Ближневосточный покер. Новый раунд Большой Игры

Предложенные «Братьями-мусульманами» реформы еще раз продемонстрировали всем желающим кардинальные различия между турецкой Партией справедливости и развития и египетской Партией свободы и справедливости. Если турецкие реформы были нацелены прежде всего на развитие, а затем уже на исламизацию, то египетские сосредотачивались на исламизации в ущерб свободе и развитию. Именно этого, по сути, хотел египетский мусульманский электорат.

По сути, «Ихвану» так и не удалось стать партией всех египтян – «Братья» ориентировались на своих исламистских сторонников. Более того, им приходилось конкурировать на этом поле с салафитами, которые, например, и не скрывали намерения привести законы страны в полное соответствие с нормами шариата. «Нам нужна демократия, которая ограничивается законами божьими. Правление без учета законов Аллаха – это безбожие», – заявил один из лидеров салафитов Ясер Бурхами [126]. Законы Божьи (в понимании радикалов, конечно же) должны были касаться и норм поведения – включая запрет на бикини, алкоголь и т.п. Свою подчеркнутую религиозность салафиты демонстрировали на собственном примере – так, депутат от этого движения Асала Мамду Исмаил прямо во время заседания парламента исполнил адан (призыв на молитву), в ответ на что представляющий «Ихван» спикер парламента Саад аль-Кататни попросил его не считать себя бо́льшим мусульманином, чем другие депутаты. Однако исламистскому электорату это нравилось, и лидеры «Ихвана» опасались, что в случае проведения недостаточно консервативной политики их электоральная база переметнется к салафитам. Поэтому риторика и действия «Братьев-мусульман» начали потихоньку смещаться в сторону более радикального исламизма. И стали они претворять эти идеи в законодательстве.

Реально возобновлять работу объявленного незаконным парламента «Ихван» не стал. Поэтому после отстранения хунты и до новых выборов (которые должны были пройти после принятия новой Конституции) законодательная власть оказалась сосредоточена в руках президента Мухаммеда Мурси. Единственной инстанцией, которая могла отменять указы президента, оставался суд. И глава государства, готовивший исламизацию страны, решил исправить это упущение. 22 ноября 2012 года он внес изменения в Конституционную декларацию (и.о. Конституции страны), которые серьезно ограничивали влияние судов на процесс принятия решений в стране. Согласно поправкам, президент получил возможность издавать «любые декреты, направленные на защиту революции», которые при этом не могут быть оспорены в суде [127]. Кроме того, судей лишили права распускать верхнюю палату парламента и Конституционную ассамблею (которая в поте лица трудилась над созданием новой исламистской Конституции).

Мурси уверял, что его решения временные и направлены лишь на то, чтобы обеспечить мирную и спокойную ее передачу в руки избранного парламента. Однако судьи увидели в этом переход к диктатуре и восстали. Высший судебный совет страны назвал указ президента «беспрецедентным ударом по независимости судебной системы и ее решений» [128], после чего все судьи приостановили работу и призвали население к массовой забастовке. Их поддержали журналисты – абсолютное большинство СМИ приняли решение игнорировать президента на страницах или в эфире, а ряд газет и телеканалов вообще приостановили свою работу. «Это наш долг – заявить протест против «Братьев-мусульман», которые попирают права и свободы египетского народа», – заявил член правления Союза журналистов Египта Гамаль Фахми [129]. К ним присоединились либералы и революционеры, мечтавшие взять реванш за электоральные поражения, а Мохаммед эль-Барадеи вообще заявил, что Мухаммед Мурси «узурпировал все ветви государственной власти и назначил себя новым фараоном Египта» [130]. Не поняли Мурси даже его сотрудники – в отставку подали ряд советников президента, включая ответственного за демократические преобразования египтянина-христианина Самира Маркуса.

Слово Конституции

Противники президента усвоили уроки парламентских выборов и достаточно быстро самоорганизовались, заявив о формировании «Фронта по спасению Родины». В руководство вошли многие видные светские политики, среди которых оказались сам Эль-Барадеи и бывший Генеральный секретарь Лиги арабских государств, глава партии «Египетский конгресс» Амр Муса. Они сразу же начали эксплуатировать тему «воровства революции» «Братьями-мусульманами» и необходимости вернуть «украденное» тем, кто в конце января – начале февраля 2012 года стоял на Тахрире. То есть светским силам. В свою очередь, простой народ выразил протест доступным ему способом – сотни тысяч человек снова вышли на площадь Тахрир, а также на улицы других египетских городов. И их протест не всегда был мирным – так, в Александрии протестующие разгромили местный офис «Братьев-мусульман», а в Каире даже попытались штурмовать президентский дворец (который Мурси заблаговременно покинул).

Какое-то время «Ихван» сопротивлялся. «Те, кто призывает к отставке президента Мухаммеда Мурси, отказались от демократии, потому что президент Мурси был демократически избран волей большинства», – говорилось в заявлении движения. «Братья» даже утверждали, что часть демонстрантов была напрямую подкуплена некими высокопоставленными представителями Хосни Мубарака [131]. Однако, увидев масштаб протестов, исламисты поняли, что перегнули палку. Так, совет улемов важнейшего религиозного института страны – университета аль-Азхар – призвал власти «приостановить действие Конституционной декларации… и начать национальный диалог, к которому должен немедленно призвать президент страны. В диалоге должны будут участвовать все национальные силы, без исключения» [132]. Власти подчинились требованиям уважаемых людей, отменили конституционную декларацию и попросили египтян уйти с улиц, дабы высказать свое мнение в ходе голосования по проекту новой Конституции (которое должно было состояться во второй половине декабря). «Позвольте каждому – кто согласен и кто против – пойти на референдум и высказать свое мнение», – просит Мурси [133]. «Протестами «за» и «против» египетский кризис не разрешить, – вторит ему вице-президент страны Махмуд Мекки. – Разногласия решаются не толпами, а на избирательных участках» [134]. Судебный корпус согласился пойти на компромисс – отправить на избирательные участки наблюдателей (без этого шага согласно законам страны референдум мог бы лишиться легитимности).

Смирение Мурси и «Ихвана» можно понять, если взглянуть на текст Конституции, которую они предложили египетскому обществу. Мало того что в ее тексте шариат является основным источником законодательства в стране, так она еще и предполагала масштабную люстрацию. Бывшим высокопоставленным функционерам прявящей при Мубараке Национально-Демократической партии (в том числе и депутатам парламента) запрещено заниматься политикой в течение 10 лет, а также баллотироваться на пост главы государства и в законодательные органы власти. Очевидно, что таким образом Мурси отсекал от власти основных тяжеловесов светской элиты страны и закреплял за исламистскими силами (прежде всего «Братьями-мусульманами») ведущие позиции в Египте на годы вперед.

Расчет исламистов был на свой электорат – если мусульмане могли выступать против фараонских амбиций Мурси, то уж введение шариата они не поддержать не могли. И этот расчет оправдался. Голосование шло в два этапа (сначала в одних провинциях, потом в других), и жители крупных городов отвергли новую Конституцию. В том же Каире против нее проголосовало 57 % избирателей [135]. Однако жителям сельских районов шариат оказался по вкусу, подавляющее их большинство поддержало фактический переход Египта от светской к Исламской Республике. В результате за новую Конституцию проголосовало более 60 % египтян [136]. И это снова была демократия – страна, где абсолютное большинство населения выступает за введение норм шариата в Уголовный кодекс, может быть светской лишь при диктатуре. Таковым оказался итог поддержанного Западом умеренно-исламского политического эксперимента в обществе, которое к этому эксперименту не было готовым.

При этом не было никаких гарантий, что Мурси и «Ихван» не пойдут на дальнейшую исламизацию Египта. Например, что глава государства не воплотит в жизнь высказанное им в 2007 году предложение о создании совета улемов, без одобрения которого президент (который, опять же по словам Мурси, должен быть обязательно мусульманином и мужчиной) не имел права принимать ни одно внешне– или внутриполитическое решение [137].

Сдали все

Однако светскую часть Египта и генералитет такое светлое будущее не устраивало. Полгода они собирались с силами, пестовали антиисламистские настроения, обвиняли Мурси во всех экономических проблемах и в результате в конце июня 2013 года, наконец, подняли восстание.

Инициатором стало молодежное движение «Ат-Тамарруд» (в переводе «Бунт»). Оно организовало сбор подписей за отставку президента, и за эту идею подписалось 22 миллиона человек (из 85 миллионов жителей Египта). На 30 июня оппозиция назначила массовую акцию протеста, попросив всех недовольных египтян выйти на улицы, – и на них вышло 17 миллионов человек (из 85 миллионов, проживающих в этой арабской стране). Да, часть из них были сторонниками президента, которые вышли его поддержать, однако противников было куда больше. По традиции запылали офисы «Братьев-мусульман», а лидеры протеста выставили Мухаммеду Мурси ультиматум. Они дали президенту два дня на то, чтобы тот добровольно покинул свой пост и передал власть «независимому» премьер-министру (который будет править полгода без права участия в следующих выборах, дабы у него было время и желание серьезно заняться спасением египетской экономики). Политическая же власть должна была быть передана главе Конституционного суда, который должен был разработать новый, светский проект Конституции. При этом лидеры протеста «отказывались от промежуточных решений и компромиссов. Альтернативы мирного завершения власти «Братьев-мусульман» и их ставленника Мурси быть не может» [138].

