Ближневосточный покер. Новый раунд Большой Игры

Зачем втыкали?

Анализ инцидента с самолетом позволяет сделать вывод, что речь шла не о какой-то спонтанной акции, а о тщательно спланированной операции. Ее организаторы позаботились даже о прессе. «Создается впечатление, что турецкие СМИ были осведомлены о инциденте заранее. С вечера 23 ноября в них раскручивалась антироссийская истерия, а на месте инцидента загодя стояли турецкие камеры, которые снимали падающий российский самолет», – говорит Владимир Аватков.

Весь вопрос в том, каков был мотив для этой операции. Тут есть несколько разных версий. По одной из них, турецкие власти хотели тем самым потрафить местным националистам, продолжив таким образом вектор своей предвыборной риторики. Эрдоган активно эксплуатировал тему «турецкого достоинства», а периодические пролеты российских самолетов над турецкой территорией были своего рода унижением. По другой версии, турецкий премьер хотел отомстить за потерянные доходы своих ближайших родственников. Ни для кого не секрет, что караваны груженных нефтью машин ИГ шли к турецкой границе, продавая там «черное золото» по демпинговым ценам. И курировали эту торговлю, по слухам, не только турецкие генералы, но и лично сын турецкого президента. «Вся нефть поставлялась компании, которая принадлежит сыну Реджепа Эрдогана. В связи с этим Турция начала нервничать, когда Россия стала наносить удары по инфраструктуре ИГ и уничтожила уже более 500 грузовиков с нефтью», – уверяет министр информации Сирии Омран аз-Зоуби [206].

Обе эти версии, безусловно, имеют право на существование, но у них есть ряд минусов. И дело тут даже не в чрезмерном варианте ответа (ради ненужного на данный момент поднятия рейтинга или мести за семейный бизнес на грань войны с великой державой не становятся). А в том, что, судя по времени перехвата самолета, его ликвидация изначально планировалась не как ограниченная операция, а как удар по российско-турецким отношениям в целом. Речь шла о демонстративной акции накануне заседания российско-турецкой группы по стратегическому диалогу, в которой должен был принять участие министр иностранных дел России Сергей Лавров, а также незадолго до планируемого визита Эрдогана в Россию. Сбив самолет, Анкара фактически показала, что ни на какой диалог с Москвой она не рассчитывает и фактически меняет вектор российской политики с сотрудничества на конфронтацию.

Если смотреть на турецкую акцию с данной, «глобальной» точки зрения, то можно выделить две версии турецкого поведения. Согласно первой из них – внешнеполитической, – турки действительно сделали стратегический выбор и решили все-таки ответить Москве за Сирию. По всей видимости, они посчитали, что дальнейшее ухудшение отношений неизбежно и что Кремль в дальнейшем не собирается искать стратегический компромисс с Турцией по сирийскому вопросу. Свидетельством чему могло рассматриваться заявление Путина на саммите «Большой Двадцатки» о том, что среди присутствующих есть страны – спонсоры ИГ, а также сравнивание с песком складов оружия и иных логистических объектов вдоль сирийско-турецкой границы. Союзники, по мнению Анкары, так не поступают.

Логично предположить, что если эта версия верна, то турки должны были серьезно подготовиться к демонстративной смене тренда. И прежде всего согласовать его с союзниками по НАТО – ведь речь шла о ликвидации самолета ядерной державы страной – членом Альянса. Однако, судя по тональности официальных заявлений союзников после инцидента, турецкие действия по нападению на российский самолет ни с кем не согласовывались. В Брюсселе и Вашингтоне, конечно, формально поддержали союзника по НАТО, но в то же время между строк призвали Москву «понять и простить». А Ангела Меркель прямым текстом потребовала от турецкого правительства «сделать все возможное для деэскалации ситуации» [207]. Возможно, именно этим и объясняется долгое молчание турецких официальных лиц, и прежде всего самого Эрдогана, – шли долгие и, по всей видимости, болезненные для Турции консультации с раздраженными союзниками.

Впрочем, молчание может быть объяснено и в рамках другой версии – Эрдогану нужно было разобраться, кому дать по шапке. Не исключено, что вся операция была элементарной подставой президента (приложившего много сил для выстраивания комплексных политико-экономических отношений с Россией) со стороны соратников по партии. Ни для кого не секрет, что Эрдогана в Партии справедливости и развития давно и системно не любят. Прежде всего из-за идеологических разногласий. Многим не нравится авторитарный стиль правления ставшего президентом премьера, его радикальные методы и чрезмерные амбиции. Косвенным подтверждением этой версии является тот факт, что приказ о ликвидации российского самолета отдал не президент, а человек, которого считают потенциальным вождем антипрезидентской оппозиции, – премьер-министр Ахмет Давутоглу.

По итогам этой комбинации (если она, конечно, имела место) Эрдоган был поставлен в абсолютно безвыходную ситуацию, чреватую не только потерей лица, но и политической изоляцией. Ему пришлось оправдываться не только перед Путиным (которому Эрдоган после инцидента безуспешно пытался дозвониться и который, как известно, очень не любит, когда нарушаются заключенные с ним соглашения, в частности о предотвращении подобного рода инцидентов), так и перед своими западными партнерами, которым нужен компромисс с Москвой и Тегераном в сирийском вопросе, а не война с ними. Да, теоретически у Эрдогана был шанс выйти из ситуации с минимальным ущербом, и Москва ему этот шанс даже расписала. «До сих пор мы не слышим ни внятных извинений с высшего военно-политического уровня Турции, ни предложений по возмещению вреда и ущерба, ни обещания наказать преступников за содеянное преступление», – намекнул Владимир Путин [208]. Однако стоявшие за провокацией (если она, конечно, имела место) люди прекрасно понимали, кто такой Эрдоган и что для него значит его гордость. Извиняться (и признавать тем самым отсутствие контроля за действиями подчиненных) он, понятное дело, не стал. «Я думаю, что если кто-то и должен принести извинения, то это не мы, – заявил президент. – Те, кто нарушил наше воздушное пространство, должны извиняться. Наши пилоты и наши вооруженные силы просто выполняли свои обязанности, которые заключались в ответе на нарушение правил» [209].

Напросились

Действия Турции требовали ответа со стороны Москвы. И не только потому, что в Кремле хотели мести. Если бы Россия проигнорировала недружественный акт Турции, то не было никаких гарантий, что завтра российские самолеты не будут сбиваться поставленными исламистам саудовскими ПЗРК (которые до сих пор не оказались в Сирии только потому, что Эр-Рияд боится ответных агрессивных действий России, например, на йеменском фронте).

Первым ответом стал военный. И стандартными действиями (прерыванием всех действовавших каналов взаимодействия между Минобороны России и Вооруженными силами Турции, в том числе и горячей линии, которая была развернута для исключения возможных инцидентов в воздухе в ходе уничтожения объектов террористической инфраструктуры в Сирии [210]) дело не ограничилось. Было принято решение больше не учитывать интересы Турции в Северной Сирии, в частности ее особые отношения с туркоманами, устроившими охоту за российскими летчиками. В результате российские и сирийские войска ударили всем чем можно по позициям местных боевиков. «Как только наш летчик оказался в безопасности, по указанному району наносились массированные удары российскими бомбардировщиками и реактивной артиллерией сирийских правительственных войск в течение длительного времени, – заявил Игорь Конашенков. – Действовавшие в этом районе террористы и другие таинственные группы были уничтожены» [211]. Турецкая оппозиция теперь обвиняет Эрдогана в том, что его действия лишили туркоманов политического будущего. «Мои самые большие опасения в том, что Партия демократического союза (сирийские курды. – Г.М.) будет присутствовать за столом, где будет вырабатываться решение сирийской проблемы. Но мне интересно, будут ли там сирийские туркоманы?» – вопрошает лидер Народно-Республиканской партии Кемаль Киличдароглу [212]. Если туркоманов лишат контроля за анклавом к югу от турецкой провинции Хатай (что, скорее всего, и произойдет после того, как они расстреляли российского летчика), то их там точно не будет.

Кроме того, военные донесли до турецких коллег намерение ровнять с песком все, что незаконно пересекает сирийско-турецкую границу со стороны Турции. Первой жертвой стал т.н. «гуманитарный конвой», который в Сирию провела печально известная связями с террористами и турецкими спецслужбами псевдогуманитарная организация IHH. В мае 2015 года полицейские задержали грузовик IHH, в котором сирийским беженцам везли патроны и снаряды для минометов, после чего Эрдоган угрожал опубликовавшим эту информацию журналистам, а затем и отдал приказ об их аресте. Нынешним грузовикам повезло меньше – в ходе удара было уничтожено 20 из них, убив при этом как минимум 7 человек из конвоя. В российском Минобороны, естественно, опровергли свою причастность к произошедшему, но многозначительно попросили «в следующий раз загоревшийся конвой грузовиков с боеприпасами для боевиков, действующих севернее Алеппо, не выдавать за “гуманитарную помощь”» [213]. А на случай пересечения границы воздушными целями Москва разместила в Сирии систему С-400 и предупредила, что собьет любой борт, который будет воспринят ею как угроза российским самолетам. Турки намек поняли весьма оперативно и отдали приказ своим самолетам больше границу Сирии не нарушать.

Без товаров и туристов

Следующим был ответ в области экономики. Сначала российские власти расстроили турецких отельеров, мечтавших на фоне запрета россиянам летать в Египет, о сверхприбылях в следующем сезоне. МИД и Ростуризм порекомендовали воздержаться от поездок и в Турцию. «В связи с сохраняющимися на территории Турции террористическими угрозами подтверждаем рекомендацию российским гражданам воздерживаться от посещения Турецкой Республики, а находящимся там с личными целями россиянам рекомендуем вернуться на Родину», – говорится в заявлении российского внешнеполитического ведомства [214]. Министр туризма Турции Махир Унал отчаянно просил россиян рассматривать сектор туризма отдельно от политики, называл свою страну безопасной для них страной, их домом [215] – однако российские туроператоры его не услышали и немедленно прекратили продажи путевок в Турцию. Да, сейчас не сезон, однако летом решение российских властей может больно ударить по турецкой экономике, ведь замену российским туристам турецкие отельеры вряд ли найдут. Россия по числу туристов находилась на втором месте после Германии. Отдыхающие из нашей страны принесли турецкой экономике, по данным турецких экономистов, почти 4 миллиарда долларов [216], а по данным главы Ростуризма Олега Сафонова – 10 миллиардов долларов [217].

