Помоги проекту - поделись книгой:
Когда-то Мерв величали царем мира. Если кому-нибудь не трудно пожертвовать несколько часов, чтобы в раздумье и созерцании проехать по развалинам славного города, стоит только высадиться на железнодорожной станции Байрам-Али. Не успеваешь даже счесть, сколько кругом разбросано остатков старины. Они тянутся на расстоянии десятков верст, охватывают всю расстилающуюся по сторонам степь. Куда ни посмотришь, куда ни ступишь
Из Европы всюду - особенно в Азию - снаряжались дорогие экспедиции с археологическими целями. В результате всегда получались своего рода ценные данные. Наука сама по себе не может одним из них отдавать предпочтете перед другими. Все одинаково достойны разностороннего исследования. Меня удивляет, почему до сих пор,
По крайней мере мне, человеку очень мало знающему о прошлом этой местности, на каждом шагу подымались на встречу давно угасшие образы, вокруг звучали таинственные речи и воскресала старина. А кажется на первый /100/ взгляд, что безмолвнее и печальнее такой пустыни? Что способно возбудить больше горечи, чем безобразная картина смерти и разрушения? Археологу-поэту здесь положительно все будет открываться само собою, но только надо ехать сюда скорее: иначе от соприкосновения с нарождающейся цивилизацией, в древнем Мерве не уцелеет камня на камне.
Странно сказать: пока русские путешественники и русские сочинения о Средней Азии равнодушны в прежнему «царю мира». Между тем иностранцы, еще‚ раньше нашего прихода, с опасностью жизни ее посещали, отзывались о ней с удивлением, старались себе уяснить ее богатую событиями историю. Например, там в нынешнем столетии побывали Бернс‚ Ричмонд‚ Шепспир, Аббот, Томсон, Вольф, Блоквил, Назелли, О’Донован . Про нее много писалось за границей. Мы же присоединили край и успокоились. Чем он замечателен нам словно и нужды нет. Воображаю, как стали бы рыться англичане! Ведь и то они, а не кто-нибудь другой, занялись забытыми буддийскими пещерами у нашего авганского рубежа.
Когда начальник Закаспийской области генерал Комаров не так давно читал в Императорском археологическом обществе о сделан- /101/ ных наблюдениях, раскопках и находках, - особенно в мервском оазисе, где после дождей легко собирать тысячи монет и всякого рода старинных предметов,
До объезда руин, я наугад посмотрел, что про них говорится, в двух новых русских статьях очевидцами: оказалось - отчасти ложь, отчасти книжная дребедень. Вероятно, оба издалека посмотрели, с дороги, на покинутые города и затем уже сочли себя в праве фантазировать о состоянии древнего Мерва. Один уверяет, будто последний напоминает Геркуланум и Помпею, имеет вид внезапно, вчера лишь оставленного места: «вдоль улиц - ограды, дома, бани; мечети стоят невредимы, но лишены жителей, которые ушли отсюда, ибо авганцы (!) отрезали в горах воду». Другой квази-посетитель пространно и сухо говорит о туземных достопримечательностях в средине века и вскользь упоминает о настоящем положении ровно настолько, как может проезжий, не углублявшийся в лабиринт развалин. Это очень грустно. Ничего подобного сохранившимся близ Неаполя нетленным олицетворением рим- /102/ ского быта у нас, и несчастью, нет. Здесь, в конце прошлого столетия, годами бились бухарцы с персиянами, уничтожили орошение, увели в плен отчаянно сопротивлявшихся горожан. Мыслимо ли, при таких условиях, чтобы все на арене ожесточенной борьбы уцелело в совершенстве? Писавший, очевидно, и не подозревал об этом. Отношение его собрата по перу в сущности хуже. Он смутно знает мервскую историю и тем не менее не находить нужным воочию проверить, до какой степени омертвели некогда царственные города.
А глядя на них, действительно смущаешься духом и чувствуешь себя ничтожным перед роком. Слишком много тут давалось людям, дабы их возвеличить, и слишком стремительно судьба брала назад свои дары. Слава тускнела, счастье увядало, гибель носилась и не и ведала пощады...