Мурси в ответ заявил, что компромиссов не будет – он уходить никуда не собирался, за ним стояли миллионы верующих египтян, готовые защищать своего раиса от «нападок со стороны сторонников Хосни Мубарака», а также закон, гласящий, что смещать легитимно избранного президента можно будет только через выборы. Однако у армии было другое мнение – уже на второй день демонстраций, не дожидаясь истечения срока ультиматума, «самый религиозный египетский генерал», министр обороны Абдул-Фаттах ас-Сиси, заявил о том, что военные переходят на сторону народа в его борьбе против «Братьев-мусульман». Министр дал президенту 48 часов на то, чтобы выполнить требование оппозиции, угрожая в противном случае реализовать собственный вариант дорожной карты и нейтрализовать все возможные угрозы. Собственно, нейтрализация началась сразу после выступления ас-Сиси – генералы запретили президенту, представителям его канцелярии а также лидерам «Ихвана» покидать Египет. Они взяли под контроль все морские и воздушные гавани страны, а также банковские переводы на случай того, если кто-то начнет выводить свои капиталы. Против отдельных лидеров «вероятного противника» были даже предприняты меры устрашения. Так, силовики арестовали 15 телохранителей лидера «Ихвана» Хайрата аль-Шатыра по обвинению в незаконном хранении огнестрельного оружия.

Однако самое удивительное, что к оппозиции присоединилась и часть исламистов – салафиты из партии «Аль-Нур». Они призвали Мурси услышать мнение народа. «Ихван» расценил этот шаг как предательство – ведь он рассчитывал на поддержку салафитов и ради этого даже предоставил радикалам несколько губернаторских постов в ущерб собственной репутации (например, губернатором провинции Луксор был назначен представитель организации, совершившей один из самых кровавых терактов в истории этого туристического города). Однако в шаге салафитов присутствовал трезвый расчет. И он не только в том, что салафиты поняли обреченность положения «Ихвана» и перебежали в лагерь победителей. Радикалам было выгодно свержение «Братьев-мусульман» и тем более репрессии против этой организации, являвшейся основным конкурентом салафитов на «исламистском» электоральном поле. И в итоге «Аль-Нур» не только смогла бы консолидировать его вокруг себя, но и использовать в тот момент, когда новые светские власти распишутся в неспособности справиться с решением тех экономических проблем, которые стояли перед Египтом.

Осознав масштаб противостоящих ему сил, режим «Ихвана» окончательно посыпался. На МВД надежды не было – почуяв, куда дует ветер, министр внутренних дел страны Мухаммед Ибрагим отказался подчиняться приказам Мурси и разгонять демонстрантов. «Мы не оставим народ, который массово вышел выразить свою волю так, что удивился весь мир, – говорится в заявлении министерства [139]. – Мы объявляем о полной солидарности, обязуемся и впредь охранять государственную собственность и безопасность протестующих. Мы одинаково относимся ко всем силам Египта, не принадлежим к какой-либо фракции и не собираемся вставать на чью-либо сторону за счет другой стороны» [140]. Направление ветра почувствовал не только глава МВД – из кабинета премьера Хишама Кандиля сбежало более десятка министров, включая главу МИД Камеля Амра. Часть лидеров «Ихвана» попытались обойти контроль военных и успешно сбежали с семьями за границу.

Назад к диктатору

Однако Мурси стоял до последнего. «Армейское командование посмело говорить со мной в таком тоне, в каком оно не смело разговаривать с бывшим президентом Хосни Мубараком», – возмущался он. В результате генералы выполнили свой ультиматум. Они арестовали президента и всю верхушку «Братьев-мусульман» (включая духовного лидера движения Мухаммеда Бадиа, а также главу политического крыла Саада аль-Кататни), передали полномочия главы государства председателю Конституционного суда Адли Мансуру и поручили ему готовить новую Конституцию. Было создано новое правительство (ну, условно новое – из 34 новых министров 11 являются бывшими высокопоставленными представителями режима Хосни Мубарака). Светские лидеры объясняли это тем, что стране нужны профессионалы. «За год своего правления «Братья-мусульмане» доказали свою некомпетентность. Поэтому мы вынуждены работать с экспертами, представляющими прошлый режим», – говорил бывший соперник Мухаммеда Мурси на президентских выборах Ахмед Шафик [141].

Одновременно с формированием новой власти военные продолжали охоту за представителями старой. Они отлавливали оставшихся на свободе активистов, приостановили действие исламистской Конституции, запретили вещание ряда пропрезидентских исламистских каналов. Ну и арестовали корреспондентов «Аль-Джазиры» – на всякий случай. И время показало, что их меры предосторожности оказались нелишними. Оправившись от первого шока и ареста всей верхушки, оставшиеся на свободе «Братья-мусульмане» под прицелами видеокамер оставшихся на свободе журналистов вышли на бой. Отступать им было некуда – группировка фактически боролась за собственное выживание.

В результате с конца июля по начало августа 2013 года страну охватили массовые уличные беспорядки с применением автоматического огнестрельного оружия. Помня уроки революции на Тахрире, власти ответили мгновенно и решительно. Уже в середине августа военные начали системный силовой разгон протеста силой, в частности, взяли штурмом укрепленный баррикадами каирский квартал Мадинат-Наср и район Каирского университета, где сосредоточились протестующие (убив при этом как минимум несколько сотен из них) [142]. Такая жестокость привела к бегству из рядов хунты ряда «статусных лиц». В частности, в отставку подал Мохаммед эль-Барадеи, которого из-за остатков его имиджа на Западе назначили на пост вице-президента и который побоялся «нести ответственность за решения, с которыми он не согласен». Однако генерала ас-Сиси ни отставки, ни протесты не остановили – он продолжил расстреливать демонстрантов и системно вычищать страну от «исламистской скверны». Уже в сентябре 2013 года каирский суд удовлетворил иск светских сил и запретил организацию «Братьев-мусульман». Согласно вердикту, «Ихван» лишился статуса некоммерческой организации, все активы и счета арестовывались. К тому времени за решеткой уже томилось 8 тысяч активистов группировки [143]. А в ноябре начался суд над Мухаммедом Мурси и верхушкой «Ихвана», по итогам которого бывший президент и ряд его бывших сторонников были приговорены к смертной казни (дабы не раздражать мировую общественность, казнь отложена на неопределенный срок). После этого протесты сторонников «Ихвана» постепенно сошли на нет и прекратились к середине 2014 года, а исламистский эксперимент в Египте был завершен.

Однако то, что пришло ему на смену, отнюдь не понравилось ни светским либеральным силам, ни лидерам того же молодежного движения «Ат-Тамарруд», которое и инициировало свержение Мурси. Власть они, вопреки их надеждам, не получили – она вернулась к тому, кому в Египте всегда принадлежала, – военным.

Этот переход был закреплен Конституционным референдумом, который прошел в январе 2014 года. Проект Конституции подразумевал запрет на создание политических партий и ведение политической деятельности по религиозному признаку, а также прописывал особую роль военных в государстве. Так, армия могла легально управлять частью туристического, нефтяного и строительного бизнесов, ей было позволено судить в военных судах гражданских лиц, которые совершили правонарушение против военнослужащих или военных объектов. Наконец, принятие военного бюджета в стране выводится из-под гражданского контроля, а министра обороны президент может назначить только лишь с согласия Высшего военного совета. Фактически это был возврат к диктатуре, однако население настолько устало от трех лет бардака, что полностью поддержало предложенный генералами новый порядок власти в стране. За проект Конституции проголосовало 95 % египтян, пришедших на избирательные участки, а в мае 2014 года 97 % из них поддержали избрание генерала ас-Сиси новым президентом Египта. Все практически вернулось на круги своя.

Вашингтон карает

Для полного возврата генералу ас-Сиси нужно было наладить тесные союзнические отношения с Америкой. Сразу же после свержения Мурси он попытался объяснить Вашингтону, что в Египте произошел не переворот, а народное восстание [144]. Более того, он всячески демонстрировал Вашингтону свое дружелюбие, светскость и современные взгляды. Так, США были против планируемого во второй половине 2013 года визита Реджепа Эрдогана в Газу, считая его вредным с точки зрения возобновившегося палестино-израильского диалога. Мурси помог Вашингтону его сорвать, запретив Эрдогану въезжать в сектор через египетскую территорию (с Мурси этот проезд был согласован). Кроме того, новым главой МИД стал бывший посол Египта в США Набиль Фахми, а среди министров впервые в истории страны оказались женщины (они возглавили Министерства культуры и информации).

Однако Белый дом все равно был крайне раздражен совершенным в Египте переворотом (хоть и не называл его таким термином – в ином случае, согласно американским законам, нужно было прекращать ряд связанных с Египтом проектов). Ведь египтяне не просто свергли исламистов – они свергли исламистов, которые достигли ряда важных договоренностей с США. И поскольку никто в мире не поверил бы, что египетские военные решились на переворот без консультации с Вашингтоном, получалось, что американцы снова, уже во второй раз за несколько лет, сдают в Египте своего союзника. Подобная привычка ставила перед другими арабскими лидерами вопрос о целесообразности дальнейшего союза со Штатами. Особенно на фоне демонстративной готовности Ирана и России защищать своих союзников – того же Асада – до конца.

Кроме того, египтяне свергли легитимно избранных исламистов. И проблема тут уже не столько в том, что Соединенные Штаты еще верили в успешность эксперимента с Зеленой демократией – понятно было, что он провалился. А в том, что свержение и разгром вышедшего из подполья «Ихвана» подрывали стратегию Вашингтона по стимулированию антиправительственных группировок в других странах мира переходить от терроризма к легитимной политической борьбе. Долгое время Запад убеждал ближневосточных исламистов (в странах с дружественными США режимами, разумеется) перейти в их конфликте с правительствами с террористического на электоральное поле боя. Радикальные же проповедники утверждали, что играть по правилам западной демократии бесполезно, что исламистам никогда не позволят победить и что они могут прийти к власти не через урны с бюллетенями, а через улицы с автоматами. Примеры ХАМАС (выигравшего выборы в 2006 году и в результате оказавшегося в блокаде) и теперь «Ихвана» стали идеальным аргументом для радикалов. «Когда наконец «Братья-мусульмане» проснутся и поймут тщетность их нынешних попыток привнести перемены, – говорилось в официальном Твиттере сомалийской террористической организации «Аш-Шабаб». – Пора им пересмотреть свою политику, разобраться с приоритетами и повернуться к одному-единственному возможному способу что-то изменить – джихаду» [145].

