р. Хр.

 [U4]Тут мне приходить в голову одна сумасбродная, быть может, догадка: пока еще не определено, где быть Анну - центр могущества белых гуннов (эфталитов) на запад от Аму. Конечно, вероятнее искать его ближе к последней, но нельзя забывать, что они, тесня Герат, проникали довольно далеко.

 [U5]Подпочву населения в странах, занятых мало-по-малу арийцами и семитами, искони составлял племена едва-ли не туранского происхождения. Покоряемые пришельцами они передавали и свою культуру.

 [U6]Согласно Авесте Ариман создал у Мерва разбойников марда (что значит «убийцы»). Неоседлые элементы под этим названием рассеяны были по всему закаспийскому востоку. 

 [U7]Он всюду, где Ормузд сеял добро, создавал что-нибудь дурное; в Мерве, согласно Авесте, порождены злые речи, в Нисе - окаянные сомнения.

 [U8]Они считались священными, предназначенными линь для небожителей и царя.