Лошадь осторожно ступает среди бесформенных масс, поодаль от железнодорожной линии. Поздняя осень. Снеговые пятна по сторонам Чем дальше от дороги, степь точно привольнее. Тут высятся остатки почти доисторической Гяур или Гебр-Каш (крепости неверных, огнепоклонников). Прежде вал достигал шести саженей, тянулся на расстоянии 15 /103/ верст. Еще заметны следы кирпичами выложенных галерей. Громадная насыпь, отсутствие построек, отпечаток глубочайшей старины... Мне невольно приходить на память туманные сведения об этом крае в Зенд-Авесте, в Шах-Наме. Когда Ормузд творил, в числе 15 его наилучших созданий были: Мерв (Мору), «чистый и могучий», Герат, Кабул, Ниса (что у Асхабада?) и т. д. Иранская культура тогда довольно далеко шагнула к северу, старалась цивилизовать степь, преображала ее в «страну света», противоположность Турану (областям тьмы). Полумифическими царями насаждается земледелие, народ научается ремеслам (которые, впрочем, часто заимствовались у враждебных племен неарийской крови), наконец грамоте. В этот именно исторически важный момент во главе государства стоит Тахмураф, укротитель демонических сил. При нем возникает мервский город. Подданные живут в довольстве, словно в преддверье золотого века. Наследник Джемшид устраивает оружейные заводы, ткацкие фабрики, бани.
Злые начала сознают свое бессилие сокрушить дело людей и хотят жертвы. Сам Ариман ополчается на правителя. Тахмураф в это время поклонялся звездам, /104/ принявши их культ от скифов[U5] *). Не в ясную ли южную ночь, когда он в молитвенном настроении глядел на небо с высот мервского кремля, на него спустился бешеный черный вихрь, и царя не стало? Его сын правит, окруженный полнейшим благополучием, достигает безмерного счастья, блаженствует как бы в раю, обожествляет себя; но ассиро-вавилоняне надвигаются на цветущие владения, губят Джемшида, нестерпимо теснят Иран.
Мне ясно представляется здесь, над останками Гяур-Калы, что за общение завязывалось, благодаря таким походам, между нынешнею Закаспийскою областью - объектом туранских нападений - и отдаленнейшими землями юга, востока и запада. Ведь оттуда, параллельно с бесчеловечными указами поработителей, приходили халдейские культурные веянья, а с ними и египетское влияние, и китайское с индийским. Духовным центром Азии в ту эпоху были прибрежья Тигра и Евфрата.
Ужаснее наложенного на иранцев ига трудно /105/ вообразить. Победители, просто утопали в крови новых подданных, давили их под всяким предлогом боевыми колесницами, гнали пленных на веревках, продетых через кольца в губах. Все потреблялось и расхищалось. В опустошенных крепостях оставался лишь идол ненавистного властителя. В народных преданиях он отождествлялся с драконом или грезился, как человек с выросшими у него из плеч змеями, которых приходилось насыщать мозгом людей. Это, так сказать, мрачная сторона иноземного торжества. Оно, помимо того, без сомнения, сказалось благотворно, смешав разноплеменные элементы, дохнув на них чем-то возрождающим, обусловив до некоторой степени появление идей и религии Зороастра
Незадолго до того освободившийся Иран снова испытывает нашествие. Нападает знаменитый Афросиаб (владыка Самарканда и целого Турана, сам потомок Тахмурафа). Столкновения двух войск происходить
Царь «светлой страны» вздумал прилететь сюда на крылах своей ручной орлиной стаи, но падает на землю. Его заменяет богатырь Рустем, лицо еще до ныне лучезарное для среднеазиатцев. Здесь он бился с врагами и одолел, здесь, /106/ быть может, пребывал впоследствии, когда повелители стали забывать его неоценимые услуги, принуждать старика к принятию зороастровой веры.
Мало мест подходило ему больше города, им же спасенного. Везде по сторонам степь, неоглядный простор‚ вечная опасность от кочевников. *[U6] ) Так и чудится, что по направлению к обсыпающемуся валу и теперь движется гигантская тень, с палицей в руке.