Чтобы хотя бы минимизировать ущерб (понятно было, что Мурси к власти уже не вернуть), американцы требовали немедленно прекратить репрессии против «Ихвана». «В этот критический момент важно, чтобы силы безопасности и временное правительство уважали право граждан на мирный протест. США призывают к независимому и беспристрастному расследованию событий последних дней, ждут от политических лидеров немедленных действий по урегулированию ситуации», – заявил госсекретарь США Джон Керри [146].Попытки убедить Каир пойти на эти шаги оказались безуспешными – генералы не собирались ставить интересы Вашингтона выше вопросов национальной безопасности страны и давать «Братьям» возможность реорганизоваться и снова устроить революцию. «Встреча с премьер-министром (Хаземом эль-Беблави. – Г.М.) была катастрофой, – говорил сенатор Линдси Грэхем, который вместе с Джоном Маккейном ездил в Каир. – Он фактически проповедовал мне идею о том, что «с этими людьми (сторонниками Мурси. – Г.М.) нельзя вести переговоры, они должны уйти с улиц и уважать закон». На что я ему ответил: «Господин премьер-министр, не вам читать кому-то лекции о законности. Сколько голосов вы набрали на выборах? А ну да, у вас этих выборов не было». По словам сенатора, сам глава хунты генерал Абдул-Фаттах ас-Сиси был “немножко отравлен полученной властью”» [147].

И, судя по всему, чтобы вылечить его или как минимум, по словам Линдси Грэхема, дабы не «следовать вместе с Египтом по темному пути, по которому его повели генералы» [148], Вашингтон начал сворачивать военно-техническое сотрудничество со Страной пирамид. Барак Обама принял решение приостановить выполнение контракта на поставку египтянам самолетов F-16, а также отказался проводить запланированные совместные с Каиром учения. Более того, в Вашингтоне развернулась дискуссия на предмет того, стоит ли отказаться еще и от предоставления ежегодной помощи Стране пирамид. Ведь, по сути, эта помощь шла армии – из 1,55 миллиарда долларов, которые Государственный департамент запросил для Египта на 2014-й финансовый год, 1,3 миллиарда были предназначены вооруженным силам [149]. По словам сенатора Джона Маккейна, продолжение военной помощи повредит имиджу Соединенных Штатов в регионе. «Летающие над головами вертолеты Apache являются символами того, что США встали на сторону генералов», – пояснил сенатор [150].

Саудовцы спонсируют

Да, были и альтернативные мнения – ряд экспертов призывали политиков проявить элементарную трезвость и рассматривать регион через призму реальной политики. «Вместо того чтобы рассматривать окончание периода монополии на власть местных автократий как отличный момент для распространения в регионе демократии, Вашингтону нужно поумерить свои амбиции и работать с местными переходными правительствами для установления некоего базиса для ответственного, пусть при этом даже недемократического правления», – пишет американский политолог Чарльз Купчан [151]. К трезвости своих коллег призывали и израильские политики. «Сначала необходимо функционирующее государство, а уже после того, как оно будет восстановлено в Египте, можно говорить о перезапуске демократического процесса», – цитировали израильские журналисты одного из представителей официальных властей своей страны [152]. К призывам реалистов США вовремя не прислушались, и только лишь в ноябре в Каир с визитом прилетел Джон Керри, заявивший о поддержке стремления египетского народа к переменам и начале «стратегического диалога» с генералами [153]. Однако к тому времени ас-Сиси уже осознал необходимость обзавестись новыми, более серьезными в своих подходах друзьями.

Главным другом стала Саудовская Аравия. У Эр-Рияда были давние связи с Египтом (инвестиции в десятки миллиардов долларов и более 2 тысяч проектов в Стране пирамид, 1,5 миллиона египетских гастарбайтеров на саудовской территории [154]) и давняя нелюбовь к воцарившимся там «Братьям-мусульманам», которых саудовцы при любом поводе пытались ставить на место. Так, после ареста в апреле 2015 года на территории королевства египетского адвоката Ахмеда аль-Гизави (он якобы перевозил наркотики) возле посольства Саудовской Аравии в Каире прошли массовые демонстрации протеста. Саудовцы на них отреагировали крайне жестко – закрыли посольство и консульства, отозвали посла и остановили переговоры о предоставлении Египту пакета помощи в 2,7 миллиарда. И лишь после того, как высокопоставленная делегация «Ихвана» полетела в Эр-Рияд и принесла публичные извинения королю Абдалле, Саудовская Аравия сменила гнев на милость [155].

После переворота же нужда в милости исчезла – король Абдалла назвал «Ихван» «террористами», полностью поддержал действия хунты по разгону демонстрантов и стал выстраивать тесные и доверительные отношения с генералитетом. В частности, обещал помочь 5 миллиардами долларов и компенсировать все убытки, которые Каир понесет от охлаждения отношений с американцами [156]. «Тем, кто заявляет о намерении сократить помощь Египту или угрожает сделать это, мы хотим ответить, что арабские нации богаты и незамедлительно поддержат Египет», – заявил тогдашний министр иностранных дел королевства принц Сауд аль-Фейсал [157]. В целом же с момента отстранения от власти Мурси по начало 2015 года Египет получил десятки миллиардов долларов помощи и инвестиций от Саудовской Аравии, а также союзных ей ОАЭ и Кувейта.

Действия Эр-Рияда были не везде встречены с пониманием. «Как может страна, которая отстаивает ислам и шариат, поддерживать свержение избранного исламистского президента, который пришел к власти посредством честных выборов?» – спрашивал Эрдоган у Сауда аль-Фейсала [158] и посоветовал не возмещать Египту убытки от возможных санкций ЕС, а накормить голодающих в Африке. Однако в Стране пирамид Сауды занимались отнюдь не благотворительностью. Во-первых, Эр-Рияд использовал уникальную возможность окончательно посадить на крючок потенциально самую мощную страну арабского мира, долгое время являвшуюся соперником Саудов в борьбе за региональное лидерство. А гарантией соблюдения саудовских интересов стали египетские салафиты, которых генералам запретили трогать под угрозой лишения этой помощи. Тем самым Саудовская Аравия создавала задел на будущее – если генералы не справятся с проблемами страны или пойдут против Эр-Рияда, то именно салафиты могут попытаться взять власть в свои руки.

Место для Москвы

Пока генералы лояльны центральной власти. «Мы в Египте считаем, что наши отношения с Саудовской Аравией, несомненно, стратегические. Эти отношения – базовая основа безопасности и стабильности региона Ближнего Востока», – говорил Абдул-Фаттах ас-Сиси [159]. И поскольку они загнали в песок самых серьезных идеологических соперников Саудовской Аравии, нужно было всячески помогать египетским властям удерживать «Братьев» в том песке. «В стране, где более 90 % мусульман, лозунг «Ислам – вот решение» звучит очень убедительно, таких людей уничтожать не так-то просто», – говорит известный российский специалист по ближневосточным делам Георгий Мирский [160].

Рассматривающая Египет как проводника своих интересов, Саудовская Аравия должна была подсобить Каиру в деле усиления внешнеполитического авторитета страны, подорванного несколькими годами революций. Речь шла не только о финансовой помощи, но и военной – поиске надежного и серьезного поставщика оружия, а также промышленных технологий. На эту роль была выбрана Россия. В Каир прилетела делегация во главе с министром иностранных дел РФ Сергеем Лавровым и главой Минобороны Сергеем Шойгу, где они провели переговоры о «перспективе сотрудничества в военной и военно-технической сферах» [161]. В результате за деньги Саудовской Аравии были заключены многомиллиардные российско-египетские контракты на поставку самолетов, ракет, систем ПВО.

При этом Москва гарантировала, что не будет привязывать это сотрудничество к политическим вопросам. «Во взаимоотношениях с другими странами Россия строго придерживается принципа невмешательства во внутренние дела суверенных государств, уважения права народов на свободный и самостоятельный выбор путей развития и форм государственного устройства, – говорит Сергей Лавров. – Мы не будем давать наставления нашим зарубежным партнерам или навязывать рецепты решения вопросов, относящихся к их внутренней компетенции… Убежден, что египетский народ, обладающий мудростью тысячелетий, богатым историческим и цивилизационным наследием, способен без помощи извне принять адекватное решение по вопросу о роли и месте в обществе тех или иных организаций, в том числе ассоциации “Братья-мусульмане”» [162].

В итоге Москве и генералу ас-Сиси удалось выстроить тесные и доверительные отношения. Да, Кремль не дождался от египтян помощи в сирийском вопросе (высокопоставленные египетские чиновники, приезжавшие в Москву, попросили отнестись с пониманием к невозможности Каира пойти поперек Эр-Рияда). Однако благодаря выстроенной атмосфере доверия ас-Сиси с пониманием отнесся к решению Кремля прекратить все авиасообщения с Египтом после взрыва российского пассажирского борта над Синаем. «Решение президента Владимира Путина о приостановке полетов является частью мер по обеспечению безопасности для защиты граждан своей страны, – говорит министр иностранных дел Египта Самех Шукри. – Египетско-российские отношения не были и не будут затронуты этим трагическим инцидентом» [163]. Египтяне оценили тот факт, что, в отличие от аналогичной британской эвакуации, Москва не стала мотивировать вывоз своих граждан заявлениями о произошедшем теракте и тем самым усложнять имиджевую и экономическую ситуацию для египетского руководства до оглашения итогов расследования.