Затем пришла очередь Роспотребнадзора и экономических министерств. Было введено эмбарго на поставки ряда турецких товаров. В их перечень были включены столь популярные среди россиян турецкие помидоры, виноград, мандарины, абрикосы, клубника. За первые 9 месяцев 2015 года импорт этих товаров оценивался в 580 миллионов долларов (правда, почти половина этого объема – 280 миллионов долларов – пришлась на помидоры) [218]. Официально эмбарго заработало с 2016 года, а неофициально – сразу же после принятия решения о нем. По данным СМИ, российские таможенники попросту заворачивали турецкие фуры с продовольствием.

Премьер-министр Ахмет Давутоглу уже призвал бизнесменов «не паниковать» и заявил о данном правительству поручении «найти альтернативные варианты» [219], однако вряд ли поиск закончится успешно. Речь ведь, по сути, идет о запрете позиций, стоимость которых составляла 19 % от общего объема турецкого импорта в Россию [220]. Более того, в правительстве дали понять, что этот список может расшириться и за счет других товарных категорий [221], и не только продовольственных. Ну и, естественно, вопрос о создании «Турецкого потока» и атомной станции Аккую был снят с повестки дня.

Менее заметным, но не менее важным было закрытие в России ряда представительств турецких центров и образовательных учреждений (например, Кремль запретил работу пантюркистской организации ТюркСОЙ). Тем самым Москва не только снизила турецкое влияние на тюркоязычные регионы России, но и серьезно ослабила возможности Анкары вести разведывательную деятельность, а также взращивать протурецкие элиты в исламских регионах РФ. При этом Кремль старался не трогать те турецкие учебные заведения, которые ассоциировались с Фетхуллой Гюленом. Возможно, Россия хочет сделать на него ставку и поддержать в борьбе с Эрдоганом. Стратегия крайне рискованная, ведь, по сути, Гюлен – это тот же Эрдоган, только опаснее, хитрее, вдумчивее и сдержаннее.

Все на фото

Затем дело дошло и до компромата. Кремль зацепился за обещание Эрдогана уйти в отставку в случае доказанных фактов сотрудничества Турции с ИГ и предоставил эти доказательства.

2 декабря 2015 года российское Минобороны созвало специальную пресс-конференцию, на которой продемонстрировало доказательства экономических взаимоотношений между Турцией и окопавшимися в Сирии террористическими группировками. В частности, на представленных журналистам фотографиях была видна так называемая «нефтяная тропа» – тысячи бензовозов, которые караванами беспрепятственно и даже без досмотра пересекают сирийско-турецкую границу на не контролируемых сирийскими войсками участках. Российские генералы уверяют, что этим маршрутом в Турцию ежедневно вывозится до 200 тысяч баррелей ворованной у Сирии нефти. «Часть нефти, поступающей в Турцию от боевиков ИГ, продается внутри страны, другая часть – за ее пределами, – говорит начальник Главного оперативного управления Генштаба Сергей Рудской [222]. – В этот преступный бизнес вовлечено высшее политическое руководство страны, президент Эрдоган и его семья» [223].

Вряд ли целью пресс-конференции было принуждение турецкого президента к уходу со своего поста – как и ожидалось, президент Турции опроверг предоставленные российским Минобороны доказательства и продолжил отрицать причастность своей страны и своей семьи к ведению бизнеса с ИГ. «Турция еще не потеряла совесть, чтобы получать нефть от террористической организации», – заявил Эрдоган [224]. Скорее целью было повлиять на позицию мирового сообщества. Москва пытается выставить Турцию как страну – спонсора терроризма, причастного как к терактам в Сирии, так и за ее пределами. Таким образом, возможно, Россия хочет надавить на западных союзников Сирии, дабы те в свою очередь заставили Анкару свернуть сотрудничество с ИГ. «Наша цель и цель, к которой мы призываем вас, уважаемые коллеги, совместными действиями перекрыть источники финансирования терроризма, – заявил генерал Антонов [225]. – Терроризм без денег – это зверь без зубов». И если западные союзники не вырвут у ИГ турецкие зубы, то, по словам российского политолога Алексея Мухина, «возьмут на себя все репутационные риски, которые Эрдоган сейчас принял на себя» [226].

Союзники из Вашингтона, судя по официальным их заявлениям, эти риски взять на себя были готовы. «Мы отвергаем предположение, что турецкое правительство находится в сговоре с ИГ для контрабанды нефти. Мы не видели никаких доказательств в поддержку таких обвинений», – заявила представитель пресс-службы Пентагона Элисса Смит. Однако на деле позиция Вашингтона оказалась более сложной и не сводилась лишь к принципу «своих не сдаем». Хотя бы потому, что лично Эрдоган американцам уже давно не свой. В Турции достаточно сил, куда более лояльных Вашингтону, чем президент. «Прокурдская Демократическая партия народов является либеральной «сборной солянкой» и имеет тесные связи с американцами. Народно-республиканская партия тоже ориентирована строго на Запад», – говорит Владимир Аватков.

Поскольку пиетета к Эрдогану не было, Вашингтон потребовал от Анкары навести порядок на сирийско-турецкой границе. А значит, перекрыть ее не только для нелегальных поставок нефти, но и для переброски подкреплений террористам из Турции. «Только за последнюю неделю с территории Турции в отряды ИГИЛ, «Джабхат ан-Нусры» переброшено до двух тысяч боевиков, свыше 120 тонн боеприпасов и порядка 250 единиц автомобильной техники различного назначения», – говорит начальник Национального центра управления обороной России Михаил Мизинцев [227]. Скрывать эти факты больше невозможно, и никто из европейских стран не хотел разделять с Турцией репутационные риски. Турки, что интересно, решили пойти ва-банк и требование американцев отвергли. Тем самым создав себе дополнительные проблемы.

Хотят больше

Некоторые российские эксперты и политики предлагали идти дальше и отвечать жестче. Их предложения были красивыми, но нецелесообразными.

Так, хотели перекрыть туркам газ. Турция является вторым после Германии крупнейшим покупателем «голубого топлива» – 27 миллионов кубов, 70 % всего турецкого потребления газа [228]. Однако закручивать вентиль Газпром вряд ли станет. Во-первых, потому, что такой шаг стал бы серьезным ударом по репутации российского газового монополиста – турки же контракт не нарушали и платили исправно. Во-вторых, Москва попросту не нашла бы новых покупателей на такие объемы, разбрасываться которыми в нынешней экономической ситуации крайне нецелесообразно. В-третьих, в рамках газового ответа вполне достаточно отмены «Турецкого потока», в результате чего Турция потеряла возможность иметь колоссальнейший рычаг давления на ЕС.

Другие хотят разыграть «армянскую карту». В Госдуме предлагают карать за отрицание армянского геноцида. Идея справедливая, но политически нецелесообразная. Так, партия «Справедливая Россия» внесла на рассмотрение законопроект о наказании за публичное отрицание армянского геноцида, совершенного Османской империей в период с 1915 по 1922 год, согласно которому виновным в отрицании либо штраф до 500 тысяч рублей, либо посадку на срок до 5 лет. Предложение отчасти справедливое (ведь если мир осуждает холокост, то он точно так же должен осуждать и аналогичное преступление – геноцид армян), но опять же нецелесообразное из-за того, что его реализация принесет вред не столько Турции, сколько России. Хотя бы потому, что оно приведет к резкому кризису в российско-азербайджанских отношениях, причем в самый неподходящий момент. Выход недружественного Ирана из-под санкций и сложности в азербайджано-европейских отношениях заставляют Ильхама Алиева искать более тесных отношений с Москвой. Сейчас идут сложные переговоры, и если они закончатся успехом, то Кремль не просто усилит свои позиции на Южном Кавказе, но и может вытащить из него «карабахскую занозу». Принятие закона о криминализации или розыгрыш «армянской карты» через поддержку претензий армян на турецкие территории обнулит эти возможности.

Третьи предлагают оставить армян в покое и разыграть более неприятную для турок карту – курдскую. То есть вспомнить о том, что в Турции существуют борцы за свободу и самоопределение, которым можно помочь различными способами. Например, поставками современного оружия, которое позволит турецким курдам создать бесполетную зону на юго-востоке Турции. Можно ограничиться лишь политической поддержкой – в частности, принять в Кремле на высшем уровне курдскую делегацию (например, представителей легально действующей в Турции прокурдской Демократической партии народов, лидеры которой публично осудили турецкое правительство за инцидент с самолетом), а также включиться в общий хор европейских критиков, регулярно критикующих Эрдогана за нарушение прав курдов. Если же нет желания напрямую поддерживать турецких курдов, никто не мешает оказать помощь сирийским под предлогом совместной борьбы с ИГ. Прекрасно понимая, что у сирийских курдов свои счеты к Анкаре, которая им постоянно бьет в спину и не дает вести бои против исламистов. «Вместо того чтобы вести огонь по позициям террористов из «Исламского государства», турецкие силы обстреливают позиции наших бойцов. Мы призываем турецкое руководство к прекращению агрессии и к соблюдению международных норм», – говорилось в специально опубликованном заявлении курдских ополченцев [229]. Очевидно, что в этой ситуации а) переданное сирийским курдам оружие через какое-то время окажется в руках турецких, с которыми у них, в отличие от иракских, хорошие отношения, и б) сирийские курды могут стать надежным тылом своих собратьев на территории Турции.