Над головою кружатся охотничьи сокола, по бокам бегут дрессированные леопарды.
Мервский кремль перед тем был возобновлен, отстроен современным Навуходоносору Лохраспом. Внук его, Исфендиар, ревностный огнепоклонник, распространил культ Ормузда между пределами Китая и Европой. Для этой цели всякие средства казались годными. Где не действовали убеждение, там употреблялось грубое насилие. И в Мерве пустило корни новое учение, и на краю пустыни заструился его мягкий свет, один из чистейших в мир после христианства и буддизма. Именно тут, на рубеже Ирана и Турана, особенно понятны были /107 религиозные предписание по возможности бодрствовать, чтобы врасплох не заставали злые силы, обрабатывать почву, садить деревья, орошать поля, строить посты, защищаться от песков. Ими выражается вечный натиск Аримана *[U7] ). Там бездожье, смертельная жажда, гибель. Солнце по временам тускнеет из-за праха, вздымаемого к небу смерчами. Вихри, налетающие на оазис, ничто иное как дивы, дети и слуги мрака. Наипаче надо беречь огонь (на алтарях храма и дома). Пока его не загасила тьма, Всеблагое Начало еще присутствует среди людей, оберегает их, борется с ними и через них. Строились особые кумирни с башнями (ках), где жрецы (атрава) с молитвой бросали сухое благовонное дерево в стоящие на камнях металлические сосуды и раздували пламя мхами.
Но видно - не суждено было устеречь святыню. Померкли передовые иранские огни, исчезли жертвоприношения. Степь по прежнему царит вокруг и даже земля, тревожимая копытами моего коня, /108/ быть может, не утаила в своих недрах ничего, что свидетельствовало бы о величии первобытной культуры.
-------
/109/
X III
В ДРЕВНЕМ МЕРВЕ.
Когда суровые персы стали одним из первенствующих народов в мире, и бессмертный Кир начинал тяготиться избытком силы и благополучия, царю-победителю пришла мысль углубиться на север в пустыню и покарать вечно нападающих кочевников. Снаряжаясь в далекий путь, монарх неминуемо посетил те пункты окраины, где всего энергичнее велась борьба с Тураном, озарил их сказочною пышностью, присущею азиатским владыкам, явился там как-бы отблеском божества. Без сомнения, и в мервском оазисе подданные имели случай созерцать властителя. Так и кажется, что вот он грядет перед несчетными толпами чествовать светлых небожителей до выступления на войну. Народ отгоняется бичами с дороги. Шесть тысяч те- /110/ лохранителей вытягиваются в ряды. Разноплеменная знать спешивается, строится по сторонам (персы справа, остальные слева). Согласно требованием этикета, руки прячутся вельможами в длинные рукава.
Открываются ворота во дворце наместника. Сперва ведут быков, предназначенных на заклание богам, за ними следуют белые лошади *[U8] ) и колесницы Ормузда, Митры (солнца), потом еще повозка с пурпурным убранством коней. Несколько человек несут большой сосуд с неугасимым пламенем.
Кир едет в колеснице с возничим, весь в багряных одеждах, с ярко-желтыми сапогами, развевающимся плащом, повязкой на челе, серьгами, цепью на шее, широкого белою каймой, от головы до ног, на драгоценном платье. Две трети гвардии поворачиваются и открывают шествие перед царем, последняя треть замыкает. По бокам его гарцуют триста вершников с дротиками. Следом движутся двести придворных лошадей в раззолоченной сбруе и пестрых чепраках, 2000 копейщиков и 30000 всадников, между которыми /111/ особенно выделяются парфяне, мидяне, темнокожие белуджистанцы, скифы, армяне. Хочешь себе представить эту картину
По близости к храму, при появлении старшего жреца (в белом, с посохом), царь направляется туда пешком. Но, чтобы он не ступал по земле, лидийские ковры стелются ему под ноги. Над головой его держат парчовый балдахин с вытканными львами и быками, с солнечным крылатым диском по середине. Все вокруг блещет золотом, серебром, слоновой костью. Смежные туранцы, собравшиеся посмотреть на всемогущего повелителя, безмолвны, ослеплены. Ему же, вероятно, грезится, как он совершит никому пока невозможное: пройдет степи, уничтожит кочевников. Ну, мыслимо ли не раздавить варваров‚ которые едят бесполезных старцев своего племени, сварив их вместе с мясом ягнят? *[U9] )
И тускнеет видение, и в туманной дали вырисовывается нечто другое: пески, засыпан- /112/ ные мертвыми телами, истомленное жаждой войско, дикие наездники-истребители, тяжело раненый, беспомощный Кир... А грубые останки Гяур-Калы по прежнему сереют в двух шагах от меня и даже жутко подумать, сколько они видели, сколько знают, насколько простой камень любой твердыни устойчивее вереницы человеческих поколений.