В России бы, конечно, хотели, чтобы нынешний египетский режим прожил как можно дольше – Москве удобнее работать не с «Ихваном» или светскими демократами, а с генералами. Кремлю импонировали заявления ас-Сиси о приверженности некой модернизированной форме насеризма. «Эта идеология для России кажется внятной и понятной. Кроме того, при упоминании имени Гамаля Абдель Насера у российской элиты появляется ностальгия – старшее поколение ближневосточников помнит, что во времена Насера наши отношения с Египтом были на пике. И эти настроения передаются в Кремль», – поясняет сопредседатель программы «Религия, общество и безопасность» в Московском центре Карнеги Алексей Малашенко. Россия выучила уроки «Арабской весны» и понимает, что на Ближнем Востоке куда проще работать с авторитарными лидерами наподобие генерала ас-Сиси, нежели с теми руководителями, которые руководствуются идеологией и прикрывают ее демократическими процедурами. И если в администрации Путина это давно знали, то в администрации Барака Обамы только начинают до этой мысли доходить. И чем раньше Белый дом начнет эффективные шаги по восстановлению влияния на Каир и выведению его из-под влияния Эр-Рияда, тем лучше для американских интересов. Ведь «если египетские генералы станут обучаться не в Канзасе, а в Саудовской Аравии, то результат будет весьма предсказуемым – Пакистан», – говорит американский политолог Роджер Коэн [164].

Глава 4

Турция: стамбульский имам заигрался

Став одним из наиболее активных проводников «Арабской весны», Анкара совершила серьезную ошибку. В итоге Турция стоит на пороге дипломатической изоляции, а возможно, и на грани более печальных для нее событий.

Любые мало-мальски профессиональные игроки знают, что невозможно выиграть у казино. Самые серьезные и глубокие аналитики зачастую спускают все свое состояние в рулетку или блек-джек из-за того, что просто не в состоянии сдержать свои эмоции. Они вырабатывают стратегию, начинают выигрывать, однако в какой-то момент времени «белая полоса» приводит к потере осторожности, готовности делать более рискованные шаги, даже игре ва-банк, и в итоге к перебору или неправильной ставке. После чего в лучшем случае теряют выигранное, а в худшем – пытаются отыграться за счет еще более авантюристических ходов, в результате чего остаются вообще без штанов.

Именно таким игроком и стала Турция. Еще несколько лет назад все арабисты и тюркологи восторгались продуманной и осторожной политикой Турции, к созданию которой огромные усилия приложил как сам Реджеп Эрдоган (с марта 2003-го по август 2014 года премьер, а затем президент Турции), так и его министр иностранных дел, ставший в августе 2014 года наследником Эрдогана на посту премьер-министра, Ахмет Давутоглу. Умело сочетая экономическую, идеологическую и политическую составляющую, они превратили Турцию из рупора ненавидимых арабами Соединенных Штатов если уж не в общеарабского лидера, то по крайней мере в один из ведущих центров силы на Ближнем Востоке. Однако с начала «Арабской весны» у Анкары, как по методичке, пошло головокружение от успехов. Реджеп Эрдоган решил срезать путь к лидерству и заменить эволюционный вариант на революционный. В результате Турция не только уже фактически потеряла почти все свои внешнеполитические достижения за последние 10 лет, но и рискует создать новые проблемы. Часть которых (например, курдская) носит экзистенциальный характер.

Рецепт турецкого успеха

В начале 2000-х Турция представляла из себя достаточно жалкое зрелище – нестабильное государство со стагнирующей экономикой, находящееся на задворках исламского мира. При этом сам этот мир Турция фактически игнорировала (если не брать в расчет ничем не подкрепленные пантюркистские амбиции 90-х годов). Основным внешнеполитическим курсом были попытки пробить головой преграды на пути в Евросоюз. Куда Турцию, по понятным причинам, не пускали за элементарной ненадобностью – после окончания «холодной войны» важность Турции для Запада драматически снизилась. Она была нужна лишь как некий форпост Запада на Ближнем Востоке, рупор европейских и американских инициатив. Понятно, что такое позиционирование вкупе с союзническими отношениями с США и партнерскими с Израилем, помноженные на весьма болезненные воспоминания арабов о периоде османского владычества, закрывали Анкаре дорогу в большую ближневосточную политику. Там героем улиц был Муаммар Каддафи и лидеры палестинского сопротивления, а серыми кардиналами во властных коридорах – Хосни Мубарак и саудовские короли.

Все изменилось с приходом к власти в 2002 году Реджепа Эрдогана и его молодых и амбициозных бизнесменов-исламистов из Партии справедливости и развития (ПСР, в турецкой аббревиатуре AKP). Над ними вначале смеялись, называли «бродячим оркестром», ведь многие из людей премьера были лишены западных манер, знания этикета и воспитания и не умели сидеть за столом (как в прямом, так и в переносном смысле – в традиционных турецких семьях до сих пор принято сидеть на полу). Однако этот «бродячий оркестр» провел целую серию внутриполитических и экономических реформ, вытащив страну из пучины экономического кризиса и обеспечив ей серьезный экономический рост. Политика Эрдогана была настолько эффективна, что авторитетные британские The Economist и Financial Times называли Эрдогана самым успешным турецким премьером за все нулевые годы.

Помимо экономики, «оркестр» взялся и за выработку внешнеполитического курса. Итоги оказались также впечатляющими: менее чем за 10 лет Турция превратилась из аутсайдера в объект для подражания и одного из самых влиятельных игроков на Ближнем Востоке, а из форпоста НАТО и проводника интересов Вашингтона – в представителя всего Ближнего Востока на переговорах с Западом.

Стратегия, благодаря которой Эрдогану и ПСР удалось достичь столь впечатляющих результатов, зиждилась на трех столпах: экономической экспансии на Ближний Восток и в Северную Африку, стабилизации и комплексном улучшении отношений со всеми соседями, а также использовании фактора исламской сопричастности.

Изначально было понятно, что рост могущества Турции не может осуществляться военным путем или угрозами применения силы. Даже в отношении врагов. Да, Турция обладала второй по силе армией в НАТО, однако ее возможности проекции этой силы были жестко ограничены. Любая попытка военного давления сразу же порождала у арабов воспоминания об османском владычестве и разжигала антитурецкие настроения, причем не только в объекте давления, но и во всем регионе. Именно поэтому турки решили сделать ставку на экономику, тем более что бурно развивающаяся при Эрдогане промышленность требовала рынков сбыта. С 2004 по 2010 год объем товарооборота между Турцией и арабскими странами возрос почти в три раза – с 13 до 33,5 млрд долларов в 2010 году, а с Египтом – в 10 раз, с 320 млн до 3,3 млрд долларов) [165]. Объем двусторонней торговли между Турцией и Ираном с 2000-го по 2011 год вырос в 16 раз [166]. За период с 2007 по 2010 год турецкие инвестиции в Египте увеличились в 20 раз, составив около 1,5 млрд долларов [167]. Турецкий бизнес проникал во все страны региона. Так, в Ливии при Каддафи работало около 30 тысяч турецких строителей, которые принимали участие в реализации 214 проектов стоимостью 15 млрд долларов [168]. «Нам не нужно захватывать новые территории, земли – достаточно захватить там рынок. Нам главное, чтобы там продавались турецкие товары», – объяснял стратегию турецкий политолог (а позже депутат парламента) Синан Оган. «Турецкий неоосманизм реализовывался не столько в виде присоединения территорий, сколько как формирование лоббистских групп в соседних государствах, причем разными методами – военным, экономическим, идеологическим», – уточняет ее смысл тюрколог, директор Центра востоковедных исследований Владимир Аватков.

Одновременно с экономическим проникновением в регион Турция стала играть и на своей сопричастности к мусульманской умме, особенно на фоне отказа Реджепа Эрдогана от секуляризма во внутренней политике. Премьер давал понять, что Турция больше не является союзником неверных и может превратиться не только в защитника интересов исламских стран, но в некий пример развития. Своей политикой Эрдоган доказал, что исламизм и экономический прогресс больше не являются противоположными по смыслу понятиями. Еще одним реверансом в сторону ислама был небольшой ребрендинг названия партии. Ближе к концу нулевых Партию справедливости и развития в Турции стали называть не AKP, а AK Parti. На первый взгляд это одно и то же, однако в реальности идет подмена понятий – с турецкого «Ak» в зависимости от контекста переводится как белый, чистый, непорочный, исламский.

Естественно, сопричастность исламскому миру нужно было доказать не только внутриполитическими реформами или названием партии, но и помощью в самом важном для арабских стран вопросе – палестинском. «Взгляд Эрдогана был несовместим с дружбой с Израилем. Турция должна была выбирать между арабским миром и Тель-Авивом», – пояснял причины конфликта с Израилем Синан Оган. И естественно, турецкий премьер выбрал арабский мир. Он пошел на демонстративное обострение отношений с Израилем, вплоть до прямых оскорблений израильского президента на одной из конференций, попытки «гуманитарного прорыва» блокады сектора Газа т.н. «Флотилией Свободы» в 2010 году, а также политической, финансовой и технической поддержки боевиков в секторе. В результате Турция стала одним из наиболее активных участников общеарабского «палестинского дела», а Эрдоган – героем арабской улицы. При этом само население Турции полностью поддержало инициативу премьера по разрыву отношений с Тель-Авивом. «Израиль в Турции не популярен и никогда не был таковым, несмотря на расцвет стратегических отношений между Иерусалимом и Анкарой в 1996 году. Эти связи скорее служили формулируемым турецким генеральным штабом понятиям национальной безопасности и внутриполитических интересов и существовали во времена, когда власть офицеров над страной была максимальной. Все это было до прихода к власти ПСР, в те времена, когда общественное мнение не имело особого влияния на турецкую внешнюю политику», – писал старший научный сотрудник Совета по международным отношениям Стивен Кук [169].