Однако на деле выкладывать курдскую карту пока рано. И дело даже не в том, что розыгрыш курдской карты требует серьезной подготовки, прежде всего согласования с Тегераном и Дамаском. И даже не в том, что в ответ на курдскую карту Турция может разыграть карабахскую (глава турецкого МИД уже полетел в Баку согласовывать позиции). А в том, что столь радикальный вариант ответа будет точкой невозврата в российско-турецких отношениях и годится лишь в том случае, если Москва всерьез намерена перевести российско-турецкие отношения в категорию враждебных и играть на максимальное ослабление и дезинтеграцию Турции. Пока что такой задачи нет, и она не ставится. Более того, одной из важнейших задач при введении санкций (помимо демонстративной мести) является не углубление конфликта, а принуждение Турции к его завершению посредством элементарных извинений.

Да, вопреки нормам дипломатического протокола и даже в чем-то собственному достоинству, Анкара регулярно и публично, через все возможные каналы передает о готовности Эрдогана встретиться с Путиным в любом месте и в любое время для того, чтобы объясниться. Очевидно, что турецкий президент за кулисами извинится. Однако Путину нужны не личные извинения в кулуарах, а публичные, перед телекамерами (естественно, текст которых будет согласован по линии турецкого и российского МИД). И именно поэтому Кремль и давит на тех, кто может надавить на Эрдогана, – турецких бизнесменов, являющихся опорой ПСР и не желающих терять столь прибыльный российский рынок и российских туристов, на которых действия Эрдогана рискуют поставить жирный полумесяц. Пока давление к успеху не приводит. Да, турецкие политики выступают с умиротворяющими заявлениями. «Нельзя приносить в жертву отношения между большими странами из-за инцидентов в коммуникации, – заявил отдавший приказ на ликвидацию самолета Ахмет Давутоглу. – У нас нет и быть не может намерения разрывать связи с Россией после этого инцидента, находиться с ней в состоянии напряженности. Россия – наш друг, сосед и очень важный партнер». Однако извиняться турки не хотят.

Цена потери России

Если Эрдоган откажется от выработки с Москвой взаимоприемлемого текста с извинениями, то не исключено дальнейшее раскручивание конфликта и реальный пересмотр Россией отношений с Анкарой. Которое будет абсолютно не в пользу Турции, ведь лишение российской опоры и потеря «северной альтернативы» делают Анкару крайне уязвимой перед жесткой линией Запада, понимающего, что Турция никуда не денется и что настало время ее приструнить.

Слабым местом Турции является ситуация с правами человека. Всем известно, что турецкий президент никогда не являлся фанатом демократии (он сам называл ее трамваем, добавляя, что на нем нужно доехать до места назначения, а потом попросту сойти [230]). Однако реакция Запада на беспорядки на площади Таксим в 2013 году четко продемонстрировала, что статус страны – члена НАТО и партнера Запада не гарантирует Эрдогану хотя бы нейтральное отношение «партнеров» к его попыткам сойти. Европа и США фактически встали на сторону демонстрантов, желая как минимум наказать Эрдогана за его заносчивость и строптивость. «Мы верим в то, что долгосрочная стабильность, безопасность и процветание Турции могут быть гарантированы лишь через защиту базовых свобод. Этим, по-видимому, и занимаются (протестующие. – Г.М.). В здоровой демократии данные свободы играют очень важную роль», – указывала Эрдогану официальный представитель Государственного департамента Джен Псаки [231]. «Будущее Турции принадлежит турецкому народу, и больше никому. Но США не будут делать вид, что им все равно, каким это будущее будет», – говорил Джо Байден [232]. Интересно, что тогда из всех великих держав лишь Россия да Иран остались в стороне от критики Эрдогана. «Конфликт является внутренним делом Турции, и мы надеемся, что эта проблема будет решена самими турецкими лидерами – по существу, спокойно и мирно», – заявил тогда представитель иранского МИД Сейид Аббас Аракчи [233].

Аналогичным образом Европа отнеслась и к коррупционному скандалу, который разгорелся в декабре 2013 года. Тогда в Турции прошла операция «Большая взятка», в ходе которой было арестовано полсотни випов из правящей Партии справедливости и развития (ПСР), а затем в прессу стали попадать аудиозаписи дискредитирующих разговоров других лидеров ПСР. Которые в том числе указывали и на причастность к взяточничеству Эрдогана. О том, что их лидер «все знал», говорили и его бывшие министры, которых он лишил портфеля сразу после начала скандала. Френсис Риччардоне назвал коррупционный скандал вокруг партийной элиты ПСР «крушением империи» [234]. Турки отреагировали жестко и молниеносно – Эрдоган обратился к Френсису Риччардоне с призывом «не лезть не в свое дело» и добавил, что турецкие власти «не обязаны терпеть его присутствие в Турции», намекнув тем самым на возможность объявления посла персоной нон грата [235].

Недружественную позицию в отношении турок заняли и американцы, причем, что весьма показательно, практически одновременно с оглашением санкций Москвой. Министр обороны США Эштон Картер заявил, что после захвата ИГ северных районов Сирии и Ирака Турция утратила эффективный контроль за границей с этими территориями, «через которую проходят иностранные боевики», а также добавил, что турецкой армии стоит начать по-настоящему бороться против ИГ. «По существу, большая часть авиаударов турецких ВВС направлена не против ИГИЛ, а против отрядов Курдской рабочей партии», – заявил американский чиновник, тем самым фактически повторив претензии к Анкаре курдских бойцов [236].

Да, у Анкары есть основания не поддерживать сирийских курдов. «ПДЕ (Партия демократического единства, представляющая большую часть сирийских курдов. – Г.М.) для нас сейчас – это то же самое, что и РПК (Рабочая партия Курдистана, объединяющая отряды турецких курдов, воюющих против официальных властей Турции. – Г.М.). Это тоже террористическая организация. Крайне неправильно было бы ожидать от нас, что мы начнем помогать одной из террористических организаций», – пояснил Эрдоган [237]. Однако у заявления американского министра обороны могут быть крайне серьезные последствия. И дело тут даже не в том, что Пентагон признал неспособность или нежелание Анкары установить контроль за собственными границами – об этом открыто говорят и европейцы, в частности, в контексте миграционной проблемы. А в том, что американцы фактически открыто встают на сторону курдов, и уже не только иракских, но также сирийских, а значит, и турецких.

Разговоры о том, что американцы могут взять под крыло курдские ополчения в Сирии и использовать их в качестве наземных сил для наступления на столицу ИГ в Сирии, давно беспокоят Анкару. Турция не заинтересована ни в каком курдском автономном образовании возле своих границ, особенно если оно будет враждебно Турецкой Республике и тем более находиться под крылом американцев.

Война все спишет

Возникает впечатление, что турецкие власти попросту не знают, как им выходить из сложившейся ситуации. У них нет стратегии, поэтому они вынуждены скатываться к авантюрным шагам по развязыванию конфликта. Который не только мобилизует население вокруг националистических и исламистских лозунгов президента, но сметет расстановку фигур на ближневосточной шахматной доске. После чего Эрдоган и Давутоглу смогут выстроить новый, более приемлемый расклад. Туркам, по сути, нужна маленькая победоносная война. Которая, кстати, заодно поможет испытать и продемонстрировать новые виды турецкого вооружения. Среди них пехотные винтовки «Мехметчик», танк «Алтай», вертолет АТАК, артиллерийские системы «Фыртына», ракеты «Джирит», а также беспилотник, который на испытаниях регулярно падает.

Некоторые эксперты опасались, что авантюризм будет направлен против Москвы. В частности, что Анкара закроет для России проливы – Босфор и Дарданеллы. Однако реализация подобного сценария пока маловероятна. Режим работы проливов регулируется конвенцией Монтре, заключенной в 1936 году. Согласно этой конвенции, «Турция имеет право заблокировать проход российских кораблей через Босфор только в случае войны». Поэтому закрывать их она не будет, если, конечно, не считает себя в состоянии войны с Россией и не хочет выйти из конвенции Монтре, спровоцировав возможный конфликт между НАТО и Москвой и снова получив за это порцию резкой критики со стороны европейских партнеров.

Другое дело – фактор ИГ. «У Анкары был выбор – либо возглавлять ИГ, либо воевать против ИГ», – поясняет Владимир Аватков. В итоге Турция остановилась на втором варианте. Тут тоже было два выбора – воевать против ИГ в Сирии или в Ираке. Поскольку российское предупреждение о ликвидации всего турецкого, что переползет через сирийскую границу, еще никто не дезавуировал, безопаснее было воевать в Ираке. Поэтому в декабре 2015 года Анкара перешла от временного пересечения иракской границы для преследования боевиков РПК и полулегальных операций по обучению бойцов курдского ополчения «пешмерга» к полноценному вторжению. Официально вошедшая в пределы Ирака турецкая группировка насчитывает 130 человек при двух десятках танков, а неофициальные источники говорят даже о нескольких тысячах бойцов. По данным турецких СМИ, Анкара намерена создать в районе Мосула постоянно действующую военную базу как плацдарм для борьбы с ИГ. Якобы договоренность о ней была достигнута месяц назад в ходе переговоров между президентом Иракского Курдистана Масудом Барзани и специально прибывшим в Северный Ирак главой турецкого Министерства иностранных дел (тогда этот пост занимал Феридун Синирлиоглу) [238].

Официально Анкара версию о постоянной базе опровергает. «Лагерь Башика, в 30 километрах к северо-востоку от Мосула, является тренировочным объектом, созданным для поддержки местных добровольческих сил, которые борются с терроризмом», – уверяет премьер-министр Турции Ахмет Давутоглу [239]. Причем, по словам Анкары, он был развернут по просьбе иракских властей, озвученной еще в 2014 году. Однако официальный Багдад подобное объяснение не удовлетворило, и иракцы требуют от турок немедленного вывода войск. Правда, пока не знают, как этого добиться.