Вскоре после несчастного похода, где пал сам великий властелин, Иран обуреваем междуусобиями. Окраины не признают Дария. В Мерве поднимает знамя мятежа какой-то Фрада. Наступает ноябрь 518 г., до Рождества Христова. Царский полководец Дадарзис одолевает бунтовщиков. Им режут уши, носы, языки, распинают непокорных. Государство переживает время мудрых реформ.
Правительство убеждается, что ему подведомственна масса разнородных элементов и править ими, при помощи одного насилия, есть безумие. Учреждаются сатрапии со строго определенным штатом высших чиновников, в число коих принимаются лишь люди старательно подготовленные, из хороших семейств, воспитанные под надзором царя. Каждая страна сохраняет свои обычаи, верование, родную речь, - и это, от русских скифов до Индии, и на запад до /113/ Ионийских островов, Египта, Абиссинии, Карфагена.
Население колоссальной империи насчитывало приблизительно от ста до двухсот миллионов. Доходы с подданных составляли, по нынешней стоимости денег, около двух миллиардов рублей, хотя подати были очень необременительны. Среднеазиатских жителей в эту эпоху, по-видимому, было значительно больше, чем теперь. Пограничные сатрапы пользовались чрезвычайною властью, но подвергались также грозной ответственности, нередко платились жизнью. Наряду с ними питали много нравственной силы секретари, все проверявшие и обо всем доносившие в столицу, также военачальники. Вдобавок, иногда внезапно являлись царские приближенные, чтобы лично убеждаться, существует ли порядок.
Повсеместно ввелись почтовые сообщение. Гонцы с указами быстро доставляли их, как угодно далеко. Торговля процветала. Товары шли через Сирию и Персию
Возникает вопрос: есть-ли в русских необходимая упорная энергия, чтобы творить в Средней Азии, на подобие цивилизованных предшественников? До сих пор, кроме проведены железной дороги, которая обратила на себя внимание всего света, мы еще почти ничем не доказали своих способностей в желательном направлении. Оттого-то развенчанный Мерв и стоит передо мною точно укоряющий призрак. Кто вернет ему прошлое? Да и можно ли его вернуть? Если же нет, то зачем европейцы смущают угрюмый сон этой местности? Ведь ей, при виде пришельцев с запада, вспоминаются другие времена. /115/
Сыны Эллады когда-то ступали здесь, добывая Александру наследие Дария. Благоденствующие сатрапии на северо-восточных окраинах Ирана, по слухам, давно были известны грекам, невольно их притягивали.
Когда успех за успехом привел героев во внутрь славнейшего материка и им надлежало испробовать силы в борьбе с кочевыми элементами, македонский вождь, по стопам прежних воителей, вступает в мервский оазис. Вода реки Мургаба (по выражению древних, Маргуса) нездорова для солдат. К счастью, открываются прекрасные источники. Кругом - земной рай,
Союзник, предлагавший свои услуги для новых отдаленных походов‚ уверял, будто имеет связи и между кавказскими горцами, и на Дону. Это вполне возможно, если принять в соображение характер тех стран и постоянное их объединение, начиная с проблесков истории. Правители Хорезма, из которого приходили звать македонян, стояли во главе просвещенного население, вкусившего от персидской культуры, и кроме того окружены были массой тяготевших к ним кочевий. Что же удивительного, если власть современных хивинцев простиралась тогда очень далеко!