Обнуление проблем

Безусловно, экономическое подчинение и идеологическое лидерство в регионе были бы невозможными, если бы Турция не взяла курс на решение двусторонних политических и даже территориальных проблем со всеми своими соседями. Политика получила название «ноль проблем с соседями», а ее архитектором был сам турецкий министр иностранных дел Ахмет Давутоглу. «Турция может снова обрести политическую мощь лишь в том случае, если она использует «стратегическую глубину» (название книги о турецкой внешней политике, написанной Ахметом Давутоглу. – Г.М.) своего местоположения, улучшит отношения с мусульманскими соседями, особенно с Сирией и Ираном. От этих отношений напрямую зависит будущая сила Турции», – говорил Эрдоган еще в начале своего правления [170]. И эти задачи им были выполнены, причем не только с Ираном и Турцией.

Так, нивелирование различных фобий в сирийско-турецких отношениях (в частности, проведение целой серии переговоров с Дамаском, после которых сирийцы в 2005 году отказались от претензий на турецкую провинцию Хатай) не только серьезно улучшило политические отношения между Дамаском и Анкарой, но и привело к резкому росту приграничной торговли, позволившей Анкаре подстегнуть экономическое развитие ее традиционно депресссивных юго-восточных провинций. Их экспортные потоки оказались завязаны на рынки Алеппо (так, только в провинции Шанлыурфа объем экспорта, который шел преимущественно в Сирию, увеличился с 43 тыс. долларов в 2000 году до 80 млн долларов в 2010 году [171]. А местный сектор обслуживания, в свою очередь, получал неплохие деньги от сирийских туристов (которые составляли 71,8 % общего туристического потока в провинции Хатай, 28,8 % в Килисе и 98,4 % в провинции Шанлыурфа [172]). В целом после того, как в 2010 году между Дамаском и Анкарой был введен безвизовый режим, число сирийских туристов в Турции увеличилось в 2 раза (до 1 миллиона человек), а турецких в Сирии – в 2,5 (до 1,5 миллиона) [173].

Сотрудничали стороны и в реализации проектов на государственном уровне. Так, в феврале 2011 года Реджеп Эрдоган вместе с тогдашним сирийским премьером Наджи Отри принял участие в церемонии закладки «Плотины дружбы» на реке Аси. В перспективе планировался запуск и других совместных проектов, включая турецко-сирийский банк, запуск скоростных поездов по маршруту Газиантеп – Алеппо, а также соединение газовых сетей двух стран [174].Обе стороны были объективно заинтересованы в расширении и углублении двусторонних отношений. Турция через Сирию получала выход на ХАМАС (который на тот момент содержался Ираном и размещался в Дамаске) и, соответственно, усиливала свои позиции в Палестине. Сирийцы также рассматривали Турцию как некий противовес Ирану, от которого Башар Асад не хотел слишком сильно зависеть.

Между тем Анкаре удалось стабилизировать отношения и с патроном Дамаска – Тегераном. В Исламской Республике начали рассматривать Турцию не как союзника враждебных иранцам Соединенных Штатов (демонстративный отказ Турции предоставить США базы для нападения на Ирак на всех там произвел впечатление), а как партнера по уборке того беспорядка, который Штаты оставили после операции «Несокрушимая свобода». Анкара и Тегеран, по сути, успешно разделили между собой Ирак – некогда мощную арабскую страну, сдерживавшую как турецкую, так и иранскую экспансию. Более того, Анкара и Тегеран сотрудничали в решении курдского вопроса, координируя усилия по подавлению курдских боевиков, действовавших как на иранской, так и на турецкой территории. Вкупе с четким исполнением Дамаском своих обязательств по Аданскому договору 1998 года (согласно которому Сирия обещала не помогать курдским боевикам на территории Турции и не позволять им создавать базы на сирийской территории) тесное сотрудничество с Ираном помогло туркам нанести серьезный удар по позициям Курдской рабочей партии. Наконец, турецкие власти чуть ли не открыто нарушали режим антииранских санкций. Через Турцию в Исламскую Республику шли все необходимые товары, а иранцы использовали турецкую финансовую систему для ведения бизнеса. По словам депутата от оппозиционной Народной республиканской партии Муаррема Инче, общий объем переведенных через Турцию иранских денег составлял десятки миллиардов евро [175]. Американцы возмущались, посол США в Турции Френсис Риччардоне открыто жаловался, что Вашингтон «неоднократно призывал (турецкие власти. – Г.М.) прервать денежные отношения с Ираном, но нас не хотели слушать» [176].

Доказательством достигнутого высочайшего уровня турецко-иранских отношений стали не только пьяные иранцы, которые спали в коридорах турецких отелей (граждане ИРИ регулярно отдыхали в дружественной Турции, где можно было не соблюдать строгие законы Исламской Республики), но и едва не увенчавшаяся успехом попытка Турции оказать в начале 2010 года посреднические услуги для решения всех проблем вокруг иранской ядерной программы. Речь шла о проекте обмена имеющегося у Тегерана низкообогащенного урана на топливо для тегеранского научно-исследовательского реактора. И хотя турецкое предложение было в итоге похоронено американцами, Турция тогда все равно одержала дипломатическую победу, продемонстрировав степень своего влияния на Исламскую Республику.

Россия признала, а Европа – нет

Конечно, на некоторых направлениях политика «ноль проблем с соседями» не привела к серьезному прорыву в двусторонних отношениях, однако Турция все равно извлекла из этих провалов определенные дипломатические дивиденды. Так, неудача на армянском направлении (случившаяся, справедливости ради, не только по вине Анкары, но и из-за неготовности Еревана к реалистичному комплексному решению проблем с Турцией) компенсировалась серьезным улучшением отношений с Москвой. После августовского конфликта в Грузии Анкара осознала степень влияния России на Кавказе и предпочла договариваться с ней, а не конфликтовать. В России увидели готовность Турции больше не быть проводником американской политики (каковой она была в 90-х годах, особенно в рамках ее линии на поддержку северокавказских боевиков) и играть в дальнейшем конструктивную роль в регионе. «Турецкий неоосманизм в отношении Закавказья переоценен, там у Турции вполне предсказуемая позиция: сохранение союзных отношений с Азербайджаном, сохранение сильного экономического и гуманитарного влияния на Грузию и балансирование на грани ссоры и примирении с Арменией. Никакой значимой экспансии Турции в регионе нет», – пояснял старший научный сотрудник Центра проблем Кавказа и региональной безопасности МГИМО Николай Силаев.

Что же касается турецко-европейских отношений, то в них наступил кризис. Турки честно пытались нормализовать отношения с Брюсселем (ведь статус представителя исламского мира требует и рабочих отношений с теми, перед кем исламский мир будет представляться), однако Европа не была готова принимать и признавать новую Турцию. Серьезным ударом по отношениям стал прием в ЕС десятка новых восточноевропейских членов, в то время как Турцию (по мнению ее руководства, куда больше подготовленную к вступлению в организацию) продолжали держать на пороге. Николя Саркози в 2011 году прямо заявил, что место Турции не в Европе, а на Ближнем Востоке [177]. Еще одним ударом стало поведение ЕС в вопросе референдума об объединении Кипра. В то время как Анкара сделала все возможное для того, чтобы север проголосовал «за», Брюссель не только позволил политикам на юге саботировать его, но и включил после этого греческий Кипр в Евросоюз. А наказал тех, кто поддержал его проект референдума – санкции против Северного Кипра остались в силе.

Разочарование в ЕС привело к тому, что вместо постоянных жалоб на Брюссель Турция стала методично готовить и обтачивать инструменты разговора с Брюсселем с позиции силы. Среди этих инструментов было как улучшение отношений с Тегераном, так и превращение Турции в транзитную страну для значительного числа альтернативных Газпрому путей поставок энергоносителей в Европу. Кроме того, турки стали проецировать свои новые экономико-идеологические возможности на территории, входящие в европейскую сферу влияния, в частности, на бывшие французские колонии. «Франция пытается понять, зачем мы работаем в Африке. Я уже дал поручение: в какую бы африканскую страну ни поехал Саркози, нужно, чтобы каждый раз, поднимая глаза, он видел здание турецкого посольства, турецкий флаг. Я дал указание арендовать посольства в самых лучших местах», – говорил в 2011 году Ахмет Давутоглу [178].

Наконец, Анкара в целом резко ужесточила тон в разговорах с Европой. Например, после того как французский парламент принял закон о криминализации отрицания геноцида, турки отозвали из Франции посла, закрыли пространство для самолетов военно-воздушных сил Франции и ввели запрет на присутствие ее военных кораблей в любом из турецких портов. Помимо санкций, турецкие официальные лица обещали ответить симметрично. Они говорили о том, что вместо того, чтобы обвинять Турцию в «несуществовавшем геноциде», Франции стоит признаться в том, что она творила во время оккупации Алжира. «15 % населения Алжира было убито французами, начиная с 1945 года. Речь идет о геноциде, – утверждает премьер-министр Турции Реджеп Эрдоган. – И если президент Франции (Николя) Саркози не знает, что это был геноцид, он может спросить об этом у своего отца Пала Саркози… который в 40-х годах служил в Алжире легионером» [179]. «Мы сделаем все возможное, чтобы весь мир признал геноцид, совершенный Францией в Африке», – резюмировал глава турецкого кабмина [180]. Конфликт удалось притушить только после того, как французский Конституционный суд отменил этот закон.

Успехи Турции вызывали серьезное опасение как в Европе, так и в ряде арабских государств, считавших себя лидерами Ближнего Востока (Египте, Саудовской Аравии). Перед некоторыми даже маячил призрак новой Османской империи. Однако свою поступь к трону оборвала сама Турция – просто потому, что неправильно повела себя в ходе «Арабской весны», поддержав антиправительственные силы в арабских странах, и прежде всего тамошних исламистов.