Осуществив вторжение в Ирак, турки действительно проявили решимость, однако создали себе ряд стратегических проблем. Прежде всего речь идет о прямом нарушении норм международного права даже в той его трактовке, которой придерживается Запад. Анкара нарушила суверенитет государства, руководство которого (в отличие от правительства Башара Асада) официально признается легитимным всеми акторами мировой политики, включая Турцию. Причем, как и в случае с самолетом, осуществлена эта акция была в одностороннем порядке. Агентство Рейтер со ссылкой на свои источники утверждало, что свои действия турецкие власти не согласовали даже с Пентагоном (возглавляющим антитеррористическую коалицию, воюющую в Ираке). Вряд ли американские власти довольны такой самодеятельностью – ведь турки не только ставят под вопрос американское лидерство и обостряют американо-иракские отношения (Белый дом еще не сдал Ирак Ирану и намерен за него побороться), но и фактически играют на раскол «западной» коалиции. В итоге Вашингтон будет вынужден снова заняться воспитанием Турции, в том числе и через усиление контактов с сирийскими курдами. Или же сделает ставку на противников Эрдогана в турецкой элите. Ряд ее представителей сохранили лояльность живущему в США богослову Фетхулле Гюлену, который в свое время помог прийти Эрдогану к власти, однако затем выступил против демонстративной и агрессивной политики своего протеже. После событий вокруг Мави Мармара Гюлен тогда заявил о «безответственности турецкого правительства», которое «не попыталось заранее договориться с официальными представителями Израиля для того, чтобы получить у них официальное согласие на оказание гуманитарной помощи жителям Газы» [240]. Эрдоган ответил репрессиями в адрес Гюлена и его последователей и объявил ему войну.

Во-вторых, турецкие власти еще больше обостряют отношения с Ираном. Сейчас Ирак является иранской сферой влияния, и любые агрессивные действия против официального правительства в Багдаде рассматриваются иранцами как недружественные. И если турки и иранцы не договорятся о формате совместных действий, то ничем хорошим это для Анкары не закончится. Да, турецко-иранские отношения давно балансируют на грани, с начала «Арабской весны». Однако сейчас ситуация кардинально поменялась в худшую для Турции сторону. Если раньше, несмотря на действия Анкары в Сирии, Тегеран не мог себе позволить ссориться с турками (которые, вопреки санкциям, снабжали Иран контрабандой и помогали вести денежные расчеты через свою финансовую систему), то сейчас, после выхода Ирана из-под санкций, значительная часть сдерживающих факторов в отношении Турции у Тегерана исчезает.

В результате авантюризм Турции может привести к тому, что у нее будут крайне напряженные отношения со всеми своими соседями из числа великих держав. Сбив российский самолет, Анкара, по сути, лишилась последнего стратегического партнера из региональных великих держав. Египет, Саудовская Аравия, Иран, Израиль, Евросоюз – все эти региональные игроки испытывают к эрдогановской Турции как минимум антипатию и желают вытеснить ее из региона, а как максимум не против ее территориальной дезинтеграции. А как известно, страна не может нормально развиваться в условиях абсолютно враждебного окружения. Нарушается правильный порядок принятия внешнеполитических решений, тормозится развитие гражданского общества, возникает чрезмерная и в каком-то смысле самоубийственная агрессия.

Речь, безусловно, не идет о сдаче американцами Турции и согласии Вашингтона на территориальную дезинтеграцию восточного форпоста НАТО – этот шаг лишь усилит американских соперников в лице ЕС, Ирана, России, Саудовской Аравии и других. Расплатой Турции за ее авантюру станет потеря суверенитета во внешней политике – ради сохранения стабильности собственного государства Анкара вынуждена будет забыть об амбициях регионального лидера и вновь жестко привязать свою внешнюю политику к американской. То есть вернуться к роли рупора Вашингтона на Ближнем Востоке, которую она играла до прихода к власти Реджепа Эрдогана. Как точно отмечает турецкая газета «Radikal», если в XIX веке Османская империя была «больным человеком в Европе», то стараниями Эрдогана его неоосманская империя превратилась в «одинокого человека на Ближнем Востоке» [241].

Глава 5

Израиль: одинокий человек Ближнего Востока

Долгое время Государство Израиль являлось маяком прогресса и демократии на Ближнем Востоке. Успешная экономика, мощнейшая армия, западные ценности – все это выгодно отличало еврейское государство (а именно так называет свой национальный проект большая часть израильтян) от арабских соседей. Авторитарные режимы которых, между прочим, полностью устраивали израильское руководство. Ведь именно с ними (а не с населением того же Египта или Иордании) израильтяне заключили мирные договора. Более того, у израильтян существовала надежда на то, что через какое-то время антиизраильские настроения в арабских странах начнут спадать. Ни для кого не секрет, что одной из основных причин царящего на Ближнем Востоке антисемитизма является «палестинское дело» как некий наднациональный проект, объединяющий всех мусульман. Соответственно, значимость этого проекта снижалась вместе с ощущением наднациональной сопричастности и ростом местного, а не панарабского национализма (который и культивировали авторитарные лидеры). Так, по данным опросов, в 2001 году лишь 8 % жителей Египта самоидентифицировали себя как «египтяне», а 81 % называли себя прежде всего «мусульманами». К началу «Арабской весны» эта цифра выросла до 50 %. В Ираке – с 23 % в 2004-м до 57 % в 2011-м. В Саудовской Аравии – с 17 % в 2003-м до 46 % в 2011-м [242].

Важнейшим активом Израиля были и его особые отношения с Соединенными Штатами, для которых еврейское государство было фактически незаменимым союзником. «Объем разведданных, предоставляемых США Израилем, существенно превышает аналогичную информацию, получаемую спецслужбами этой страны от всех, вместе взятых, стран, входящих в НАТО», – говорит бывший спецпредставитель МИД Израиля по отношениям с конгрессом США Йорам Этингер [243].

Однако в последние годы ситуация для Израиля серьезно осложнилась. И дело даже не в том, что «Арабская весна», исламизация ближневосточного политического пространства и выход Ирана из режима изоляции поставили перед Тель-Авивом нерешаемые вопросы – на протяжении более чем полувека своего существования Государство Израиль не раз демонстрировало чудеса гибкости, прагматизм и волю к выживанию. Проблема в том, что Израиль при решении этих вопросов начисто забыл о прагматизме и с упорством, достойным лучшего применения, пытается сохранить прежнее статус-кво. И если в вопросе отношений с палестинцами этот подход оправдан (как минимум по принципу меньшего зла – лучшей реалистичной альтернативы замораживанию палестино-израильского конфликта пока нет), то в отношении Ирана и Сирии он не просто бессмысленен, но и контрпродуктивен. А также чреват полномасштабной изоляцией еврейского государства в то самое время, когда ему позарез нужны союзники.

Поселения и Иерусалим

На сегодняшний день палестино-израильский конфликт является основной экономической, социальной, внутриполитической и внешнеполитической проблемой Государства Израиль. По сути, от его решения зависит то, как в будущем будет выглядеть Израиль, останется ли он еврейским государством или вообще государством. Неудивительно, что над его решением вот уже несколько десятков лет корпят лучшие умы мира. Однако все, чего они до сих пор достигли, – это принципиальное согласие всех сторон на формулу «два государства для двух народов». «Процесс палестино-израильских переговоров уже давно мертв. Зомбировать покойника пытались многие, начиная с американского президента, но сделать это практически невозможно», – говорит Евгений Сатановский

Их провал неудивителен, ведь одной из уникальных особенностей арабо-израильского конфликта является отказ одной из сторон от стандартной матрицы поведения. Напомним, что палестинцы проиграли все свои войны Израилю, которые были до начала мирного процесса – войну 1947–1949 годов (в еврейском государстве она называется «Война за независимость», в арабском – «Катастрофа»), Шестидневную войну 1967 года и даже Войну Судного дня 1973 года. По праву победителя Тель-Авив (именно этот город принято считать столицей Израиля, хотя сами израильтяне говорят об Иерусалиме) должен выставлять условия мира, определять границы территорий двух государств. Однако палестинцы отказались играть по этой матрице – когда в конце 80-х – начале 90-х Ясир Арафат и другие арабские лидеры убедились в невозможности победить Израиль через войну, они решили победить его на переговорах. Сменив личины террористов на пиджаки политиков, им удалось создать имидж страдальцев от израильской оккупации и (при помощи левых политиков и интеллигенции Европы) фактически выиграть у Израиля информационную войну. И теперь с подачи внешних партнеров палестинцы требуют у Израиля вернуться к границам, существовавшим до войны 1967 года – то есть передать под суверенитет Рамаллы (столицы ныне действующей палестинской автономии) Восточный Иерусалим и Западный берег. То есть обменять территорию на мир.

Оба этих варианта для Израиля неприемлемы. Восточный Иерусалим (то есть Старый город) действительно является священным местом для палестинцев. По словам Генерального секретаря Организации освобождения Палестины Ясира Абед Раббо, «достижение мирного урегулирования невозможно без создания Палестинского Государства в границах до 1967 года со столицей в Восточном Иерусалиме» [244]. Однако для израильтян это место значит куда больше, чем Москва для россиян. Он является хартландом еврейского государства, средоточием его истории и смысла существования. Поэтому ни один ведущий израильский политик в здравом уме и трезвой памяти не отдаст Восточный Иерусалим под власть арабов.

С Западным же берегом (евреи его называют «Иудея и Самария») все не так просто и однозначно. Как известно, после войны 1967 года Израиль не стал официально включать большую часть взятой под контроль территории в свой состав (и сейчас израильские правые называют это серьезной ошибкой), начав вместо этого строить на ней поселения. В результате на Западном берегу живет около 400 тысяч поселенцев, и в отношении их у израильского общества разные точки зрения. Часть израильского общества считает поселенцев «первой линией обороны страны». Министр обороны Израиля Моше Яалон называет себя «человеком, который верит в поселения», поскольку «там, где не живут евреи, нет безопасности» [245]. Однако для сторонников переговоров с арабами поселенцы – одно из основных препятствий на пути к миру. И не только потому, что они являются одной из самых непримиримых в отношении арабов групп израильского общества – поселенцы по понятным причинам выступают категорически против перехода всего Западного берега под контроль палестинцев. Именно перехода, а не возврата – напомним, что до захвата этой территории Израилем ею фактически владели иорданцы, которые отказались от всех прав на Иудею и Самарию в конце 80-х годов. По сути, палестинцы претендуют на эту территорию на основании резолюции Совбеза ООН № 181 от 1947 года по разделу Палестины между евреями и арабами, которую арабы сами же отказались соблюдать (из-за чего и началась война 1947–1949 годов). Да, впоследствии в Нью-Йорке приняли ряд резолюций по статусу Западного берега, однако все они настолько противоречат существующим реалиям, что их сложно воспринимать всерьез.

Почувствовав, что по вопросу о поселенцах в израильском обществе согласия нет, западные посредники и активисты стали активно эксплуатировать этот вопрос. Так, Соединенные Штаты требуют от Израиля прекратить строительство в поселениях – по мнению Джона Керри, расширение поселений является одной из причин радикализации палестинцев. В Тель-Авиве же прекрасно понимают, что введение моратория на строительство поселений приведет не к миру, а к новым требованиям, на этот раз по полному выводу поселений. А на это Израиль, несмотря на раскол общества, пойти не готов. Во-первых, как верно отмечает бывший советник Обамы по делам Ближнего Востока Деннис Росс, Нетаньяху явно не тот премьер, к которому можно было обращаться с такой просьбой. «Нетаньяху – глава правоцентристского правительства, и он должен пойти на шаг, который отказывались делать даже премьер-министры из «Аводы»?» – задается риторическим вопросом эксперт [246]. Во-вторых, даже премьер-министры из «Аводы» могут считать, хотя бы с помощью калькулятора. Напомним, что у Израиля уже был прецедент вывода поселений – в 2005 году, из Газы. И все прекрасно помнят, какими социальными катаклизмами этот вывод сопровождался, как было сложно устроить этих людей в Израиле. А тогда речь шла менее чем о 10 тысячах человек – в 40 раз меньше, чем в случае с Западным берегом. Более того, все прекрасно понимают, что вывод поселений станет серьезнейшим ударом по безопасности Израиля. «Только наше присутствие в Иудее и Самарии, а также на реке Иордан (имеется в виду, видимо, израильско-иорданская граница. – Г.М.) защитит аэропорт им. Бен-Гуриона и Натанью от ракетных ударов со всех направлений», – говорит Моше Яалон [247]. Именно поэтому министр обороны публично заявляет о том, что в предложенном Джоном Керри плане «нет ни мира, ни безопасности», а сам американский госсекретарь, «приезжающий в Израиль и ведущий себя c неуместной одержимостью и мессианским усердием, не может научить меня ничему, что касается конфликта с палестинцами» [248]. Его начальник, премьер-министр Израиля, высказывается относительно предлагаемых американцами альтернатив куда резче. «Я думаю, что каждый, кто собирается сегодня строить палестинское государство и отдавать территории, создает плацдарм для агрессии радикального ислама против Израиля. Это та реальность, которая сформирована в последние годы. Игнорировать ее – означает прятать голову в песок», – заявил Нетаньяху [249]. И на фоне всех событий «Арабской весны» население согласилось со своим лидером. Согласно одному из опросов, лишь 20 % израильтян считают Керри «беспристрастным посредником». Более половины не доверяют американскому госсекретарю [250]. Лишь 15 % населения согласны вывести израильские патрули из долины реки Иордан, тогда как около 70 % – против [251].

Трех чудес не бывает

Отказ от американского плана не означает, что Израилю не нужен мир. Еще как нужен. «Это единственная возможность сохранения Израиля как демократического и еврейского государства», – говорит бывший лидер израильской оппозиции, глава партии «Авода» Шели Яхимович [252]. Ее логика проста – уже сейчас значительную долю населения страны составляют палестинцы, их темпы рождаемости выше, чем у евреев. С ней согласны и израильские силовики. «Большинство левых, каковых в Израиле называют пацифистами, – это бывшие сотрудники силовых ведомств, которые пачками отправляли арабов на тот свет, – объяснял автору на условиях анонимности депутат кнессета. – Ципи Ливни – бывший сотрудник Моссада. Шауль Мофаз – бывший начальник Генштаба Армии обороны Израиля, Эхуд Барак – бывший руководитель элитного спецназа «Сайерет Маткаль». Эти люди не пацифисты, они просто видели ситуацию изнутри и понимают, что нам придется идти на уступки арабам». Проблема в том, что эти уступки будут иметь односторонний характер и не приведут к миру. На сегодняшний день в Палестинской автономии вести конструктивный диалог не с кем и не о чем.

Так, палестинское руководство не заинтересовано ни в заключении мирного договора с Израилем, ни в создании палестинского государства. Ведь в этом случае придется заниматься не только конструированием роли жертвы и распределением миллиардов долларов, которые приходят автономии в виде помощи с Запада и Востока, а заниматься созданием эффективной социальной, экономической, правоохранительной системы и другими функциями государства. То есть тем, чем палестинские чиновники не занимаются и не хотят заниматься, предпочитая обвинять в социальной неустроенности палестинцев израильтян. «Пока Абу Мазен стоит во главе палестинцев, он не принесет своему народу никакого прогресса, а будет использовать его для удовлетворения личных интересов», – заявил Авигдор Либерман [253].

И это не голословные фантазии, а анализ имеющегося опыта. Напомним, что в рамках соглашений, подписанных в Осло, на части территории Западного берега в 1994 году была создана Палестинская автономия, которой были переданы полномочия для ведения хозяйственной деятельности. За время ее существования в нее были влиты десятки миллиардов долларов спонсорской помощи, на которые можно было создать мощную экономику. Однако все эти деньги фактически проедены и разворованы, а экономика продолжает влачить паразитическое существование. Так, если посмотреть на структуру бюджета, то значительная его часть состоит из донорской помощи от иностранных государств, а остальное – это налоговые поступления от экспорта-импорта товаров в Палестину, которые палестинцам перечисляют израильтяне. В результате ВВП на душу населения на Западном берегу составляет 3800 долларов – 1/10 от того, что в Израиле, а уровень безработицы среди жителей младше 30 лет составляет 50 % [254]. «Рамалла оказалась неспособной ни на что без прямой экономической, военной и какой угодно другой поддержки израильтян. Единственное, на что способно руководство Западного берега, – это притравливать на Израиль ООН и требовать непонятно с какого бодуна государственного статуса», – заметил Евгений Сатановский.

В разговоре с автором несколько лет назад один из руководителей Палестинской национальной администрации объяснял экономические провалы фактором оккупации со стороны Израиля. В частности, обвинял израильтян в том, что Израиль дает палестинским фермерам лишь минимальный доступ к водопроводным системам и запрещает бурить артезианские скважины. Израильтяне факт запрета подтверждают – и объясняют его причину. «Израилю добыча и транспортировка воды стоит денег. Если палестинцев не устраивают нынешние соглашения по разделу воды, которые мы выполняем, и они хотят дополнительных объемов, то мы предлагаем заключать соглашения о создании совместных опреснительных центров, поддержании водной инфраструктуры. Мы и так производим им бесплатно электричество, предоставляем образовательные учреждения, – объяснял представитель фракции «Наш дом – Израиль» в кнессете Роберт Илатов. – Что касается скважин, то израильтянам также запрещено их бурить без специального разрешения. В Израиле существует Управление водных ресурсов, куда надо обращаться за разрешением. Палестинцам стоило бы вложить приходящие к ним деньги в создание необходимой инфраструктуры для потребления и утилизации этой воды, а не просто их разворовывать. Необходимо построить канализацию, до сих пор они не создали ни одной канализационной линии, и в итоге все их стоки идут в ту воду, которую мы потом пьем».

В случае создания государства палестинским властям придется строить не только канализацию, но и системы здравоохранения, налогообложения, социального обеспечения, образования. И в то, что власти автономии это сделают, не верит даже палестинское население. «Обычные открытые опросы общественного мнения говорят о том, что палестинские арабы хотят создать независимое государство. Но если провести анонимный опрос и включить в него формулировку «в каком государстве после раздела вы хотели бы жить?», то 88 % захочет остаться в еврейском государстве. Право выбора у них есть – при изменении границ арабские жители Израиля, включая жителей Восточного Иерусалима, в течение 24 месяцев могут выбрать гражданство в соответствии с международными нормами об оптации, – объясняет израильский специалист в области международного права Тали Тамарин. – Зачем им жить в коррумпированном палестинском государстве, где никому не гарантировано право на жизнь, безопасность, образование, медицинское обслуживание?» Поэтому в Израиле шутят, что это будет не мир в обмен на территорию, а территория в обмен на население.

Но даже если предположить, что случится чудо и палестинские лидеры будут готовы ответственно подойти к созданию государства, то все равно останется вопрос, с кем из них говорить. На сегодняшний день в Палестине нет лидера калибра Ясира Арафата, который мог бы говорить от имени всех палестинцев. «Израилю не с кем разговаривать. Есть сильные ХАМАС и «Хезболла», но они не признают Израиль, – объясняет бывший депутат кнессета Роберт Тивьяев. – Делать это готов лишь слабый Махмуд Аббас». При этом сам Махмуд Аббас «не способен контролировать даже те территории, которые мы отдали под его юрисдикцию, – поясняет Роберт Илатов. – И если бы не Израиль, то территория Западного берега сейчас находилась бы под властью ХАМАС. И тогда боевики ХАМАС, как они это сделали в Газе в 2007-м, перестреляли бы и повыкидывали с девятого этажа всех лидеров Фатх».

И опять же, если случится еще одно чудо и в Палестинской автономии появится лидер, представляющий все ее население, то все равно остается вопрос о доверии. За 20 лет переговорного процесса с палестинцами последние продемонстрировали свою полную недоговороспособность – Ясир Арафат, а затем и Махмуд Аббас систематически не выполняли условия соглашений с Израилем. В частности, так и не обеспечили Тель-Авиву безопасность в обмен на согласие последнего создать Палестинскую автономию. «На данный момент мы единственные, кто готов хоть чем-то поступиться – освобождаем убийц! – а палестинцы ничего не представили, не пошли нам навстречу ни в чем», – возмущался Моше Яалон [255]. Израильтян такой подход не устраивает. «Премьер-министр Биньямин Нетаньяху четко дал понять, что палестинское государство не будет создано без гарантии безопасности граждан Израиля. Премьер-министр не допустит образования базы террора под покровительством Ирана в Иудее и Самарии, как это случилось в Газе и Ливане», – заявили представители канцелярии израильского премьера [256]. А надеяться на то, что случится третье чудо и непонятно откуда появившийся эффективный лидер Палестины станет еще и держать слово перед Израилем, может только неисправимый оптимист. «Адекватные силы в Израиле уже перешли от иллюзий того, что в арабском мире можно с кем-то надолго договориться, к пониманию того, что договариваться там на сегодняшний момент не с кем и не о чем. Разве что об уничтожении Израиля как государства», – говорит Евгений Сатановский.

Война не поможет

В результате на сегодняшний день вся дипломатическая игра вокруг палестинского вопроса сводится к имитации переговорного процесса и усилению давления на Израиль со стороны международного сообщества. Западные политики воспринимают террор со стороны палестинцев как нечто само собой разумеющееся, но при этом постоянно критикуют израильтян за многочисленные блокпосты, регулярные досмотры и аресты палестинцев (не случайно министр иностранных дел Авигдор Либерман неоднократно называл СПЧ ООН «советом по правам террористов» [257]). В 2014 году ЕС принял директиву, запрещающую финансирование или сотрудничество ЕС с любыми организациями, действующими на «территориях, оккупированных Израилем с 1967 года, включая Голанские высоты, сектор Газа, Восточный Иерусалим и Западный берег реки Иордан» [258].

Сами израильтяне, понятно, от такого одностороннего подхода не в восторге. Согласно опросу, проведенному в июне 2015 года, 71 % израильских евреев считает, что «государства мира выдвигают к Израилю требования моральности поведения, которых они не выдвигают ни к кому другому» [259]. Политики и эксперты объясняют это давление желанием США и ЕС улучшить отношения с арабским миром за счет Израиля. «Евреев продают дешево и с большой для них кровью. Их продали в конце 30-х годов фашистам, продадут и сейчас – исламистам и другим режимам, подведомственным Катару или Саудовской Аравии, – говорит Евгений Сатановский. – В США и Европе верят, что без Израиля все на Ближнем Востоке будет хорошо, а с исламистами будет мир. Точно так же, как когда-то верили в успех в случае сдачи Гитлеру Чехословакии. В итоге, напомню, тогда получили Вторую мировую».

Как следствие, в израильском обществе сложилось ощущение осажденной крепости – власти Израиля осознали, что решать проблему придется самим, без особой помощи извне. В качестве способа решения был выбран старый и надежный вариант – военная операция, а ее целью стал сектор Газа, где окопались террористы из ХАМАС. Международное сообщество постоянно критикует Израиль за введенный режим блокады сектора (в рамках которого израильские пограничники всего лишь не пропускают в Газу товары военного или полувоенного назначения). Генеральный секретарь ООН Пан Ги Мун назвал блокаду «коллективным наказанием жителей Газы» [260], и он, в общем-то, прав – жители сектора отвечают за то, что проголосовали на выборах за ХАМАС и позволяют этому движению санкционировать или осуществлять регулярные ракетные обстрелы израильской территории. В результате чего, например, значительное число детей в израильском городе Сдерот (находящемся недалеко от сектора) страдает от посттравматического синдрома, а израильские власти тратили десятки миллионов долларов для того, чтобы пристраивать к домам в городе специальные комнаты-бомбоубежища. «Мы не можем смириться с тем, что наши граждане вынуждены постоянно страдать от террора и ракет. Ни одна страна не согласна терпеть такое. И Израиль не будет», – говорил Биньямин Нетаньяху [261].

«Есть три варианта для решения ситуации в секторе Газа: уничтожение ХАМАС, дипломатическое соглашение или ситуация, когда неизвестно откуда ведется обстрел Израиля, а мы отвечаем», – пояснил министр иностранных дел Израиля Авигдор Либерман [262]. И израильтяне действуют по третьему варианту, который не решает проблему, а лишь позволяет на время снять ее остроту. За последние годы Армия обороны Израиля провела несколько полномасштабных операций в секторе – «Литой свинец» (декабрь 2008-го – январь 2009 года), «Нерушимая скала» (июль – август 2014 года) и «Облачный Столп» (ноябрь 2012 года). Все они заканчивались одинаково: нанесением серьезного урона инфраструктуре ХАМАС, ликвидацией туннелей, по которым боевики проникают на территорию Израиля и Египта, ослаблением военного потенциала организации и временным снижением ее террористической активности [263]. Так, в ходе последней операции поражено 1500 целей, убито до 30 видных активистов террористических группировок, повреждено или уничтожено 19 командных центров, 26 складов оружия и фабрик по его производству, а также сотни пусковых установок ракет малой и средней дальности [264]. Однако затем следовало восстановление потенциала и набор рейтинга на заявлениях о том, что боевики ХАМАС смогли победить израильтян и не дать им оккупировать сектор Газа. По данным Палестинского центра политических исследований и изучения, сразу же после операции «Нерушимая скала» в 2014 году 61 % палестинцев поддержали бы кандидатуру на пост главы ПНА одного из лидеров ХАМАС в секторе Газа Исмаила Хании. В 2015 году за уход Аббаса с его поста проголосовало бы уже две трети палестинского населения [265].

Третий вариант бы избран потому, что реальных альтернатив ему нет. Второй подход – мирное соглашение – невозможен потому, что ХАМАС отказывается признать само право Израиля на существование. А первый – уничтожение группировки – нецелесообразен. Да, у ЦАХАЛ достаточно сил и средств для того, чтобы стереть группировку с лица земли, да, израильские чиновники и политики постоянно говорят о возможности такого «окончательного решения [266]. Однако что потом делать с сектором Газа? Израилю пришлось бы нести ответственность за 2 миллиона его жителей – обувать, кормить, поить, одевать и, в конце концов, отправлять туда резервистов и постоянно нести потери от городской герильи. Аналогичным образом Израиль не может решить и проблему ФАТХ – в частности, аннексировать часть Западного берега (как предлагают министр образования Нафтали Беннет и большинство жителей страны [267]) или же полностью ликвидировать Палестинскую автономию. Хотя бы по демографическим причинам. Для того чтобы аннексировать весь Западный берег вместе с проживающим на нем арабским населением и в то же время сохранить нынешнее численное соотношение между евреями и неевреями в населении еврейского государства (примерно 80 к 20), Израилю потребуется увеличение еврейского населения на 1–1,5 миллиона человек [268].

Однако проблема в том, что через какое-то время регулярные военные операции против палестинцев могут стать проблемой. «Мы не сможем долго поддерживать тотальное военное превосходство над ними. В первых классах израильских школ сейчас треть учеников – арабы, треть – ультрарелигиозные (которые имеют право не служить в боевых частях. – Г.М.) и треть – светские евреи. Через 18 лет просто некому будет служить в армии», – говорил автору один из депутатов кнессета. В то же время угрозы со стороны сектора Газа будут возрастать из-за синайского фактора.

По израильским данным, на Синае живет порядка 400 тысяч бедуинов, и египетская власть их особо не жаловала. «Поговорите с любым взрослым бедуином в Северном Синае, и, вероятно, он вам расскажет, что отбывал срок в тюрьме. Иногда рассказывают о заключении в камере-одиночке, настолько малой, что в ней можно было лишь сидеть», – писал Economist в 2011 году [269]. Однако по большей части их сажали за дело – почти 80 % бедуинского населения были так или иначе завязаны на контрабандных потоках в сектор Газа [270]. Естественно, они весьма тесно кооперировались с исламистами, в результате чего Северный Синай превратился в убежище джихадистов. А после свержения военными президента Мурси ряды исламистов пополнили кадровые офицеры египетской армии, сочувствующие «Братьям-мусульманам», после чего тамошние группировки стали представлять из себя серьезную военную силу. Пока что она воюет в основном против египетских властей, но в будущем может и более активно вступить в джихад против «сионистского образования».

Если говорить о реальных вариантах решения палестинской проблемы, то она возможна только при дерадикализации палестинского населения как на Западном берегу, так и в секторе Газа. Помимо множества необходимых условий для такого сценария (расчленения Западного берега на сегменты с помощью поселений, децентрализации системы управления в Палестинской автономии, дабы договариваться с руководителями сегментов по отдельности), Израилю необходимо каким-то образом лишить палестинцев поддержки из-за рубежа. Прежде всего со стороны исламского мира. Определенные шаги на этом направлении Тель-Авив уже сделал (заключил мирный договор с Египтом и Иорданией), однако на другие пока не решается. Речь прежде всего о прагматизации отношений с Ираном и Сирией.

Экзистенциальный враг

На сегодняшний день Исламская Республика Иран рассматривается Тель-Авивом в качестве основного врага на Ближнем Востоке. Не только из-за жесткой антиизраильской риторики (в которой соревнуются все мусульманские государства Ближнего Востока, за исключением разве что Иордании), спонсирования террористических организаций (где равных Саудовской Аравии нет и не предвидится) или же серьезных политических амбиций. Для израильтян абсолютно неприемлема ядерная Исламская Республика с ее амбициями, партнерами (наподобие ХАМАС) и риторикой.

Если посмотреть на ситуацию рационально, то прямой угрозы от ядерного Ирана Израилю нет. Даже если бы Тегеран и получил в итоге атомную бомбу, то, вопреки обещаниям предыдущего президента Ирана Махмуда Ахмадинежада, Исламская Республика не стала бы использовать ее для превращения Израиля в море огня. Иран – не Северная Корея. Да и делиться ею с враждебными Израилю суннитскими террористическими группировками Тегеран тоже не будет – хотя бы потому, что для этих террористов шиитская Исламская Республика не меньший враг, чем сионистский Израиль. Иранцам бомба нужна не для погружения всего Ближнего Востока в хаос, а скорее как оружие сдерживания многочисленных врагов и соперников, окружающих Исламскую Республику.

Однако в данном вопросе Израиль придерживается не голоса разума, а собственной доктрины безопасности. Иранская ядерная программа представляет собой экзистенциальную угрозу, тогда как оборонная стратегия Израиля призывает не допускать даже само наличие подобных угроз, поскольку в Тель-Авиве понимают, что ценой любого поражения в войне может стать исчезновение Израиля с карты Ближнего Востока. Именно поэтому ЦАХАЛ за свою историю провел очень много превентивных операций для ликвидации таких угроз (войны 1956 и 1967 годов, ликвидация иракского и сирийского ядерных объектов) и был совсем не против провести аналогичную операцию против Ирана. Согласно опросам общественного мнения, приведенным газетой Haaretz, упреждающий удар по Ирану одобряли 41 % опрошенных израильтян, 39 % – против, 20 % респондентов не имеют на сей счет конкретной точки зрения [271].

Проблема была лишь в том, что для ликвидации иранской ядерной программы нужна не просто локальная операция силами полутора десятков самолетов (как в случае с иракским реактором в Осираке), а полномасштабная военная операция. Иранцы сразу заявили, что не будут молча взирать на падающие израильские ракеты, а нанесут ответный удар. «Ядерный центр в Димоне наиболее доступный объект, который может стать нашей целью… При малейших действиях Израиля против Ирана мы примем решение о его уничтожении», – уверил 9 ноября с экранов телевизоров сограждан заместитель главы Генштаба Ирана бригадный генерал Масуд Джазаери [272]. Поэтому для проведения операции против Ирана нужно было получить согласие и военную поддержку со стороны Соединенных Штатов, Вашингтон согласия не давал – после Ирака и Афганистана Обама не был готов к большой войне на Ближнем Востоке и настаивал на дипломатическом решении вопроса. «Я твердо верю в то, что еще сохраняется возможность для дипломатии при параллельном оказании давления, чтобы добиться успеха [273], – пояснил американский президент. – Я попрошу всех вспомнить значимость данного вопроса, цену, которую впоследствии придется заплатить Израилю, Америке и всему миру» [274]. Более того, Барак Обама даже попросил Израиль снизить накал военной риторики. «Уже сейчас количество разговоров о войне с Ираном зашкаливает. Причем они играют на руку Ирану, который получает основания для развития ядерной программы», – заявил он [275].

Однако в Тель-Авиве считали проблему решаемой и оказывали постоянное давление на американское руководство. Израильские политики утверждали, что время играет на стороне Тегерана, что чем дальше Иран продвигается в ядерных разработках, тем сложнее его остановить, и, наконец, что безнаказанное шествие Ирана к ядерной бомбе может с легкостью повлечь нуклеаризацию Саудовской Аравии и других суннитских стран Персидского залива. А это уже станет не только проблемой для Израиля, но и серьезнейшей головной болью для самих Соединенных Штатов.

Шансы на то, что израильтянам удастся убедить американцев, сохранялись вплоть до оглашения итогов президентских выборов в Иране. Победа Хасана Роухани была воспринята в США как шанс для начала реального переговорного процесса. Израиль же считал эту победу еще одной операцией рахбара Али Хаменеи по введению Запада в заблуждение. По словам Нетаньяху, Хасан Роухани «является скромным слугой аятолл… Хотя Роухани говорит и выглядит иначе, чем Ахмадинежад, но в том, что касается отношения к ядерной программе, единственная разница между ними в том, что Ахмадинежад – волк в волчьей шкуре, а Роухани – волк в овечьей шкуре» [276].

Израильтянам действительно сложно было поверить в то, что Иран изменился, когда они слышат заявления главы Генштаба Хассана Фирузабади [277], называющего целью Ирана «полное уничтожение Израиля», или видят «девять вопросов и ответов, как уничтожить Израиль», которые вывесил у себя в Твиттере рахбар [278]. Тель-Авив требовал конкретных пацифистских шагов от ИРИ, и с трибуны ООН израильский премьер-министр озвучил условия, при которых он поменяет свою точку зрения в отношении нового иранского президента. «Во-первых, Иран должен прекратить все работы по обогащению урана; во-вторых, необходимо убрать с иранской территории все запасы обогащенного урана; в-третьих, необходимо ликвидировать в Иране инфраструктуру для производства ядерного оружия; в-четвертых, Тегеран должен прекратить работу над реактором по производству тяжелой воды и отказаться от создания реактора по производству плутония», – заявил израильский премьер [279].

По сути, Нетаньяху требовал полной и безоговорочной денуклеаризации Ирана, тогда как Тегеран предлагал Вашингтону переговоры на основе согласия США с ядерным статусом Ирана. И в конечном итоге Соединенные Штаты согласились на иранские условия. Вашингтон и Тегеран достаточно быстро достигли рамочного соглашения (подразумевающего сохранение за Ираном ядерного статуса в обмен на введение серьезнейших ограничений и мер контроля его ядерной программы), после чего начали долгий и нудный процесс согласования деталей. На протесты израильтян никто не обращал внимания, требования Тель-Авива учесть в переговорах его интересы тоже не встретили понимания. Тогда израильтяне начали грозить Западу односторонним ударом по иранским ядерным объектом. Все понимали, что этот удар не уничтожит ядерную программу, однако он мог похоронить американо-иранское сближение – Роухани не смог бы доказать собственному населению, что это нападение было сделано без одобрения Соединенных Штатов. Однако эта попытка оказалась безуспешной – Соединенные Штаты строго-настрого запретили израильтянам самовольничать в этом вопросе, пригрозив им серьезной карой за непослушание. Поэтому Израилю не оставалось ничего другого, кроме как заняться политическим саботажем американо-иранского переговорного процесса.

Это даже неприлично

Израильские политики и эксперты развернули колоссальную информационную кампанию против американо-иранских переговоров. Итогом ее стало резкое охлаждение отношений между Тель-Авивом и Вашингтоном.

Осознавая, что сама по себе идея ядерного компромисса с Ираном пользовалась поддержкой как международного сообщества, так и американской общественности, израильтяне сделали упор на то, что речь идет о компромиссе с террористическим государством. «Иран представляет угрозу не только своей ядерной программой, но и постоянной поддержкой терроризма по всему миру, в том числе в Ближневосточном регионе, – говорит министр обороны Израиля Моше Яалон. – Израиль не может стоять в стороне, когда такому государству прощают все предыдущие нарушения международных законов и открыто прокладывают путь к бомбе» [280].

Параллельно с этим израильтяне начали масштабную информационную кампанию, направленную лично против Барака Обамы как инициатора «плана по капитуляции» западного мира перед аятоллами. В ноябре 2013 года помощник Обамы по вопросам национальной безопасности Сьюзан Райс жаловалась бывшему главе Антидиффамационной лиги (еврейская правозащитная организация, расположенная в США и борющаяся против антисемитизма) Эйбу Фоксману о том, что Нетаньяху «оскорбляет президента всякими словами, разве что не употребляет слово на букву “н”» [281]. Однако эта кампания нашла поддержку в среде американских республиканцев, давно испытывающих к Бараку Обаме (социалисту, конформисту и просто слабому президенту) крайне негативные чувства. И обе стороны договорились отвесить Обаме крайне серьезную имиджевую пощечину – в марте 2015 года (когда шли последние, но при этом очень чувствительные согласования ядерной сделки) Биньямин Нетаньяху прибыл в Соединенные Штаты. Причем в Белом доме его никто не ждал – израильский премьер прилетел в Вашингтон по приглашению тогдашнего спикера палаты представителей Джона Бейнера для того, чтобы выступить в конгрессе. И на протяжении своей 40-минутной речи (которая 26 раз прерывалась овациями) Нетаньяху попытался объяснить конгрессменам, что ядерное соглашение «поставит под угрозу существование Государства Израиль». Премьер называл его неудачным, поскольку оно «не предусматривает уничтожения инфраструктуры, которую можно использовать для создания ядерного оружия, и не затрагивает разработку Ираном баллистических ракет», и, как следствие, «не помешает получить Ирану ядерное оружие, а, напротив, только поможет добиться этой цели» [282]. А это, по его мнению, неприемлемо уже не только для Тель-Авива, но и для всего международного сообщества. «Иран – главная страна-спонсор терроризма в мире, – вещал Нетаньяху. – Представьте, что будет, если у нее появится ядерное оружие» [283]. Ну и, наконец, он добавил, что ядерная сделка с Ираном вызовет гонку ядерных вооружений во всем регионе. «Она станет концом не ядерного оружия, а режима по контролю за его распространением, превратится в точку отсчета реализации ядерного кошмара», – пояснил Нетаньяху [284].

Естественно, выступление израильского премьера вызвало у администрации Обамы (которую Джон Бейнер даже не поставил в известность о факте приглашения Нетаньяху) крайне негативные чувства. Во-первых, потому, что американцам пришлось объяснять иранцам, что тут нет какой-то двойной игры Белого дома и что США остаются приверженными ядерной сделке на оговоренных условиях. Отчасти поэтому Обама ответил демонстрацией на демонстрацию – он отказался встречаться с Нетаньяху, а госсекретарь США Джон Керри во время выступления израильского премьера демонстративно беседовал с иранским министром иностранных дел.

Во-вторых, американские чиновники прекрасно понимали смысл заигрывания Нетаньяху с конгрессом. Израильский премьер фактически призывал конгрессменов сорвать сделку с Ираном через введение каких-либо новых санкций в отношении Исламской Республики (после чего, конечно, иранцы бы вышли из переговорного процесса). Тогда Обаме удалось избежать этого сценария – президент официально заявил, что наложит вето на любой закон о санкциях против ИРИ.

Однако Тель-Авив продолжил свою подрывную деятельность в конгрессе, у которого еще оставались возможности сорвать ядерную сделку. Для этого было необходимо убедить две трети сенаторов и две трети членов палаты представителей сначала отказаться от ратификации ядерного соглашения с Ираном, а потом преодолеть президентское вето на их несогласие.

Поэтому сразу же после заключения ядерной сделки (которую Нетаньяху назвал «иранским джекпотом» [285]) замминистра иностранных дел Израиля Ципи Хотовели заявила, что Израиль предпримет все необходимые меры для того, чтобы эта «историческая капитуляция» не была ратифицирована в американском конгрессе. Израиль развернул масштабную кампанию по просвещению конгрессменов о недостатках подписанного документа. Только в июле 2015 года посол Израиля в США Рон Дермер провел встречи с 60 конгрессменами, убеждая их отказаться от принятия сделки [286]. Активизировалась и еврейская диаспора в США, в частности богатые евреи, которые финансировали избирательные кампании отдельных конгрессменов. Американские журналисты писали о том, что спонсоры выдвинули подопечным ультиматум, пригрозив прекратить финансирование, если те проголосуют за ратификацию соглашения. «Я в Вашингтоне уже 30 лет, и ни разу не видел, чтобы обсуждение внешнеполитического вопроса было настолько связано с перемещениями сотен миллионов долларов в американской политической системе», – говорит бывший конгрессмен США Джим Слаттери [287].

Одновременно с этим израильские лоббистские организации в США (прежде всего AIPAC) тратили миллионы долларов на организацию пиар-кампаний против подписанного документа, направленных на американскую общественность. И нельзя сказать, что их усилия пропали даром – американцы постепенно меняли свое отношение к сделке. По данным одного из опросов, 57 % граждан США выступали против ратификации соглашения, тогда как 28 % – за. Если смотреть по партийной принадлежности, то негативно настроенными оказались подавляющее большинство республиканцев (86 % против 3 %) и большая часть «независимых» (55 % против 29 %), тогда как среди демократов в пользу сделки высказалось лишь незначительное большинство – 49 % против 44 % [288]. В результате Обама был вынужден даже вызвать двух лидеров AIPAC к себе на ковер и пригрозить «жестко ответить» на их саботаж и попытки втянуть США в новый Ирак [289], а республиканцев он обвинил в том, что они «делают одно дело» с иранскими радикалами, кричащими «смерть Америке» [290]. А в Госдепе угрожали Тель-Авиву серьезными последствиями за его саботаж. «Международная общественность будет рассматривать Израиль в качестве виновника, если американский конгресс отвергнет решение о снятии санкций с Ирана. В этом случае Израиль окажется в еще большей изоляции», – предупреждал Джон Керри. Затем, конечно, в Госдепе несколько смягчили шефа. «Государственный секретарь просто констатировал факт: если американский конгресс не утвердит эту сделку, она развалится, и таким же образом рухнет международная поддержка санкций против Ирана. Тогда Иран сможет ускорить реализацию своей ядерной программы», – пояснил пресс-секретарь этого ведомства Джон Кирби. Однако все всё поняли [291].

В конечном итоге изолировать Израиль не пришлось – битву за конгресс выиграл Барак Обама. Ему удалось найти достаточно голосов в сенате для того, чтобы сделка не была провалена. Нетаньяху же проиграл – и не только в плане ратификации ядерной сделки. Бесцеремонный вояж израильского премьера в американский конгресс оказал, по мнению советника президента США Сьюзан Райс, «разрушительный эффект для отношений США и Израиля». В Белом доме и даже в Израиле расценили это как прямой вызов США и серьезнейший удар по союзническим отношениям (не случайно незадолго до речи премьера в конгрессе две сотни бывших высокопоставленных офицеров вооруженных сил и разведки Израиля просили Нетаньяху отказаться от выступления) [292]. В результате администрация Обамы не только осознала, что с нынешними израильскими взглядами на Ближний Восток и Иран ей не по пути, но и не постеснялась озвучить это публично. Так, Барак Обама жестко раскритиковал те поправки к ядерному соглашению, которые его просил внести Биньямин Нетаньяху. «Предположение о том, что соглашение с Ираном, которое поддается проверке и лишает его возможности создавать ядерное оружие, будет заключено только при условии, что Иран признает Израиль, – это то же самое, как если бы мы сказали, что не подпишем договоренность до тех пор, пока иранский режим полностью не изменится», – заявил Барак Обама [293]. Какое-то время он, по слухам, даже не отвечал на звонки Нетаньяху, и не только Нетаньяху. «Трудно вспомнить времена, когда израильский премьер, министр иностранных дел и посол в США являлись для Белого дома нежелательными гостями», – писал замдиректора ближневосточных программ Центра стратегических и международных исследований Хаим Малка [294].

Да, формально стороны уладили свои разногласия. В ноябре 2015 года Нетаньяху отправился в гости к Обаме мириться, а американский президент в знак уважения интересов Израиля предложил Тель-Авиву «компенсационный пакет» – выделение 50 миллиардов долларов в течение 10 лет на различные совместные проекты в области обороны, а также поставки самолетов, вертолетов и противоракетных систем [295]. Однако в Тель-Авиве понимают, что восстанавливать реальные доверительные отношения с Вашингтоном будет непросто – возможно, это удастся сделать лишь после ухода «недипломатичного» Нетаньяху с поста премьера.

Сирийский экзамен

Не сумев сорвать иранскую ядерную сделку, израильские власти оказались перед весьма сложным выбором. Они могли продолжать сопротивляться новой реальности ближневосточной политики и тем самым окончательно загнать себя в клетку изоляции, которая чревата гибелью еврейского государства. «Задачи поддержания национальной безопасности Израиля всегда требовали больших ресурсов, чем были у государства. Поэтому Израилю всегда нужен был внешний патрон», – пишет Джордж Фридман [296]. Да, у Тель-Авива оставался военный вариант срыва американо-иранских соглашений (после которого американцам волей-неволей придется снова опираться на Израиль), однако его не поддерживало даже израильское общество. Согласно опросу, проведенному среди израильтян в июне 2015 года, 75 % респондентов расценивали венские соглашения как создающие угрозы безопасности Израиля, но при этом лишь 47 % высказалось за военное решение проблемы [297].

Был и другой вариант поведения – последовать совету главы британского МИД и стать «прагматичным государством», которое приспосабливается к жизни в новой реальности [298]. Однако для этого необходимо было отказаться от устаревшего восприятия Ирана как врага и начать рассматривать его как ситуативного партнера при решении ряда проблем, действительно создающих экзистенциальную угрозу для Государства Израиль. Своего рода тестом израильских возможностей по изменению собственного сознания стало отношение Тель-Авива к сирийскому вопросу.

До начала сирийского этапа «Арабской весны» политика Тель-Авива в отношении Дамаска была достаточно прагматичной. Израильтяне вели с сирийцами тайные переговоры о подписании мирного договора и даже были близки к урегулированию статуса Голанских высот. Однако после начала сирийской гражданской войны, которая очень быстро превратилась в войну Асада и его иранских союзников против коалиции сил, заинтересованных в выводе Сирии из-под власти Тегерана, Тель-Авив по понятным причинам занял политику благожелательного нейтралитета по отношению к противостоящим Дамаску силам. И не изменил эту позицию даже после того, как на ведущие роли в антиасадовской коалиции вышли исламисты и джихадисты – Тель-Авив видел Иран и его региональных сателлитов более опасными врагами, чем то же «Исламское государство», а сирийскую гражданскую войну как способ наконец-то вытеснить Иран из Леванта.

Эта позиция у экспертов вызывала серьезные вопросы. Да, израильтяне правы, говоря о том, что в случае победы официального Дамаска Сирия и ее внешняя политика перейдут под контроль Тегерана. «Не уверен что в интересах Башара Асада открывать с нами террористический фронт на Голанах, но командир подразделения «Кудс» КСИР генерал Кассем Сулеймани его мнение не спрашивает», – говорит Моше Яалон [299]. Израильтяне исходят из того, что Иран продолжит действовать в матрице конфликта с «сионистским врагом», и вот тут они ошибаются. Выход Ирана из-под санкций, гражданская война в Ираке и обострение конфликта с Саудовской Аравией поставили перед Тегераном куда более серьезные задачи. В частности, борьбу против суннитского террористического интернационала, поддержание конфликта с КСА в Йемене. И в этой ситуации генералу Сулеймани уж точно будет не до открытия «террористического фронта на Голанах».

А вот победа антиасадовского фронта грозит Израилю вполне серьезными и реалистичными неприятностями. В отличие от Асада и Ирана, с тем же ИГ договориться нельзя, разве что о способе коллективного самоубийства Израиля. Во-первых, потому что, по словам главы Моссада Тамира Пардо, группировка ИГИЛ пропагандирует идею убийства ради убийства и «ХАМАС по сравнению с нею – дети» [300]. Во-вторых, в отличие от иранцев, суннитские террористы не играют на палестинском деле, а живут им. Для них «сионистское государство» – не способ набрать рейтинги на арабской улице, а экзистенциальный враг, которого нужно уничтожить. И для этого даже не обязательно вводить отряды из Сирии в Израиль.

Если под контроль ИГ попадет значительная часть вотчины Асада, они, естественно, в рамках концепции «халифата» станут распространять свое влияние на соседние страны. И наряду с Ливаном одной из первых жертв станет Иордания, где заключившие соглашение с Израилем местные власти вынуждены противостоять миллионам живущих в стране палестинских беженцев, требующих сбросить израильтян в море. Один раз этих беженцев уже организовали, сплотили и повели против иорданского короля – это сделал Ясир Арафат в 70-х годах XX века. Тогда восстание провалилось, однако ИГ не против совершить новый подход к снаряду, тем более что группировка не признает святость правящей хашимитской династии. И если террористам удастся свалить короля Абдаллу II, то у Израиля появится не только северный (сирийско-ливанский) и южный (синайско-хамасовский), но и западный фронт войны с джихадистами. То есть, как и до Кэмп-Дэвидских соглашений, израильтянам придется противостоять врагам на всем периметре своих границ.