Но македоняне не поддались на увещания, не решились идти за вожатаями на северо-запад. Александра притягивала Индия, да вдобавок в окрестных пустынях неуловимо скитался и вредил грекам туркестанский Югурта‚ по имени Спитамен ... Голова его оценена. Сами туранцы отчасти отложились от свободолюбивого /117/ борца. И все-таки ни днем, ни ночью нет покоя.
Вот хоть бы и теперь: поздний вечер... оазис спит в лунном сиянии... стража замерла на уступах вала. Мечты уносят в таинственную даль на юг, за снеговые исполинские хребты. Там жизнь высшего порядка, неисчерпаемая мудрость, ведение всего сокровенного, источник полного блаженства.
Вдруг около царского шатра смятение. Смутный говор. Бряцание оружия. Вероятно - опять нападение, опять жаркий и бесплодный бой. Однако не то. Какая-то женщина-туземка идет к Александру. Вся она в крови и пыли. За нею покорно следует раб в грубом бараньем тулупе с небольшою ношею в рунах. «Я - жена Спитамена», говорит незнакомка: «вели мне отвесить обещанное золото!» И спутник ее показывает царю искаженную судорогами голову злейшего врага манедонян *[U10] ). Как ни восторжен Александр, как он ни влюблен в восток,
-------
/118/
XIV
СРЕДИ РАЗВАЛИН.
Умер в цвете лет Великий Искандер, и над его распадающейся империей сгустились зловещие тени. Преемники затеяли кровавую распрю, которая должна была так или иначе отражаться на порубежьях Ирана и Турана. В это время мервским оазисом (Маргианой) владел молодой еще полководец Селевк, младший сына Антиоха от дочери Спитамена. Ему на долю достались тоже Сирия, Вавилон, вообще разные богатые смутами страны передней Азии. Халдейские прорицатели рано сказали, что его ждет ослепительная слава. Очевидно, сражающемуся с соперниками царю мало интереса представляла отдаленная северо-восточная окраина и она оставалась забытой в числе семидесяти двух сатрапий.
Но первый Селевкид Антиох (280-261) не /119/ преминул сначала утвердить здесь мимолетно свою столицу, наименовав ее одною из многих основанных им Антиохий. Он окружил оазис стенами в 240 в. длины, а город в
Иранцы исказили греческое название в Андив, китайцы в Анси. И странные мысли приходят на ум, при посещении старого Мерва. Местоположение последнего на протекающем тут же близко Мургабе туманно определено. Кто знает, не находятся-ли под моими ногами остатки любопытного города *[U11] )‚ который вмещал и психически роднил туземцев с греками? Степень их общения и слияния до того не установлена, не исследована, загадочна, что каждое открытие в этой сфере составляло бы драгоценнейший вклад в историю культуры. В самом деле: совершенно чуждые по духу миры сталкиваются и ежеминутно соприкасаются под скипетром могущественного монарха, и притом не на протяжении только его обширного царства, и в узких границах такой своеобразно-яркой области, какова была Маргиана древних. Там целый сноп лучей издавна сосредотачивался религиоз- /120/ ными иранцами для того, чтобы отгонять ими злой мрак наступающей пустыни. В этот замечательный очаг почти сверхъестественного света не могли не вглядываться глубокомысленные соотечественники Платона и Аристотеля. Где кипела борьба и азияты являлись лишь в качестве рассвирепевших врагов, сыны Эллады не имели случая всесторонне вникать в характернейшие особенности инородной жизни. У Мерва и вокруг царила сравнительно тишина. Жаждавший чему-нибудь высшему научиться стоял здесь, так сказать, на пороге храма премудрости. Мне думается почему-то, что именно на подобной довольно тихой окраине должны были крепнуть разумные взаимоотношение между Западом и краями Зороастра.