Новая весенняя повестка

Турецкие политологи уверяют, что у Анкары, по сути, не было особого выбора. «Весна» поставила Турцию перед выбором: поддержать текущие режимы типа Хосни Мубарака или же остаться на стороне Запада, который принял окончательное решение сменить эти режимы. И Турция выбрала второе, поддержав одновременно с этим демократию на Ближнем Востоке», – говорил Синан Оган. По мнению политолога, Турция оказалась в этом вопросе на правильной стороне истории. «Арабская весна» стала своего рода абортом, сделанным Западом Ближнему Востоку. Если бы аборта не было, то лет через пять во многих странах региона к власти бы пришли радикальные исламистские силы. И тогда бы у умеренных исламистов не было бы шансов предложить странам иной путь развития, – говорил он в самом начале «Весны». – Арабские исламисты будут создавать коалиции с местными светскими партиями, идти на компромисс с Западом. И через несколько лет у них все получится».

Задача была невыполнимой с самого начала. Турецкая модель политического ислама опирается на мощный средний класс, а турецкие исламисты – это прежде всего выросшие в исламской среде бизнесмены. Поэтому в Турции политический ислам воплощал их интересы, связанные с прогрессом, экономической и политической либерализацией. В свою очередь, арабские исламисты – это в первую очередь малообразованные подпольщики и повстанцы с соответствующими установками и идеологией. Они опираются не на конструктивный средний класс, для которого ислам – это прогресс, а на деструктивную бедноту, которая хотела от политического ислама прежде всего справедливости. И которая, устав от коррумпированных властей, готова полностью заменить дискредитировавший себя закон на обладающие в ее глазах абсолютной легитимностью нормы шариата. Для того чтобы арабские страны могли принять турецкую модель развития, в каждой из них сначала должен проявиться свой Ататюрк, зачистить радикальные исламские настроения, обеспечить экономический прогресс и условия для роста среднего класса. А «Весна» могла привести к власти в лучшем случае аналоги Рухоллы Хомейни.

Однако проблема для Турции была не в том, что прогнозы об «умеренной исламизации» Ближнего Востока не оправдались, а в том, что Анкара решила воспользоваться «Весной» для того, чтобы банально срезать путь к лидерству, и резко радикализировала свою стратегию. Ведь смыслом «нуля проблем с соседями» была не сама по себе нормализация отношений с режимами, а способ достижения лидерства. Изначальным инструментом ее воплощения был захват экономики арабских стран и умов их жителей. Такой подход гарантировал успех, но его нужно было ждать достаточно долго. Слишком долго для молодых и амбициозных руководителей страны. И когда весь Ближний Восток погрузился в пучину «Арабской весны», турецкие власти решили действовать более агрессивно, использовать процесс трансформации арабских режимов для того, чтобы ускорить процесс достижения лидерства. И «ноль проблем с соседями» нужно было переименовывать в «ноль проблем с вассалами».

Для этого, по мнению Анкары, нужно было решить ряд задач. Прежде всего, выбить из игры ряд основных конкурентов в битве за статус ближневосточного «царя горы». Речь прежде всего шла о Египте, Ливии, а также чересчур усилившихся партнерах из Исламской Республики.

Египетские власти еще со времен Насера считали себя признанными лидерами арабского мира, поэтому крайне негативно отнеслись к появлению турецкого конкурента. Особенное их недовольство вызывало стремление Анкары оспорить у Египта роль основного посредника в деле разрешения палестино-израильского конфликта (в частности, попытки турок стать посредниками в переговорном процессе). Поэтому Хосни Мубарак делал все возможное для ограничения турецкого влияния в Палестине, а также на Синае. Египетские СМИ были настроены антитурецки и передавали эти настроения населению. Так, исследование, проведенное летом 2009 года «Палестинским центром по вопросам политики и опроса», показало, что если среди палестинцев Турцию в качестве наиболее важного внешнеполитического партнера видели 43 %, то среди египтян – лишь 13 % [181]. Естественно, в такой ситуации ни о каких нормальных отношениях между странами не могло идти и речи, и в Анкаре посчитали, что режим Мубарака проще убрать, чем убедить его согласиться с турецкими амбициями.

С главой Ливии Муаммаром Каддафи открытых конфликтов у турок не было – скорее наоборот, турецкий бизнес активно работал в Джамахирии. Однако в Анкаре все равно рассматривали яркого и харизматичного ливийского лидера как одного из основных конкурентов Эрдогана в борьбе за любовь арабской улицы. В конце концов, Эрдоган никогда бы не смог так унижать европейских политиков, как это делал Каддафи, прикрываясь своими нефтегазовыми месторождениями.

Аналогичным конкурентом был Махмуд Ахмадинежад, с его яркими антиизраильскими и антиамериканскими выступлениями. Но в игру против Ирана в Сирии Турция вступила не только из-за имиджевого фактора. В Анкаре понимали, что ирано-турецкое партнерство – явление временное. Ближний Восток всегда был слишком мал для турок и персов, и было очевидно, что в среднесрочной перспективе они превратятся в региональных соперников. Не случайно же исследование «Палестинского центра по вопросам политики и опроса» показало, что Турцию в качестве наиболее важного внешнеполитического партнера рассматривали лишь 6 % иранцев [182]. Вероятно, в Анкаре надеялись, что финальным аккордом «Арабской весны» станет именно сокрушение Ирана, а для этого нужно было вначале максимально ослабить Исламскую Республику. Например, выбить из-под ее влияния Сирию, отрезав тем самым Иран от всего Леванта.

Турция рассчитывала не просто сокрушить конкурирующие режимы – она увидела шанс перестроить их и остальные страны региона по своему образу и подобию. «Турция играет роль, которая изменит ход истории и поможет перестроить регион с чистого листа», – обозначил намерения Анкары в феврале 2011 года Эрдоган [183]. Используя собственный образ как единственной демократии, способной совместить политический ислам и прогресс, Турция уже не просто предлагала населению арабских стран и их элитам модернизировать существующие режимы. Речь шла о свержении этих элит революционным путем и приходе к власти «народных сил» в виде умеренных исламских движений, тех же «Братьев-мусульман». В Анкаре понимали, что им как исламистам всегда легче договариваться с другими исламистами, нежели чем со светскими диктатурами, которые рассматривают политический ислам как основную угрозу своей власти.

Сирийский ключ

Если в Тунисе, Египте и Ливии Турция играла скорее вспомогательную роль (после начала событий в Египте в январе 2011 года Анкара думала почти неделю, после чего в начале февраля того же года Эрдоган дал Хосни Мубараку «очень искренний совет» уйти в отставку [184]), то в деле разжигания сирийской гражданской войны она стала одним из основных игроков. Важность сирийского фронта усилилась после того, как войну турок (поддерживающих «Братьев-мусульман») и европейцев (стоящих за либеральные силы) за Магриб выиграла Саудовская Аравия, вошедшая в альянс с египетскими военными. Однако именно Сирия, которая должна была решить целый ряд турецких тактических задач, в итоге и похоронила всю новую турецкую внешнюю политику.

У Турции на Сирию были большие планы, и, в случае оперативного свержения Башара Асада по примеру Мубарака или хотя бы Каддафи (на что, очевидно, и рассчитывали в Анкаре), дело могло ограничиться не только изоляцией Ирана и прямым выходом Турции к Ирану и Палестине. Вариантов дальнейших действий была масса, вплоть до заражения вирусом «Весны» арабских монархий Персидского залива, смены тамошних режимов и полной зачистки всего региона от конкурентов. Именно поэтому Анкара приложила огромные усилия для свержения сирийского президента. Все совместные проекты были закрыты, и турецкие власти взялись за прямое обучение, вооружение и консолидацию противников Асада. Именно в Турции в начале июля 2011 года прошел учредительный съезд объединенной оппозиции, именно на турецкой территории находились основные лагеря Сирийской свободной армии, именно турецкие спецслужбы охраняли лидеров антиасадовского сопротивления (после того как тех попытались выкрасть сирийские агенты). Именно через турецко-сирийскую границу в Сирию шли боевики, снаряжение и оружие (в том числе и химическое, которое, судя по всему, и было применено в Сирии для дискредитации Башара Асада).

Однако, вопреки всем приложенным усилиям, блицкриг по египетскому или ливийскому образцу не удался. Как следовало из популярного анекдота, когда пациент очень хочет жить, медицина бессильна. А режим Башара Асада, в отличие от окружения Хосни Мубарака, хотел жить. И опять же, в отличие от Муаммара Каддафи, делал для выживания правильные вещи (в частности, президент не говорил о «крысах», а призывал умеренную часть оппозиции садиться за стол переговоров). К тому же на стороне Асада безоговорочно выступили национальные меньшинства Сирии, прекрасно понимавшие, что их ждет в случае свержения алавитского правления (которое им хотя бы гарантировало жизнь).

Туркам срочно требовался эффективный план «Б» по свержению Асада, но его не было. По сути, нужна была военная интервенция. Не обязательно в виде марша на Дамаск – туркам достаточно было взять под контроль значительную часть Северной Сирии и превратить ее в надежный и безопасный плацдарм для боевиков. «Такая зона должна быть создана между городами Алеппо, Идлиб и турецкой границей с включением в нее приграничных городов Айн-Эль-Араб (Кобани), Джараблус и других в зависимости от плотности населения в этих районах. И решение о создании зоны безопасности должна принять ООН», – поясняет премьер-министр Турции Ахмет Давутоглу [185]. Однако в Совбезе принять такого рода резолюцию было невозможно, как и операцию по созданию этой зоны. Сами турки осуществить вторжение не могли, особенно в первые годы войны (когда сирийская армия была не столь потрепана в боях). Во-первых, потому, что турецкие вооруженные силы только-только оправлялись от масштабной чистки высшего офицерского состава, устроенной Эрдоганом (более половины турецких адмиралов и около 20 % генералитета находятся за решеткой по делу о заговоре против ПСР [186]). Сотрудники Массачусетского технологического института подсчитали, что во время первых ударов нужно было с воздуха уничтожить более 450 целей, включая 150 противовоздушных батарей, 27 батарей с ракетами «земля – земля», 12 противокорабельных батарей, 22 радара раннего оповещения и командных объектов, 32 аэродрома и более 200 укрепленных ангаров для самолетов [187]. И это еще без учета возможного столкновения турок с иранскими кадровыми частями.

Помимо проблем военно-технического характера, планы турецкого вторжения в Сирию сталкивались и с имиджевыми препятствиями. Ввод войск в арабскую страну мог бы воскресить страхи арабов относительно оттоманской угрозы, которыми бы воспользовались враги Турции, прежде всего иранцы и египтяне. В итоге Анкара рисковала превратиться во врага арабского мира.

Оба ограничительных фактора, конечно, могли бы быть сняты в том случае, если бы турки вводили войска не самостоятельно, а в составе коалиции. Однако сколотить ее не удалось. Так, надежды Анкары на желание США устроить в Сирии «войну на периферии» с Ираном не оправдались. Да, госсекретарь США Джон Керри регулярно отмечал, что «идею о создании буферной зоны стоит рассмотреть» [188], однако на практике Вашингтон от ее создания отказывался. И не только потому, что поддержание этой зоны будет в прямом смысле дорого стоить (по расчетам председателя Объединенного комитета начальников штабов Мартина Демпси, цена составит 500 миллионов долларов на создание зоны и 1 миллиард долларов в месяц на поддержание [189]). Барак Обама, провозгласивший вывод американских войск из Ирака и Афганистана, был не готов к новой войне в исламском мире. А после начала и особенно успешного завершения ирано-американских ядерных переговоров нужда американцев во вторжении в Сирию вообще отпала.

Европа без американцев воевать отказывалась. Ее многому научила ливийская кампания, в ходе которой европейцы таскали каштаны для других и к которой были попросту не готовы. Военная операция против режима Каддафи (чья армия была на порядок слабее сирийской и на два порядка слабее иранской) четко продемонстрировала Парижу и Лондону ограниченность их собственных военных возможностей, неспособность участвовать в крупных кампаниях без поддержки со стороны Соединенных Штатов. Поучаствовать в военной операции были готовы лишь арабские монархии, но лишь словом и долларом. Для ведения этой войны у них нет серьезных армий.

Одни убытки

Не имея возможности склонить чашу весов в свою пользу, турки вынуждены были несколько лет наблюдать за тем, как сирийская гражданская война несет им одни проблемы. Так, вместо прибыли от торговли с Северной Сирией турецкие власти тратят огромные деньги на содержание лагерей беженцев, в которых находятся миллионы сирийцев. «Мы потратили 8 миллиардов долларов только на строительство и обеспечение лагерей. В некоторых городах сирийских беженцев у нас больше, чем турецких граждан», – жаловался в 2015 году Ахмет Давутоглу [190]. Помимо лагерей, десятки тысяч беженцев расселились по турецким городам [191], ухудшив там криминогенную ситуацию, а также ситуацию на рынке рабочей силы и аренды жилья. Так, с сентября 2011 года по сентябрь 2012 года цены на аренду недвижимости в провинции Хатай выросли в среднем на 22 % – при том, что объем предложений на рынке увеличился более чем в 10 раз [192].

Однако самым серьезным последствием сирийской войны для Турции стало обострение курдского вопроса. Дамаск фактически вышел из Аданского соглашения и пошел на компромисс с собственным курдским населением. Асад освободил ряд их соплеменников из сирийских тюрем, подписал указ о предоставлении гражданства сирийским курдам (до этого в Сирии они считались незаконными иммигрантами из Турции), а также пообещал им автономию по итогам войны. После в обмен на это курды (для которых суннитские радикалы несут неменьшую угрозу, чем для правящих алавитов) обязались поддержать режима Асада и силами собственного ополчения поддерживать порядок на своих территориях, чем они сейчас и занимаются. И проблема для Турции была не только в том, что Башару Асаду удалось перебросить высвободившиеся войска на иные, более опасные участки фронта, а скорее в том, что эти сирийские курды, получившие под контроль значительные участки сирийско-турецкой границы, настроены крайне враждебно в отношении Анкары. Они уже сейчас активно помогают своим соплеменникам с турецкой стороны (естественно, при помощи Дамаска – сирийские власти стали поставлять оружие курдским боевикам на территории Турции). В результате возможности Рабочей партии Курдистана в Турции резко выросли. «В Восточной Анатолии (населенной турецкими курдами. – Г.М.) государственные чиновники передвигаются только днем и только под армейским конвоем. Армия там в постоянной боевой готовности. Государственные флаги Турции в городах, включая тот же Диярбакыр, не висят», – описывал ситуацию в Турции в 2013 году президент Института Ближнего Востока Евгений Сатановский.

При этом очевидно, что после получения сирийскими курдами обещанной автономии их возможности резко вырастут. Более того, после хода Дамаска и легализации созданных курдских ополчений даже в случае падения режима Асада Сирийский Курдистан мог состояться, но уже не как автономия внутри Сирии, а как самопровозглашенное государство. «Курды – самая организованная этническая группа в Сирии, и если дела в этой стране пойдут совсем плохо, они этим воспользуются, – считает бывший министр иностранных дел Турции Яшар Якис. – Идея независимого Курдистана живет в уме каждого курда» [193].

Турция, безусловно, выдвинула к Дамаску ряд требований и угроз. «Мы не позволим террористическим группам создавать лагеря в Северной Сирии и угрожать Турции… Если там создаются образования, готовящиеся к проведению террористической атаки, то у нас есть право вмешаться», – заявил турецкий премьер Эрдоган [194]. Однако, по понятным причинам, не решилась на полноценную военную операцию в одиночку. Пытаясь как-то купировать курдскую проблему иным способом и сделать так, чтобы проблемы исходили не от каждого курда, а хотя бы от каждого второго, Анкара взяла курс на нормализацию отношений с лидерами Иракского Курдистана (многие из которых имели сложные отношения со своими сирийскими и турецкими собратьями). Дополнительным объяснением интереса к иракским курдам были их запасы нефти объемом в 45 миллиардов баррелей [195] (примерно 40 % всей иракской нефти [196]). Турция же, в свою очередь, серьезно зависела от импорта энергоносителей – 91 % потребляемой в Турции нефти и 98 % газа шло из-за рубежа [197], в том числе и из отправленного в категорию врагов Ирана (в 2012 году ИРИ обеспечивала 30 % внутренних потребностей Турции в нефти и 20 % – в газе [198]). В итоге Анкаре удалось наладить экспорт курдских нефти и газа в Турцию в обход официального Багдада, а в обмен на это Турция фактически нивелировала экономическую зависимость Иракского Курдистана от остальной части Ирака. И не только с точки зрения экспорта нефти и газа (до этого курды вынуждены были отправлять свою нефть через порт Басра под контролем Багдада). Турки начали снабжать иракских курдов всеми необходимыми товарами, а также гарантировали политическую поддержку. «Иракские курды понимают, что после ухода США у них будут очень большие проблемы с иракскими арабами, которые считают, что курды слишком много получили во время американского присутствия. И в обмен на турецкую поддержку и защиту курды готовы не педалировать идею независимости Иракского Курдистана, а также не поддерживать Рабочую партию Курдистана», – говорит Синан Оган. По мнению турецких политиков и политологов, зависимость от Турции порождает благожелательное отношение иракских курдов к турецким интересам, и даже готовность решать турецкие проблемы. Так, в августе 2013 года после убийства ИГ сотен мирных курдов лидер Иракского Курдистана Масуд Барзани заявил о готовности ввести свои войска в Сирию. Естественно, под предлогом защиты сирийских собратьев и на их территорию. «Судя по всему, ни в чем не повинным курдам, в том числе – женщинам и детям, грозит гибель. Иракский Курдистан будет готов к тому, чтобы защитить их», – говорил Масуд Барзани [199].

Рискованный выход

Линия на сближение с иракскими курдами интересная и перспективная, но достаточно рискованная. Во-первых, она вбивала еще один гвоздь в политику «нуля проблем с соседями» и вела Турцию к конфликту еще и с Багдадом. А значит, и к дополнительному напряжению в отношениях с Вашингтоном, заинтересованным в сохранении единства Ирака (только за счет нахождения в Ираке суннитских и курдских регионов можно было не допустить шиитского доминирования во властных коридорах Багдада). «Мы не поддержим экспорт нефти из любой части Ирака без соответствующего одобрения иракских властей», – заявляла представительница Государственного департамента Виктория Нуланд [200]. Во-вторых, обеспечивая независимость Эрбиля от Багдада, турки сами, своими руками, создают основу для создания независимого Иракского Курдистана. И нет никаких гарантий, что это государство или государственное образование через какое-то время не пересмотрит соглашение с турками о невмешательстве в «курдский вопрос». И не начнет процесс консолидации всех курдских земель (в том числе и тех, которые являются частью Турции) в единое 40-миллионное Курдское государство.

Некоторое время назад казалось, что Турция нашла решение всех этих проблем – и с курдами, и с Ираном, и с Асадом. Имя этому решению было ИГ. Консолидировав значительную часть джихадистского сегмента сирийского сопротивления, боевики группировки стали представлять серьезнейшую угрозу для властей в Дамаске. Кроме того, ИГ успешно зачищало сирийских курдов, нивелировав тем самым их угрозу для турецких интересов. Ради того, чтобы ИГ одержало победу в сирийской гражданской войне, Турция консолидировала свои усилия со своим, в общем-то, конкурентом на поле умеренного исламизма – Катаром. Заключенный президентом и эмиром альянс оказался настолько важным, что в августе 2015 года Доха даже дистанцировалась от решения ЛАГ осудить Турцию за удары по территории Северного Ирака. «Катар подчеркивает свою полную солидарность с действиями Турецкой Республики по защите собственных границ и поддержанию безопасности», – говорилось в официальном заявлении эмирата [201]. Более того, к этому альянсу частично присоседилась и Саудовская Аравия, для которой стремление нанести Ирану поражение в Сирии или же (если повезет) вызвать в этой стране конфликт на периферии между иранцами и Западом оказалось важнее, чем страх перед протурецкими или прокатарскими исламистами.

Возможно, этот террариум единомышленников и смог бы достичь успехов. Однако их карты спутало начало российской военной операции в Сирии. И если Доха с Эр-Риядом предпочли воздержаться от публичной мести, то турки расстроились и отреагировали крайне неадекватно. И расплачиваться за эту неадекватность они будут еще очень долго. По сути, попытка превратить стратегию «ноль проблем с соседями» в «ноль проблем с вассалами» привела к тому, что на ее место пришла реальность в виде «нуля соседей, с которыми нет проблем». И Россия стала последним из влиятельных соседей, с которыми эти проблемы возникли

Ответили самолетом

Российско-турецкие политические отношения в последние годы складывались непросто. Причин этому была целая масса. Эксперты, в частности, называют три момента в российской политике, на которые турки обиделись особенно сильно.

Во-первых, это, конечно, воссоединение Крыма с Россией. Да, официально турецкие власти вели себя достаточно сдержанно, однако на деле они расценили это как недружественный шаг. И дело даже не столько в том, что Крым вошел в состав России, сколько в том, что после воссоединения ФСБ и другие органы стали зачищать полуостров от исламистских ячеек и группировок, а также от «пятой колонны» в лице меджлиса. То есть от структур, в пестование которых Анкара вложила столько сил и средств. Именно поэтому, как утверждают некоторые эксперты, за нынешними авантюрами крымско-татарских лидеров на Украине (в том числе и блокада) можно увидеть и турецкие уши. Не случайно, по их мнению, турецкие власти вложили серьезные средства в Мустафу Джемилева после его бегства на Украину.

Второй обидой стали слова и действия Владимира Путина в отношении Армении. Президент открыто назвал убийство османскими властями 1,5 миллиона армян геноцидом, а затем приехал в Ереван на столетие геноцида, и даже выступил там с речью. Турки промолчать не смогли. «С учетом массовых преступлений и депортаций, которые Россия в течение века осуществляла на Кавказе, в Центральной Азии и в Восточной Европе, с учетом методов коллективного наказания, таких, как Голодомор, а также бесчеловечных действий в истории самой России, особенно против турецкого и мусульманского народа, мы полагаем, что она лучше знает, что такое «геноцид» и какова его правовая формулировка», – говорилось в крайне резком официальном заявлении турецкого МИД [202]. Реакция была резкая, но все-таки предсказуемая – Анкаре не нужен был прецедент. Одним из важнейших сдерживающих факторов для третьих стран в деле признания геноцида, а тем более криминализации его отрицания является нежелание портить отношения с Турцией. И если Турция проигнорирует демонстративный шаг или заявление любой страны (хоть России, хоть США), то ряд стран могут посчитать, что Анкара сменила свою позицию, после чего армянской диаспоре будет несколько проще протащить через их парламенты признание и криминализацию отрицания геноцида. В результате внешнеполитическое давление на Турцию увеличится, и ее противникам будет проще использовать фактор геноцида для давления на Анкару. Причем по вопросам, далеким от интересов армян и Армении.

Однако и заявление Путина о геноциде, и действия Москвы в Крыму (в частности, преследование саботажников из близкого к Турции крымско-татарского меджлиса) не становились причиной реального обострения двусторонних отношений. Политические конфликты демпфировались за счет важнейших экономических и стратегических отношений. Россия стала важнейшим экспортным рынком для Турции (по итогам 2014 года двусторонний товарооборот составил почти 31 миллиард долларов, а к 2020 году этот показатель стороны даже хотели довести до 100 миллиардов долларов [203]) и привлекательнейшим местом для работы турецких компаний. Более того, Москва и Анкара реализовывали проекты стратегического характера – строительство в Турции российскими специалистами на российские деньги атомной станции, а также создание важнейшего для Анкары «Турецкого потока». По плану этот трубопровод должен был доставлять 50 миллиардов кубометров российского газа в Европу (тем самым предоставляя Анкаре рычаг давления на Брюссель), а также 14 миллиардов кубов в Турцию, ликвидировав тем самым зависимость турецкой экономики от поставок российского газа через обреченную на годы нестабильности Украину.

Казалось, что экономические и стратегические отношения демпфируют и недовольство Турции из-за начала российской военно-воздушной операции в Сирии. К тому же а) Россия договорилась с США и ЕС о как минимум невмешательстве в свою репутацию, б) весь цивилизованный мир поддерживал действия Москвы по борьбе с терроризмом, особенно после парижских терактов, и в) Кремль учитывал определенные интересы Турции в Сирии. Эксперты надеялись, что в этой ситуации Анкара ограничится ворчанием и протестами по поводу периодически залетавших на территорию Турции российских самолетов (тем более что Путин лично приносил Эрдогану извинения за эти инциденты, сохраняя тем самым ему лицо и не выставляя слабым лидером). Однако 24 ноября эти надежды обратились в прах. Утром того дня в СМИ вышла информация о том, что турецкие ВВС сбили над Сирией самолет. Днем стало известно, что этот самолет – российский фронтовой бомбардировщик «Су-24».

Кинжал в спину

У Москвы и Анкары изначально были принципиально разные взгляды на то, кто виноват в гибели самолета. В Кремле говорят об акте агрессии со стороны турецкой армии, чей истребитель нарушил международные нормы и вторгся на территорию сопредельного государства для того, чтобы поразить там российский «Су-24». «Наш самолет был сбит над территорией Сирии на удалении одного километра от турецкой территории ракетой «воздух – воздух» с турецкого самолета F-16, упал на территорию Сирии в 4 километрах от границы с Турцией, – заявил Владимир Путин. – Наши летчики и наш самолет никак не угрожали Турецкой Республике, это очевидная вещь» [204]. Российский президент назвал действия турецких властей не только незаконными, но и аморальными, и даже предательскими. Своего рода «ножом в спину» от страны, которая россиянами считалась партнером по борьбе с ИГ, да и вообще союзником в регионе.

По мнению Анкары, никакого удара в спину не было. Было долгое предупредительное махание ножом перед носом у российских партнеров, которых много раз предупреждали о недопустимости нарушения турецкого воздушного пространства. А после того, как российский самолет в очередной раз пересек турецкую границу (власти страны опубликовали схему полета российского бомбардировщика, на которой видно, что он нарушал воздушное пространство Турции, пересекая небольшой аппендикс турецкой территории, вдающийся в сирийское пространство) и не ответил на 10 сделанных ему предупреждений, терпение Анкары лопнуло, и турецкий истребитель вынужден был стрелять на поражение. В полном соответствии с правом государства защищать свое воздушное пространство.

Позиция турецкой стороны изначально выглядела весьма сомнительно. Российские власти не только заявили о том, что на турецкую территорию бомбардировщик не залетал, но и готовы предоставить данные объективного контроля. Однако даже если принять за истину турецкую версию событий, то появляется ряд неудобных вопросов. Во-первых, если российский самолет и пересекал означенный аппендикс, то делал это в течение считаных секунд (турки говорят о 17). За такое время невозможно передать 10 предупреждений, а затем произвести наведение на цель и сбить самолет. Во-вторых, за такие вещи иностранные самолеты в принципе не сбивают, поскольку «краткосрочное нарушение границ никогда не может быть поводом для атаки». Это слова самого Реджепа Эрдогана, сказанные в июне 2012 года, когда при аналогичных обстоятельствах сирийцы сбили турецкий боевой самолет. В-третьих, подобного рода действия рассматриваются лишь как исключительная мера либо в отношении враждебного государства, либо в отношении страны, которая не может достойно ответить. Россия, являвшаяся до инцидента одним из ключевых партнеров Турции и, в общем-то, ядерной державой, явно ни в одну из этих категорий не попадает. И наконец, в-четвертых: самолеты не сбивают после того, как Владимир Путин специально договорился с Эрдоганом о предотвращении именно таких инцидентов еще в самом начале российской операции.

Учитывая все эти несостыковки, неудивительно, что турецкие власти приложили серьезные усилия для ликвидации всех возможных свидетелей произошедшего. И прежде всего российских летчиков, которым удалось катапультироваться после попадания в борт ракеты. Одного из них – командира воздушного судна Олега Пешкова – в нарушение международных норм расстреляли с земли местные боевики-туркоманы, ассоциированные с запрещенной в России террористической группировкой «Джабхат ан-Нусра» и с турецким правительством. Второму летчику, штурману Константину Мурахтину, удалось сбежать (он получил фору за счет того, что приземлился на лесистый склон) и успешно скрываться на местности от поисковых групп боевиков, а вечером того же дня его эвакуировала группа российского и сирийского спецназа. При этом, как только он активировал маячок, его положение засекли не только российские и сирийские силы, но и вроде бы не обладающие соответствующим оборудованием боевики. В результате, по словам официального представителя Министерства обороны России генерал-майора Игоря Конашенкова, кроме российской группы поиска в данном районе охоту за пилотом вели не только сами боевики, но и «ряд других подразделений, оснащенных современным специальным оборудованием для пеленга» [205]. Они потерпели неудачу, однако, к сожалению, дополнительных жертв избежать не удалось. В ходе операции по поиску летчиков погиб один из спасателей, морпех Александр Позынич, а также был потерян поисковый вертолет «Ми-8».