От Калмыцкой степи до Бухары

Следом идут эллинские стрелки в кожаных остроконечных головных уборах. Рожечники и трубачи мелькают в рядах.

Несметные дружины эфиопов, сирийцев, киликийцев, карийцев и еще иных ратников тянутся за передовыми отрядами. Это Птолемей Эвергет в III в. до Р. Хр. направляет народы на дальний северо-восток, везде колеблет могущество селевкидов, хочет сделать берега Нила средоточием образованного мира *[U13] ). об этом /126/ дивном походе точно предсказание слышится в одиннадцатой главе пророка Даниила...

Опять все тихо и безлюдно! Только ветер шепчется с пустыней, да из невидимой дали, от разрушающихся стен, доносится не то человеческий стон, не то звериное рычание. Вдруг одна башня начинает светиться, озаряется внутренность богатого покоя. Статуи. Вазы. Драгоценные азиатские ткани. На львиные лапы опирающиеся сиденья. Два взволнованных собеседника, в белой одежде, что-то обсуждают. Расстояние между ними и мною делается все меньше и меньше. Еще мгновение - и внятны голоса.

«Отец», говорит ослепительной красоты юноша величественному старику, откинувшемуся на мраморное ложе: «через насколько дней Антиох сирийский будет здесь *[U14] ). Мы или должны немедленно смириться, или готовиться в смерти. Он непобедим и рать его бесчисленна **[U15] ). Напрасно ты восставал, тщетно ты создавал свое государство. Эвтидему не под силу бороться с селевкидами».  «Ты быть ребенком, Дмитрий, когда меня на- /127/ значили правителем этих краев. Греческое влияние падало. Степные варвары теснили. Оседлое покоренное население питало вражду. Я поднял наше значение, я отразил кочевников, я внес дух Эллады в туземный строй. Кроме нас‚ кругом ни у кого не чеканится монета с Геркулесами и Аполлонами. Сто лет лишь прошло со времени Александра, и всему наступает конец. Последние стражи славных заветов‚ мы стоим на крайнем рубеже образованного мира, с горящим факелом в руке, и недалек тот час, что его задует мрак. Уже свирепые парфяне не раз становились между Западом и мною. Оторванный от соплеменников, я волею судьбы приучался к самостоятельности. Мыслимо ли тебе кажется, вкусивши от полноты власти, лишиться ее в пользу тех, кто не понимает, как я, нашего призвания на востоке, кто равнодушен к задачам эллинизма? Поезжай в неприятельский стан, изложи царю, в чем моя идея, уговори его не продолжать братоубийственной войны. Иначе все погибнет‚ - не уцелеть грекам среди Ирана и Турана. У них свой домашний спор, мы же чужие и нам несдобровать».

О чем дальше идет речь - нельзя разобрать. Голубоватый туман опутывает предметы. Ви- /128/ дение расплывается. Ночная бездна, по-прежнему, нема и черна.

Слабые вопли изредка раздаются во тьме. Вот они усиливаются, сливаются. Словно из тысяч грудей рвется выражение ужаса и отчаяния. Густые толпы женщин и детей бегут по равнине. Зарево пожара бросает отблеск на картину сражения у городских ворот. Парфянские и скифские витязи стрелою носятся по всем направлениям. Шестиколесные телеги, запряженные быками и обтянутые шкурами, скрипя, приближаются к Мерву. Живо кидается в глаза странное платье наездников - смесь грубого и пышного. Шаровары, натертые мелом, и короткие безвкусно размалеванные, багряного цвета плащи, пестрые чалмы. Серебром оправленные колчаны, кривые сабли, огромные копья, арканы и плети - все это так и мелькает около валов, так и прибивает искрящимися волнами из окрестной степи.

Царь едет! Сам Фраат, сын Митридата скачет на огненном жеребце. И конь, и всадник покрыты чешуйчатой броней. Золотой и венец горит на челе. Звезда украшает грудь. Знамя с грозным драконом везется за повелителем. Город уже в пламени, и нет ничему пощады. Завтра, среднеазиатское солнце /129/ спокойно может плыть по раскаленному небосклону. Греки уничтожены. *[U16] ). Туземцы умолили божественное светило избавить край от пришельцев. Для него начнется иная эра. Жизнь вступает в новое русло.

-------

 /130/

XV

ИЗ ЖИЗНИ МАРГИАНЫ

Быть может странным кажется, отчего я так иного внимания посвящаю старому Мерву. Время его славы прошло. Бог весть - когда воротится‚ едва-ли многих интересует. Чего же ради, спрашивается, так долго говорить о нем, восстановлять воображаемое прошедшее, задумываться над тем, что было и чему, вероятно, уже не быть? Ответ очень прост. О нашей Средней Азии - а теперь в особенности о Закаспийской железной дороге - писалась необозримая масса заметок, очерков и целых книг. Добавить к ним нечто веское (с внешней, повествовательной стороны) почти невозможно. Повторять сказанное сто раз предоставляю следующим туристам. Обстоятельно вникать в туземный строй - требуется большая подготовка и продолжительный опыт. Ясно, почему всякий, /131/ кто имеет некоторые сведения об этих странах, но оставался здесь лишь ограниченное число недель, и себе и другим должен все рисовать в слегка фантастическом освещении. Иначе изложение неминуемо будет страдать от сухости и бессодержательности. Такими свойствами нередко и отличался обширный материал, касающийся русских владений за Каспийским морем. Если же принять в расчет, до какой степени мы еще мало избалованы литературно-обработанными данными о них, до чего смутно знаем их прежнюю жизнь, - невольно возникает желание хоть слабо пополнить такой пробел.

Для характеристики края, на основании исторических фактов, можно, конечно, выбрать любой издревле важный культурный пункт. Но я здесь с умыслом выбрал не Бухару и не Самарканд, вечно возрождавшиеся из развалин, вечно шумные и оживленные - а именно совершенно павший Мерв, с его величественно-загадочной судьбой. Где кругом люди, там не так резко бросается в глаза противоположность настоящего дня и отошедшего в область забвения. Образы старины не просвечивают повсюду с удивительной яркостью, не пламенеют везде - как тут, в этой уединенной мест- /132/ ности, у станции Байрам-Али. Нам нельзя игнорировать того, о чем я веду речь. Слишком многому учат угасшие века, чтобы обходить молчанием явление, вроде указанных мною. Наконец, чисто поэтический интерес, представляемый ими, также заслуживает известной оценки. Ведь не признавать лишь рядом пустых случайностей, что все наиболее значительное в истории Востока затрагивало мервский оазис (Маргиану)? А тогда само собою разумеется, какое значение ему вообще необходимо придавать.

Итак, буду продолжать прерванный рассказ, где главную роль занимают тени минувшего.

Когда арабы, ставши мусульманами, победоносно двинулись покорять ближайшие государства, глава новоперсидского царства Сассанидов Эздеджирд, бежал в Мерв‚ увозя с собою священнейший и древнейший огонь, какой только чтился последователями Зороастра. Там для этого пламени воздвигся особый храм и вокруг него раскинулся цветущий тенистый сад. Туда, по мнению царя, завоеватели не решились бы проникнуть на далекую окраину. Но судьба назначила иное. Бесстрашные сторонники «пророка» устремились к рубежам Ирана и Ту- /133/ рана, где фанатикам хотелось искоренить яркое по обрядности и учености, глубоко ненавистное язычество, а именно: религию Ормузда, прививающийся буддизм - наконец довольно уже утвердившееся несторианство. Судя по тому, как много умозрений здесь сталкивалось, духовная жизнь была необычайно интересна. Целый мир сокровеннейших дум таился в недрах ныне уничтоженного Мерва. Всюду более или менее явно звучали слова совершенно друг другу противоположных проповедей, призывалось заступничество Сына Божия, или предвечного светлого начала, или сравнявшегося с богами величайшего индийского мудреца. Трудно себе даже представить вполне, сколько своеобразных идей вмещал некогда славный город.

Объезжая пространство, на котором видны его останки, так и чувствуешь дивное веяние чего-то давно погибшего, но не отлетающего прочь от дорогой для него местности. Путешественник, останавливающийся в этой скорбной пустыне, точно подпадает под силу неведомых чар. Они его притягивают с неотразимою властью, рисуют прошедшее, не дают вспомнить, что теперь уже XIX в. на исходе, что тут по степи проносятся поезда...

...Вот Эздеджирд стоит на верхней пло- /134/ щадке обширного дворца. Золотые браслеты горят на руках и ногах царя. Усталые черные очи все всматриваются в прозрачную вечернюю даль. Только что пришли вести о наступлении врагов. Он тщетно искал утешение в беседе с угрюмыми христианскими монахами, он напрасно входил в капище с чужеземными идолами. Мысли и настроение первых, среди общего смятения, слишком дышали спокойствием. Невозмутимые буддийские кумиры призрачно высились во мгле курений, с застывшими лицами, в позе блаженного созерцания, отрешенные от земли. Эздеджирду же нужна вера во внезапную сверхъестественную помощь. Кто снизойдет к нему, озаренный могуществом‚ что заставит арабов повернуть? Очевидно, одно лишь заступничество туземных родных божеств...

Смеркается. Силы мрака обступают широко раскинувшийся Мерв. Молитвенное настроение охватывает томящихся жителей. В празднично убранных домах живые чествуют усопших, веря в их незримое приближение и присутствие. Для них расставлены кушанья и вина, рассыпаны цветы. Домашние и храмовые огни благоговейно поддерживаются. Да пламенеют они на страх и гибель неверным! Пусть вспыхнут /135/ ночью в бою - как это уже некогда случилось - странные огоньки на гривах персидских коней! Неприятель с ужасом обратится в бегство. Огоньки же эти станут освещать картину поражения...

Если надеждам не суждено сбыться, - царь по радуге взойдет на небо. Богиня Ардвисура Анахита *[U17] ) замкнет свои подземные водохранилища. Мстительные тени иранцев будут слетать в ее заколдованный дворец. Там, среди зеленого зыбучего моря, искрятся разноцветные столбы под массивною крышей. С них струятся источники. Но, когда пробьет последний час Ирана, они иссякнут. Пришельцы умрут от жажды...

Так и случилось. Каждый раз, что торжествовали здесь туранские элементы (какого бы то ни было вероисповедания), пустыня грозно наклонялась над всем живым. Стоило им хоть сколько-нибудь проникнуться духом глубочайшей туземной старины, - и снова являлись признаки земледельческой культуры. Со времени злополучной кончины Эздеджирда Мерв испы- /136/ тал несколько тяжких погромов и всегда понемногу справлялся, если только не разрывал общение с Персией, где, не смотря на ислам‚ народное миросозерцание сохранило немало чисто иранских религиозных черт. Окончательно город пал лет сто назад из-за слепого фанатизма бухарцев, которые уничтожили его шиитское население. С тех пор тут все пусто и тихо. Богиня Ардвисура Анахита совсем ушла в свои чертоги. Теперь уж это дело русских инженеров вернуть краю его былое благополучие.

Кто только затем ни овладевал Мервом, - недолговременно наслаждался его обладанием, точно чье-то проклятие тяготело над ним. Реби-ибн-уль-Хариз, первый из вошедших в него арабских полководцев‚ вскоре умер. Сын его, Обейдулах-бин-Зиад, мужественно распространивший отсюда обаяние халифской власти до Ташкента, тем не менее был смещен. Преемник Саид-бин-Осман зарезан пленными бухарцами. Наконец знаменитый в истории воинствующего ислама Кутейба-бин-Муслим, здесь именно, проповедями и чтением Корана, фанатизировал свою рать, прямо с кафедры садился на боевого коня, потоками крови обагрял Среднюю Азию, восстал против своего верховного /137/ повелителя и убедился в вероломстве обогащенной походами армии. В рядах открылся и разросся заговор. Жилище полководца подожгли, его самого изрубили на куски.

Мерв мало-по-малу возвысился до того, что сделался столицей Хорасана, а вместе с тем и центром, откуда управлялись Самарканд, Бухара, Фергана. Ислам проник до Тян-Шаня. Наместники халифа в этом главном пункте стремились собирать непомерные сокровища, преимущественно для подкупа при дворе мусульманского владыки. Немудрено, если на таком шатком основании трудно было долго удерживаться.

После Кутейбы правил Езид-бин-Мохаллаб: свержен и казнен. Перечислять дальнейших, испытавших одинаковую участь, представляется утомительным. Покоренное иранское население постепенно подымало голову, когда арабы расширяли круг своих туркестанских завоеваний; старые умозрения воскресали; степные элементы, сродные пришлым с юга властителям, оттеснялись на задний план. Мервский оазис начинал опять процветать.

В это время тут появился свирепый Абу-Муслим, олицетворение всего, что враждебно Ирану. Имя его не даром до сих пор мило /138/ туркменам, узбекам. Он сзывал их под свое черное знамя. Барабаны, по его приказание делались из собачьих кож. Зловещие звуки раздавались, благодаря этому, в его лагере. Как раз тогда решался кровавый спор между династией Омейадов и Аббасидов. Последние одолевали, и тем самым уничтожалась нарождавшаяся в исламе духовная жизнь высшего порядка. Свободные мыслители, вполне искрение мистики, должны были потерпеть гонение. Туран (в худшем смысле слова) торжествовал. Реакция на окраине становилась необходимостью,- и вот, в отпор аббасидскому усиливающемуся влиянию в Мерве, заговорил и воспламенил слушающих некий туземец Гашим, бывший сначала приближенным Абу-Муслима, много видевший в Западной Азии, долго вникавший в магию. Новый учитель объявил себя пророком, а зачем уже прямо божеством, неоднократно ранее воплощавшимся в образе Адама, Ноя, Авраама, Моисея, и т. д. Народ счел его существом таинственным, лучезарным. Подобно зятю основателя ислама - Али, Гашим скрыл свое лицо под зеленым покрывалом, за что и получил название Моканна («занавешенный»). Он это мотивировал тем, будто от него исходит слишком ослепительный свет, могу- /139/ щий убивать людей. Глубокая ненависть против мусульман, питавшаяся коренным населением (особенно земледельческими классами), живо проснулась. Толпы фанатиков сплотились вокруг Мованны, что доказывает, каково было настроение мервцев, в каком угнетенном и бедственном состоянии находились простолюдины, которые, во имя вечной религиозной борьбы с Ариманом, неутомимо заботились об орошении и культуре, не встречая от властей ни защиты, ни поощрения.

Многие ли у нас подозревают, что в английской литературе есть поэтическое произведение, посвященное этому моменту в истории Мерва? Оно принадлежит перу из известного писателя (начала нынешнего столетия Томасу Муру и озаглавлено: «The veiled prophet of Khorassan», составляя част прелестного цикла Лалла Рукх. Насколько оно соответствует восточным вкусам, видно из того, что поэму вскоре после издания перевели на персидский язык и она понравилась современным иранцам.

В стихах Мура, конечно, попадаются неточности, объясняемые плохим знакомством его эпохи со всем, касающимся Средней Азии, но само избрание темы служит признаком того, как чутко и любовно англичане издавна отно- /140/ cились к завоевываемому ими Востоку - даже к таким отдаленным местностям, как, например, те, что прорезывает мервская река Мургаб.

Мур описывает их подобными раю.

   And, fairest of all streams, the Murga roves    Among Merou’s bright palaces and groves

Чертог Моканны сказочно изображен. Краски необыкновенно ярки.

Когда-то наши поэты возьмутся за аналогичные, богатые содержанием темы! Ведь мы же вдохнули трепет и блеск поэзии в кавказскую жизнь, ведь мы же этим приблизили ее к себе, сроднились, так сказать, с нею! Неужели с среднеазиатскими разнообразными владениями не повторится то же самое? Неужели мы окончательно оскудели талантами или потеряли интерес ко всему отдаленному, неизведанному, чарующему? Бог даст, будущее докажет иное.

Довольно смутные предание о лжепророке представляют любопытный материал для воссоздания того времени (конца VIII века). Разве не приковывает внимание хотя бы сцена вроде следующей: приверженцы умоляют Моканну, побежденного и опоясанного вражескими войсками, явить своим защитникам свой пресвет- /141/ лый лик. ‹Вы не вынесете сияния» . - «Все равно: пусть придет смерть, лишь бы нам узреть тебя»!

К вечеру они сзываются. Толпы вооруженных людей «в белом» ждут, затаив дыхание у входа в укрепленный дворец лжепророка. Он же расставляет за стенами своих многочисленных жен с зеркалами в руках. Заходящее солнце отражается на них. Блеск становится невыносимо ярким. «Откройте ворота, покажите меня моему народу!» слышится приказание. И пораженные видением, в полнейшем благоговении, ряды воинов падают ниц: «Довольно! Пощади! Скройся! Мы верим!»

-------

/142/

XVI

В БАЙРАМ-АЛИ.

Когда я в последний раз был в старом Мерве, наступала настоящая зима: ночью злилась вьюга, снежные сугробы наметались здесь и там. Безжизненное пространство вокруг казалось еще мертвее. Обозревать при этом пустынные развалины положительно становилось невыносимым, - до того они наводили уныние.

Целью моей поездки, между прочим, являлась так называемая гробница Санджара или, как вернее произносить, Синджара. Она одиноко высится в некотором отдалении от других остатков древности и недавних веков. Местность неровная, иногда холмистая... Приближаешься к величественному сооружению и сперва даже не отдаешь себе отчета в его истинных размерах. Оно стоит на пригорке и представляется меньше, чем есть в дей- /143/ ствительности (до девятнадцати саженей от основания до крыши, на поверхности в сорок или пятьдесят квадратных саженей). Глядя на отчасти уцелевшие своды, купол, колонны, богатые изразцы, - дивишься и не веришь, что все существует со времен второго крестового похода, т. е. более семисот лет. Если подъехать ко входу, внизу заметно некоторое углубление и над чьей-то могилой воткнут бунчук, висят тряпочки, положены маральи рога, т. е. вообще видны эмблемы мусульманской туземной святыни. Туркмены ее чтут, думают, что она есть прах некогда славного султана, но вряд ли это так. Синджар был погребен, вероятно, гораздо сокровеннее и богаче, а в таком случае - весьма правдоподобно - гробницу его давно отыскали войска, не раз затем громившие Мерв, давно ее разграбили, обратили в ничто. Здесь же лежит, должно быть, тело какого-нибудь благочестивого магометанина позднейшей эпохи. Имя его забыто, биография - тем паче. Средневековой необвалившийся еще мавзолей заставляет отождествить неизвестного повойника с знаменитым, слить их воедино, оказывать поклонение третьему таинственному и фиктивному лицу. В сущности не все ли равно? Оставалась бы память о месте, не теряло бы /144/ смысла название, не воцарялось бы полное, беспощадное забвение!

Окрестности, по мнению туземцев, имеют отношение и Синджару. Невдалеке навалены кучи кирпичей. Это, как мервцы *[U18] ) объясняли английскому путешественнику О’Доновану‚ - могилы врагов султана. Суеверные степняки чураются их, бросают каменья по направленно к этим грудам.

Значительно южнее вдоль р. Мургаба находится один пункт (Тал-Лханан-Баба), где надпись свидетельствует о погребении здесь Синджаровых детей.

Что же за обаяние, присуще этому правителю? Почему он пережил в устах народа-пришельца (текинцев) многих других исторических деятелей с не менее громким прошлым? Неужели все зависит исключительно от прихотей судьбы?

С величественным сооружением связаны воспоминание неизгладимо-важные для края, говорящие туземному населению тюркского происхождение о владычестве сельджукских князей, колебавших Византию, заставлявших дрожать /145/ самого халифа, сталкивавшихся с франкскими и нормандскими витязями, проникавших в Египет, Добруджу и Крым. Тогда мервский оазис понемногу начинал играть прежнюю роль влиятельного центра, утраченную, пока ирано-саманидская династия в Бухаре (IX и X в.) правила Среднею Азией (от Тянь-Шаня до Каспия, и на юг до индийской границы и Персидского залива). Наконец, из Газны явился опасный враг султан Махмуд и под Мервом уничтожил могущественную рать бухарского владыки. Воспользоваться результатами победы довелось сельджукидам, кочевникам, двигавшимся на запад. Они, по-видимому, слегка тяготели к несторианству, которое распространялось в тех местностях, носили чуть ли не библейская имена, решились стать твердою ногою в древнем Хорасане . Один из них, Израил, поехал к газневидскому султану для переговоров о союзе. – «Сколько вас, готовых к бою?» - Сельджукид взял колчан и вынул стрелу: «Пошли ее моим соплеменникам, и прибудет десять тысяч всадников». – «А если потребуется больше?» - «Отправь вторую стрелу, и наберется пятьдесят тысяч». - «А в случае и этого мало?» - «Доставь в степи мой лук: съедется двести тысяч человек». /146/

В половине одиннадцатого столетия они прочно овладели вышеописанной мною Нисой и цветущей Маргианой. Тогрил и Чакыр-беги, Алп- Арслан, Меликшах - такие могущественные воители, что туркам немудрено было под их предводительством временно основать обширное царство между Средиземным морем и Бухарой.

Там покровительствовали и наукам, и поэзии, и промышленности, и архитектуре Ирана. Ярким сельджукским властителем в Закаспийском крае является Синджар, родственник сильного самаркандского правителя Арслан-хана (родом югура, из инородцев Небесной империи), который даже умер и схоронен  в 1130 году в Мерве. Этот последний был зараз и просвещенным князем, в течение сорока лет заботившимся о благоденствии подданных, и воинственным монархом, прославляемым льстецами, словно второй Александр Македонский. При нем возрождался мягкий иранский язык, усугублялась земледельческая культура, на радость верующим близ Балка открылась мнимая гробница Магометова зятя - Али.

Гаммер Пургшталь в истории персидского красноречия рассказывает, что среди синджаровых царедворцев высоким почетом /147/ пользовался, в числе других, поэт Рэшъ-эддин-Ватват («Ласточка»)‚ который однажды прогневил султана насмешливым стихотворением, и за это чуть не поплатился жизнью. Сельджукид приговорил его к рассечению на семь частей. Остроумный секретарь Синджара, Мунтагаб-эд-дин, заметил, что столь маленькую певчую птичку нельзя рассечь более как пополам. Правитель улыбнулся и простил.

Он умел внушать любовь и преданность. Особенно в этом отношении замечателен случай с подвластным ему хорезмийским (хивинским) князем Ацизом, увидавшим во сне, что против султана составился заговор. Так оно и было в действительности. Верноподданный садится на коня, без устали мчится вдаль к Синджару и вовремя приезжает, чтобы спасти его. Впоследствии тем не менее отношение испортились.

Постепенно счастье начало изменять сельджукиду. Бесчисленные кашгарские кочевники *[U19] )‚ за Аму-Дарьей, в 1141 г. наголову разбили его стотысячное войско, вынудили Синджара, бро- /148/ сив обоз и гарем, бежать всего с тремястами спутников, из коих домой дотащились пятнадцать. затем гузы (родственные нынешним туркменам) в 1053 г. полонили султана и, грабя его владение, три года продержали в позорном плену. Ациз сделался непримиримым врагом. Измученный сельджукид не выдержал ударов рока, сошел с ума и умер в 1157 г.‚ 72 лет от роду.

Гробница его – говорят - по форме напоминает сооруженную в г. Тусе над прахом дивного иранского поэта Фирдоуси. Известный арабский писатель Обейдалла Якут жил в Мерве через полвека после Синджаровой кончины. Могила этого сельджукида им описана, как очевидцем. Памятник будто бы воздвигнут каким-то приближенным, который даже завещал имущество на содержание при ней чтецов корана и служителей. Туземные предание называют строительницей вдову султана. Хороня мужа, она, в порыве отчаяние, распуская волосы, сняла с головы гребень и приказала вделать его в самый центр купола. Дальнозоркие посетители руины уверяют, что там, наверху, действительно, виднеется темное пятно. Следы города вокруг именуются Синджар- /149/ Кала. Историк Царнке предполагает в султане противника полумифическому царю-патриарху Средней Азии «Pretre Jean» о котором тогда доходили смутные свдения в Европу. Главная заслуга сельджукида перед мервским оазисом заключалась в устройстве превосходной каменной плотины (доныне, хотя испорченной бухарцами, но сохранившей название Султанбэнд), для отклонены стекающих с Парапамиза мургабских светло-зеленых вод на пространство, занимаемое старыми Мервами. Они вливались в судоходный канал Султан-Яб, на правом берегу реки (с тремя саженями глубины, девятью саж. ширины и сто двадцатью верстами длины), откуда драгоценная влага распределялась, отводилась в поля и сады.

Теперь здесь по близости создается большое Государево имение, с намерением утилизировать Мургаб при помощи прежней восстановляемой плотины, осушать значительные местные болота, мало помалу обращать снова страну в цветущее состояние.

Половодье, начинаясь с конца марта, достигает максимума в половине мая; зачем вода идет на убыль и осенью ее сравнительно немного. В 1886 г. генерал М. Н. Анненков обратил на это внимание и поручил сделать /150/ изыскание, почему, когда река как бы самою природою намечена содействовать орошению, смотря по времени года и потребностям земледельческого население, тем не менее этими обстоятельствами почти не пользуются. За обработку полей туземцы берутся именно весною, т. е. при увеличивающемся количестве воды, годной для поливки посевов. Летом влага нужна лишь искусственным лугам, бахчам, фруктовым деревьям: оттого ее и требуется гораздо меньше и т. д.

Туркмены неумело пытались создать оросительную ветвь по мервскому оазису: то воды совсем нет, то происходят страшные наводнение и благодаря тому, расширяются, зловредные болота. И это в одной из наиболее когда-то плодородных местностей земного шара!

Средневековая культура тут славилась высоким развитием. По словам Хэзера в его «Lehrbuch der Geschichte der Medizin», пока в Европе врачебное искусство стояло на степени знахарства, когда там (за исключением Византии) еще и не думали о больницах, - они уже с IX-го века в образцовом виде существовали в Мерве. Здесь же обретались богатые книгохранилища. «В них, пишет Якут, я провел около трех лет, забыв в наслажде- /151/ ниях чтения и отечество (Запад), и семью, набирая материалы почти для всех моих сочинений». Гостеприимство жителей, обилие духовных интересов, переполнение школ выдающимися наставниками - все услаждало пребывание в городе, издревле служившем очагом цивилизации на пороге Турана. Единственное, на что можно было жаловаться, это на лихорадки, на нездоровый климат.