Нам, которые себя считаем более или менее непосредственными наследниками эллинизма в его стремлениях к истине, благу и красоте, нам, сознающим свою связь преимущественно с классическим Востоком, волею судеб суждено было стать после греческого владычества прямыми наследниками всего, что перед ним некогда склонялось. Чем отличались господствующие пришельцы, как охватывало их туземное население - вот вопрос необыкновенно важный для России. Две тысячи слишком лет назад /121/ живо коснулось Средней Азии сильнейшее культурное влияние, и она ему, кажется, почти вовсе не поддалась. Ее недра, ее коренной строй остались неизменными. Отчего это случилось? Не знаменателен ли такой пример? Какими средствами можно ее подчинить себе? Тут, одним словом, малейшее недоумение разрастается в новую проблему...
Насколько скудные, необработанные данные позволяют судить, главнейшие причины эллинской шаткости следует видеть в трех обстоятельствах: отчасти греки заслушались льстивых азиятских речей и, понемногу теряя всякие творческие способности, погрязли в тине местных пороков; отчасти встреченный быт являлся чересчур сложным, чтобы с ним быстро знакомиться и еще быстрее на него влиять. Постепенно резвившееся самомнение, параллельно с безнравственностью и непониманием окружающей жизни, - все это в совокупности уничтожило за Каспийским морем смелое дело Александра Македонского *[U12] ). Пока мы /122/ себя убаюкиваем исключительно оптимистическими воззрениями, пока подбор людей, сгруппированных под русским знаменем на ирано-туранской окраине, далеко не удовлетворяет ее потребностям, пока, наконец, мы не умеем читать в душе покоренных народов,
При помощи нумизматики есть возможность составить себе представление, как в Средней Азии сменялись властители, унаследовавшие частицу Александровой империи, когда они, по мере ослабления, стали величаться не просто «царями», но «великими царями», и медленно делали уступку за уступкой восточным обычаям, верованием, даже языку. Образуя тут заметное меньшинство, обитая преимущественно в греками же основанных го- /123/ родов, пришельцы с Запада стекались туда ради известного рода льгот и легкой наживы. Шли люди, кому нечего было терять. Неудивительно, если авантюристы казались туземцам дурными проводниками цивилизации. За неимением достаточного количества войск эллинского происхождения (во-первых, в виду дороговизны их вербовать и содержать, во-вторых, в виду презрительного взгляда на самостоятельность среднеазиатов), ратному искусству обучались и местные жители. Это значило играть с огнем.
Мало-помалу заботы завоевателей сосредоточивались на торговле, ремеслах. Роскошь обстановки, погоня за наслаждениями отодвинули на задний план другие интересы. Литература и наука здесь не прививались. Что же за связь, в конце концов, могла сохраниться между эллинским миром и приверженцами зороастризма? Торжество последних коренилось в порядке вещей.
Но ход исторических событий, обусловливавших это явление, требует большей ясности. Спрашивается: кому, как не нам, взявшим в руки македонское наследие, подобает заняться этим, прикладывать старание, чтобы прошлое заговорило? в Закаспийской области Мерв и его окрестности наиболее сулят исследователям. /124/
Внешний быт Эллады знаком теперь до мелочей. Имея столь богатые сведения о нем, не трудно широко организовать дело раскопок, сразу намечать следы греческой культуры. Она бесспорно существовала в равнинах, близ городских центров‚ ибо кое-где уцелела и поныне в сопредельных горах. Там знают великого героя Искандера, хранят серебряные чаши той эпохи, с изображением шествия Вакха. При некотором разветвлении этнографии, местами у горцев, вероятно, встретится отпечаток греческого влияние на утвари и т. п. А греческое влияние македонских времен - ведь это своего рода отражение всей известной тогда вселенной!..
-------
Сумрак ночи надвигается на железнодорожную станцию Байрам-Али. Два-три строения чернеют, если посмотришь из окон вагона. Пусто и тоскливо по сторонам. Неопределенные груды развалин окаймляют расстилающуюся степь.
Мне не до сна, и отбою нет слетающимся думам и грезам. Какие-то призраки реют в обступающей темноте. Воскресающая старина словно ищет проявление, словно требует внимание... Громадные, африканского типа слоны, ведо- /125/ мые неграми, глухо ступают вдоль развалин. Пучки страусовых перьев веют с лошадиных голов. Кони
Поделиться книгой: