Ближневосточный покер. Новый раунд Большой Игры

Во-первых, сложно воевать против любых йеменских группировок – ведь они представляют народ, который считается самым воинственным среди всех арабов. И дело тут не только в исторической наследственности – сейчас им попросту не за что ценить свою жизнь. Йемен – беднейшая страна арабского мира, население живет в крайне тяжелых социально-экономических условиях. Там нет ни значительных объемов нефти, ни даже достаточного количества воды. Доступные запасы питьевой воды составляют примерно 186 кубометров на человека в год (что значительно меньше установленного ООН порога «водной бедности» в 1000 кубометров) и берутся в основном из подземных источников, запасы которых резко сокращаются. И при этом половина всей сельскохозяйственной воды идет на выращивание ката – наркотика, который жует значительная часть населения страны (и из-за которого еще больше голодает, поскольку суточная порция ката составляет несколько долларов и на его покупку жители городов тратят львиную часть семейного бюджета). Системы образования нет. «Существующие в стране магистратуры можно пересчитать на пальцах двух рук, а кафедры, способной дать ученую степень, вообще ни одной. Те, кто получает образование за границей, в Йемен не возвращаются: племенная структура общества привела к тому, что карьерный рост зависит не от твоих знаний и достижений, а от имени твоих родственников», – говорит Леонид Исаев. Работы тоже нет. Неудивительно, что Йемен, в котором война рассматривается как наиболее эффективный социальный лифт, давно являлся одним из основных поставщиков террористов в «Аль-Каиду» и другие исламистские группировки.

Во-вторых, сложно воевать конкретно против хуситов. Шиитам-зейдитам в суннитском окружении терять нечего, и у них из этого «дома» лишь два выхода: либо они ведут саудовцев за стол переговоров и те как минимум признают власть хуситов над Северным Йеменом, либо саудовцы ведут их под нож исламистов. Поэтому любое международное давление на них бессмысленно. Да, в апреле 2015 года Совет Безопасности ООН 14 голосами «за» (Россия воздержалась) принял антихуситскую резолюцию. Документ предусматривает замораживание активов хуситов, запрет на поставки им оружия (при этом «призывает государства – члены ООН, в частности соседние с Йеменом государства, инспектировать все грузы, направляющиеся в Йемен», если есть разумные основания предполагать, что там находится оружие). Кроме того, были введены персональные санкции против лидеров мятежников, а от самих хуситов потребовали немедленно вывести войска из захваченных йеменских городов [66]. Однако хуситы и их союзники на эти санкции особого внимания не обратили. Лидер движения Абдул-Малик аль-Хуси и без того не собирался покидать страну или держать свои деньги в западных банках, а Али Абдалла Салех заблаговременно вывел все свои средства из банков ОАЭ в Йемен. Что же касается запрета на поставки оружия хуситам, то это все равно что запрещать поставки песка в пустыню Сахара. Йемен – крупнейший черный рынок оружия в регионе, на 25 миллионов населения в стране приходится около 60 миллионов стволов огнестрела. Причем речь не только об автоматах, но и гранатометах, а также других тяжелых видах оружия. По сути, вся страна – это огромное вооруженное ополчение.

Наконец, в-третьих, сложно воевать против практически всего йеменского народа. В ходе операции Саудам не удалось обеспечить лояльность двух основных племенных групп – Бакиль и Хашид. Отчасти потому, что у элит этих племен неплохие личные отношения с Салехом (являющимся, собственно, представителем Хашид), а отчасти потому, что в Йемене любят независимость и не любят Саудовскую Аравию, считая ее оккупантом (КСА, в частности, присоединило к себе территории Северного Йемена, на которых преимущественно жили представители Бакиль). Именно поэтому, когда она вступила в войну на стороне Хади, многие племена поддержали неприятных им, но все же «своих» хуситов. А племена – это и вооруженные силы. Так, еще не успевшие вступить в войну саудиты надеялись на то, что продвижение хуситов на юг остановит военная база «Аль-Анада», прикрывающая подступы к Адену. Однако командующий этой базой генерал Наджи аль-Араши отказался подчиняться приказам подконтрольного Эр-Рияду министра обороны Йемена и пропустил хуситов в тот же день, как Хади попросил о военной помощи у монархий Залива. На протяжении конфликта к хуситам присоединились и другие части йеменской армии. «У нас сейчас ситуация, когда боевики контролируют баллистические ракеты, а теперь еще и ВВС», – признавал тогдашний посол Саудовской Аравии в США Адель аль-Джубейр (ставший затем министром иностранных дел королевства) [67].

Неудивительно, что после почти полугода боевых действий Саудовской Аравии не удалось добиться никаких существенных успехов. Да, ряд южных областей (включая бывшую столицу Южного Йемена город Аден) удалось очистить от хуситов, однако власти у Мансура Хади и даже у Эр-Рияда там нет – территория оказалась под контролем «Аль-Каиды» и местных племен. «Йеменская война ослабляет Саудов в военном, политическом и стратегическом плане», – говорит аналитик Ближневосточного центра Карнеги Фареа аль-Муслими [68]. Более того, хуситы (естественно, при помощи иранских денег и логистической поддержки) в обороне не отсиживаются – они не только удерживают Северный Йемен, но кошмарят регулярными рейдами приграничные саудовские провинции. Информация о йеменских рейдах редко пробивается в международные СМИ, но когда она проходит, то передают о разграбленных военных базах и профессиональных саудовских военных, при виде йеменских ополчений бросающих оружие и бегущих наутек. Ведь им, в отличие от йеменцев, есть что терять.

Союзнички

Помимо втягивания Саудовской Аравии в йеменский конфликт, иранцы нанесли еще один серьезный удар по позициям Эр-Рияда – поставили под вопрос дальнейшее существование «Пакта Куинси». Заключенное в 1945 году соглашение между президентом США Франклином Рузвельтом и разбившим шатер на крейсере «Куинси» основателем КСА Абд аль-Азизом аль Саудом было, по сути, взаимовыгодным союзом. Он предполагал предоставление США прямого доступа к саудовской нефти и проведение Эр-Риядом дружественной Америке нефтяной политики в мире в обмен на гарантию американской защиты от любых врагов. Этот союз был одной из основ ближневосточной системы безопасности почти 70 лет, он выдержал даже события 11 сентября (когда стало известно, что абсолютное большинство террористов были гражданами Саудовской Аравии, американские спецслужбы на всякий случай тайно эвакуировали из США находящихся там членов саудовской королевской фамилии).

Первым серьезным ударом по стабильности «Пакта Куинси» стал итог американского вторжения в Ирак. Не потому, что в Эр-Рияде любили Саддама Хусейна, а потому, что на смену диктатору Соединенные Штаты привели еще менее любимых саудитами иракских шиитов. И тем самым открыли иракскую дверь для топтавшегося за ней уже многие годы Ирана. И в результате произошло страшное – Иран через контроль за Южным Ираком получил доступ к саудовской границе. Однако рушиться пакт стал после начала «Арабской весны», когда выяснилось, что взгляды союзников на Ближний Восток начали кардинально расходиться.

Так, большие вопросы в Эр-Рияде вызвала позиция США в Египте, когда Вашингтон сначала отказал в поддержке своему союзнику Хосни Мубараку, а потом стал сотрудничать с взявшим власть Ихваном и даже позиционировать ихванизм как некий правильный, модернистский вариант ислама, «исламскую демократию». Пошли даже разговоры о том, что именно на основе этой идеологии нужно выстраивать новый Большой Ближний Восток (в котором, понятно, не было места саудовскому ваххабизму). А когда Эр-Рияд своими силами исправил «египетское недоразумение» и к власти там пришли поддерживаемые Саудовской Аравией военные, американцы назвали это переворотом и заняли крайне враждебную позицию. Тогда саудовцы пошли на принцип – публично заявили, что компенсируют египетским генералам любые финансовые потери, которые они понесут от американских шагов.

Еще одной причиной недовольства Эр-Рияда стала позиция США в сирийском вопросе. Саудовская Аравия сделала все возможное для того, чтобы втянуть Вашингтон в сирийский конфликт, даже, по слухам, предлагала профинансировать эту операцию. Однако Обама отказывался устраивать для Штатов Вьетнам ради саудовских интересов – и не только Обама. По данным The Washington Post, львиная часть республиканцев в конгрессе была готова проголосовать против интервенции Соединенных Штатов в Сирию [69]. Аналогичного мнения придерживалось и американское общество. Несмотря на масштабную информационную кампанию по демонизации Башара Асада, лишь 36 % американцев поддерживало вмешательство в сирийский конфликт, тогда как 59 % выступало против [70].

Казалось, Обаму удалось загнать в угол через провокацию с химическим оружием, однако российско-американская сделка по вывозу этого оружия из Сирии позволила президенту из этого угла выскочить. «Позволив правящему режиму в Сирии убивать собственный народ и сжигать его химическим оружием на глазах всего мира, не сдержав и не наказав его, Совет Безопасности ООН полностью продемонстрировал неспособность выполнять свои обязанности и нести за них ответственность», – возмущались в Эр-Рияде [71]. Дальнейшая пассивность США по Сирии постоянно вызывала крайне резкую критику со стороны королевства. Доходило даже до угроз пересмотреть американо-саудовские отношения. «Вашингтон не сумел действовать эффективно ни в сирийском кризисе, ни в конфликте между Израилем и палестинцами, он также сближается с Тегераном и не оказал поддержку Эр-Рияду, когда последний помогал Бахрейну подавить антиправительственные выступления в 2011 году», – утверждал тогдашний глава разведки Саудовской Аравии принц Бандар бин Султан [72] (правда, угрожающее уйти в свободное плавание королевство тут же заказало в Вашингтоне партию крылатых ракет и авиабомб на сумму в 6,8 миллиарда долларов) [73]. Ворчание КСА было настолько надоедливым, что в октябре 2014 года Вашингтон (прекрасно понимавший, кто ему поставил вилку с химическим оружием) даже не выдержал и высказал все, что думает о сирийской политике королевства. «Наши союзники в регионе были нашей самой серьезной проблемой в Сирии, – заявил Байден. – Они настолько стремились свергнуть Асада, что вложили сотни миллионов долларов и десятки тысяч тонн вооружений в «Ан-Нусру», «Аль-Каиду», и другие экстремистские джихадистские организации, которые пришли в Сирию со всех концов света». Потом, конечно, вице-президент США вынужден был извиняться [74], однако все увидели, в каком состоянии находится американо-саудовский альянс.

Не убедили

Наконец, последней каплей для Саудовской Аравии стали американо-иранские переговоры, которые привели к ядерной сделке и началу переформатирования Ближнего Востока. Если взглянуть на процесс трезво, то ничего странного в нем нет. По сути, США делали выбор между двумя моделями дальнейшего развития ближневосточной системы безопасности: саудовского доминирования (включающего насаждение в регионах радикальных исламистских режимов и продолжение ряда конфликтов цивилизационного и межконфессионального характера) и классической системы баланса интересов, для создания которой нужно было легитимировать Иран, снимать с него санкции и вводить саудовско-иранские противоречия в цивилизованное русло. Американцы логично выбрали второй вариант, однако в КСА и других странах Залива, по словам Генри Киссинджера, американо-иранская ядерная сделка стала рассматриваться как некий символ согласия Соединенных Штатов на иранскую гегемонию.

Американцы все это понимали и пытались донести до Эр-Рияда и других региональных союзников тот факт, что американо-иранское сближение не означает развод с ними и ликвидацию американских гарантий безопасности. Причем объясняли это по разным каналам и в разных форматах.

Так, в январе 2015 года Обама лично прибыл в Эр-Рияд на встречу с новым королем Салманом. Он даже заявил, что не будет учить нового саудовского монарха принципам соблюдения прав человека (с которым, как известно, в королевстве большие проблемы). «Иногда нам приходится жертвовать необходимостью говорить с ними о соблюдении прав человека ради насущных проблем – борьбы с терроризмом или же укрепления региональной стабильности», – пояснил он журналистам [75]. Чтобы обеспечить сущностный разговор, а заодно и продемонстрировать королю свое уважение, президент даже взял с собой в Эр-Рияд правильных спутников. По словам заместителя помощника по национальной безопасности Обамы Бена Родса, в делегации были люди, которые «приложили очень много сил для налаживания саудовско-американских отношений», – госсекретари, видные республиканские и демократические политики [76]. Однако это не помогло – визит запомнился не прорывными решениями (которых и не было), а целым рядом нарушений дипломатического протокола с американской стороны. На переговорах президент жевал жвачку и демонстрировал подошву ботинок саудовскому королю (серьезное оскорбление на Ближнем Востоке), а его жена ходила с непокрытой головой и даже протянула руку для рукопожатия арабским политикам (в КСА, как и в ряде других исламских стран, это не принято). Причем некоторые журналисты писали, что Мишель Обама специально нарушила жесткие нормы саудовского этикета – якобы тем самым она поддержала призывы к свободе и уважению прав тамошних женщин [77]. Если это действительно так, то ни женщинам, ни мужу она ничем не помогла. Скорее осложнила жизнь.

Второй подход к снаряду состоялся в мае 2015 года. Отчаявшись убедить саудовского короля тет-а-тет, Обама решил провести разъяснительную работу со всеми союзниками в районе Персидского залива одновременно и созвал руководителей государств ССАГПЗ на саммит в Кэмп-Дэвиде. Однако и тут произошел конфуз, причем еще до переговоров – демонстрируя свое отношение к президенту США, главы государств, за исключением эмиров Катара и Кувейта, на саммит не приехали, прислав своих вторых лиц (причем саудовский король, который должен был и в этом вопросе проявлять лидерство, объявил о своем отказе через сутки после того, как Белый дом заявил о его согласии приехать). Однако выслушать его арабы были готовы. «Они отправились в Кэмп-Дэвид, будучи убежденными в том, что их роль состоит не в том, чтобы изменить мнение Обамы или кричать ему в лицо, а в действиях, исходящих из принципа «возьми сегодня то, что ты можешь взять, не попадая в иранскую западню». …Это был рациональный подход к президенту, по своей природе склонному к колебаниям и находящемуся в начале оставшихся ему двух лет президентства», – писал ведущий обозреватель саудовской газеты «Аш Шарк аль-Аусат» Тарик аль-Хамид [78]. Простое слово Обамы их не устраивало – Хосни Мубараку американские президенты тоже обещали поддержку и не предоставили ее в час нужды. «Мы ждем своего рода гарантий безопасности, учитывая поведение Ирана в регионе и рост угрозы экстремизма. В прошлом нам хватало джентльменского соглашения с США по вопросу безопасности. Думаю, что сегодня нам уже необходимо что-то подписанное, что-то официально оформленное», – говорил посол ОАЭ в США Юсеф аль-Утайба. Однако Обама ответил отказом и подписывать ничего существенного не стал. Президент США не хочет связывать себя обязательствами по возможному вовлечению в шиитско-суннитскую войну в регионе. К тому же это противоречило «доктрине Обамы» – минимизации внешнеполитических обязательств, снижению активности США во второстепенных регионах и концентрации всех ресурсов на политику в АТР. В итоге на саммите решили, что «США и страны ССАГПЗ будут сотрудничать по противодействию дестабилизирующих действий Ирана в регионе и созданию региональной архитектуры безопасности» [79]. Для успокоения местных элит было также решено создавать на Ближнем Востоке региональную систему ПРО (естественно, на деньги монархий Залива). Учитывая, что Иран и не собирается никого бомбить ядерным оружием, безопасность стран монархий это решение не повысило. По важнейшим для саудовских интересов вопросам – в частности, сирийскому – никаких сущностных решений принято не было.

Цена поражения

В результате Саудовская Аравия оказалась в крайне неприятном положении. Ей кровь из носу нужна победа в Сирии, в Йемене и/или срыв американо-иранской сделки. На кону стоит уже даже не вопрос саудовского лидерства в регионе – режим борется за свое выживание. Если Акела промахнется и лишится авторитета, то это поражение может резко обострить внутренние проблемы в Саудовской Аравии. Связанные прежде всего с исламским радикализмом, дискриминируемой шиитской общиной и сложностями в вопросе престолонаследия.

Да, Саудовская Аравия является основным спонсором салафитских террористических организаций, а одна из крупнейших сирийских исламистских группировок – «Джабхат ан-Нусра» – вообще, по слухам, напрямую управляется сотрудниками Управления общей разведки КСА. Более того, после прихода к власти король Салман пересмотрел отношения королевства и суннитских террористических группировок. Если король Абдалла их опасался и как-то сдерживал (в том числе и нетрадиционными способами – он пытался приучить свой аппарат называть жителей королевства не «мусульманами», а «гражданами», тем самым нивелируя наднациональную религиозную сопричастность ради национальной государственной), то Салман решил более активно использовать их потенциал против Ирана и Сирии. Отсюда, в частности, поддержка саудитами катарской карты – ИГ [80]. Однако это не означает, что между Эр-Риядом и исламистами царят любовь и взаимоуважение. Скорее наоборот. ИГ и ему подобные группировки довели салафизм до логического конца – а эти идеологии, взятые в своем чистом виде, отрицают монархический принцип, а значит, и ставят под сомнение легитимность династии Аль-Саудов. Для исламистов династия Саудов – узурпаторы и грешники, а никакие не братья-ваххабиты. «Для современных элит королевства салафизм и ваххабизм стали лишь риторикой – диктатура одной семьи уничтожила всю суть идей ваххабизма, как и существование в саудовских городах свободных от жестких саудовских законов анклавов для западных и восточноазиатских специалистов (где можно найти выпивку и другие запрещенные вещи, где женщины ходят с открытым лицом). Для настоящих ваххабитов режим давно потерял легитимность, еще когда Верховный муфтий Саудовской Аравии в конце 1990 года издал фетву, благословляющую ввод американских войск на территорию королевства. Поэтому ваххабиты оказались под жесточайшим давлением, часть из них была брошена в тюрьмы. И именно этих людей Саудовская Аравия освободила и выслала на помощь исламистам в Леванте. Если сейчас война в Сирии закончится победой Башара Асада, то вся эта многочисленная исламистская группировка вернется в Саудовскую Аравию и оценит этот «ваххабитский» режим по гамбургскому ваххабитскому счету», – говорит Севак Саруханян.

Не исключено, что возвращающиеся ваххабиты получат определенную поддержку со стороны саудовского населения. «Традиционный ислам» с политической точки зрения ассоциируется у него с прикрывающейся исламскими лозунгами диктатурой, несправедливостью, неравенством, развратом. До сих пор королевству удавалось убеждать население прикрывать глаза на греховность элит за счет щедрых финансовых вливаний. Так, после начала «Арабской весны» король Абдалла анонсировал ряд грандиозных социальных программ на сумму примерно 72 миллиарда долларов. Сюда входило инициирование государственной пенсионной системы, строительство дешевого жилья, создание 90000 новых рабочих мест, а также комплексное развитие депрессивных регионов. Однако падение цен на нефть вкупе с крайне затратной внешней политикой может серьезно осложнить эту задачу. Из-за резкого сокращения доходов и роста расходов в 2015 году бюджетный дефицит составил более 100 миллиардов долларов (20 % ВВП). Причем, по данным HSBС, он сохранится не один год [81]. Да, КСА может покрывать дефицит за счет золотовалютных резервов (что оно и делает), однако эти резервы истощаются – так, в феврале и марте 2015 года они сократились на 5 % (36 миллиардов долларов) [82]. Отчасти этому, конечно, поспособствовало желание нового короля Салмана раздать многочисленные подарки в честь своего восшествия на престол, однако отчасти в сокращении золотовалютных запасов виноваты и траты королевства на войну в Йемене (которую оплачивает именно Эр-Рияд).

Образованный король не нужен

К экономическим и религиозным сложностям могут добавиться и династийные. По сути, КСА как было набором племен 100 лет назад, так им и осталось. Линии разлома внутри королевства проходят по племенным границам. По сути, государство держит лишь династия Саудов, которая была создана благодаря крайне мудрой матримониальной политике основателя КСА Абд аль-Азиза ас-Сауда. Завоевывая племена, он не просто брал женщин в свой гарем – ему нужно было, чтобы каждое племя ощутило свою сопричастность к государству. Поэтому король Абд аль-Азиз ввел специфическую систему наследования. После его смерти престол отходил старшему сыну, а после смерти этого сына – не его детям, а следующему брату и так далее. Таким образом, каждое племя, отрядившее в гарем Абд аль-Азиза достойную женщину (то есть способную родить ему здорового и долго живущего наследника), могло быть уверено в том, что их выходец когда-нибудь станет Хранителем двух святынь.

Однако у этой модели были и свои минусы – сыновья умершего в 1953 году правителя сами старели и умирали. Именно поэтому король назначал не только кронпринца, но и вице-кронпринца. Нынешнему королю Салману, например, 79 лет, и в период правления короля Абдаллы он был третьим назначенным кронпринцем. Два предыдущих – Султан и Найеф (вице-кронпринц, ставший наследником после Султана) – не пережили короля Абдаллу, умерев в 2011 и 2012 годах соответственно. Возникал вопрос: кто из тысяч внуков и правнуков короля Абд аль-Азиза должен наследовать престол после ухода из жизни всех его сыновей?

Салман, казалось, решил эту задачу, за что уже прозван современниками «Решительным». Он принадлежит к влиятельнейшему клану Судайри (куда входит потомство Абд аль-Азиза от его жены Хассы бинт Ахмад ас-Судайри) и, используя его мощь и влияние, добился перехода власти к третьему поколению именно этого клана. Салман назначил вице-наследником племянника Мухаммеда бин Найефа – внука Абд аль-Азиза и сына так и не ставшего королем кронпринца Найефа. А в конце апреля, после добровольной отставки наследника – брата короля и представителя второго поколения принца Мукрина, – Мухаммед бен Найеф сам стал кронпринцем. Его место вице-наследника занял сын короля, Мухаммад бин Салман, ставший министром обороны. Он также контролирует доступ к телу короля, нефтяную политику и переговоры с иностранными лидерами (у короля Салмана болезнь Альцгеймера) [83]. Таким образом, и наследник, и вице-наследник представляют третье поколение.

На первый взгляд решение с кандидатурой наследника более чем достойное. Выбор Мухаммеда бин Найефа объясняют рядом факторов, среди которых близость к американской разведке (они долго и успешно сотрудничали). Ну и, кроме того, он слишком много знал (его папа, Найеф бин Абд аль-Азиз, занимал пост министра внутренних дел с 1975 года по октябрь 2011 года, а его сын унаследовал эту должность в ноябре 2012-го). Назначение же лояльного сына короля на пост второго наследника должно было защитить решение отца от действий противников. Ведь теперь они должны будут хорошо подумать, прежде чем высказывать свои возражения – кронпринц Мухаммед бин Найеф и вице-кронпринц Мухаммад бин Салман контролировали силовой аппарат – не только МВД и Минобороны, но и разведку. А это не только солдаты, но и огромные деньги за счет закупок оружия. Военно-техническое сотрудничество считается, после нефтедобычи, чуть ли не второй статьей дохода членов королевской семьи, ведь откаты от западных фирм и корпораций за выгодные контракты в этой области достигают, по данным ряда экспертов, 15 % [84]. Вне контроля наследника и сына короля оставалась только Национальная гвардия, которую контролировал сын покойного короля Абдаллы Мукрин, но ее полномочия стали ограничивать на законодательном уровне.

Однако нет никаких гарантий, что недовольные принцы будут молчать после смерти Салмана. Кронпринц Найеф может стать первым королем КСА с западным образованием – однако с точки зрения элит это скорее минус. За его прозападные взгляды и тесную привязку к американцам Найефа очень сильно не любят как в радикальном саудовском семействе, так и среди духовенства КСА. В западных СМИ уже появляются их письма, говорящие о том, что Дом Саудов недоволен и ждет, пока позиции сына и племянника короля не ослабнут. Процесс уже пошел. Во-первых, кронпринц и вице-кронпринц фактически курируют йеменскую и сирийскую кампании, которые не приносят пока ничего, кроме финансовых и имиджевых убытков. Во-вторых, между ними, по слухам, отношения уже испортились, и Мухаммад бин Салман сам хочет стать королем, в обход двоюродного брата. Наконец, в-третьих, недовольные принцы вполне могут воспользоваться тем же исламистским фактором. Их шансы на переворот возрастут, если за плечами будет стоять огромная террористическая армия.

В свою очередь, междоусобицей внутри саудовской династии вполне могут воспользоваться как исламисты (пожелавшие сыграть партию самостоятельно), так и архивраг королевства – Иран. Например, поддержать местных шиитов. Их в КСА немного (2 миллиона, порядка 8 % от населения страны). Да, они дезорганизованы, однако живут они на основных нефтяных месторождениях королевства. И в лучшем для Саудовской Аравии случае шииты получат гражданские права, а в худшем – добьются сецессии вместе с саудовской нефтью.

Научитесь разговаривать

Пытаясь предотвратить эти сценарии, обеспечить внутреннюю и внешнюю безопасность, Саудовская Аравия пытается нащупать какие-то интересные ходы конем. Некоторые оказались слишком радикальными для того, чтобы их реализовывать. Например, получение Саудовской Аравией ядерного оружия (после чего ее внешняя безопасность была бы обеспечена, а на внутреннюю стабильность молился бы весь регион и внешние акторы). Да, королевство уже давно реализует компоненты ядерной программы и, по мнению некоторых экспертов, тихо-тихо движется в направлении создания ядерного оружия. Так, власти страны сделали упор на развитие физики, а Исследовательский университет имени короля Абдаллы становится одним из крупнейших в мире центров по исследованиям в области естественных наук. Если же время поджимает, всегда можно воспользоваться старыми связями и приобрести одну-другую боеголовку у Пакистана, с которым у Эр-Рияда давние и тесные отношения. В 80-е годы прошлого века президент Пакистана Мохаммед Зия уль-Хак послал сорокатысячный военный контингент для охраны саудовских границ во время ирано-иракской войны, а саудовцы профинансировали создание Исламабадом своего «ядерного меча». По некоторым данным, ядерная тема могла обсуждаться 3 февраля 2015 года в ходе визита в Эр-Рияд группы высокопоставленных пакистанских силовиков во главе с главой межведомственной разведки генералом Ризваном Ахтаром. Однако США жестко против – Вашингтону не нужны ни гонка ядерных вооружений в регионе, ни появление ядерного оружия у «Аль-Каиды» или ИГ. Поэтому, судя по всему, КСА жестко запретили инициировать ядерную программу под угрозой госпереворота. Как и начинать превентивную войну против Ирана в союзе с Турцией или Израилем.

Из легальных ходов многие не получались или не давали особой отдачи. Так, у Эр-Рияда никак не получалось столкнуть лбами Иран и США. Ни в Ираке (не случайно с избранием Хасана Роухани резко возросли террористические акты против иракских шиитов, которые должны были подвигнуть Иран к радикальным шагам), ни в Сирии, куда Тегеран упорно не хочет вводить войска. Ставка на турок оказалась бесперспективной. Да, с Анкарой можно сотрудничать в деле поддержки террористических группировок в Сирии, однако вряд ли Реджеп Эрдоган, даже при всей своей эксцентричности, готов пойти на прямой конфликт с Ираном. Турецкие бизнесмены грезят Ираном, экономику которого планируют оккупировать сразу же после вывода Ирана из-под санкций, и не простят президенту потерю второго (после российского) сверхдоходного рынка. Да и к тому же Турция слишком зависима от США, особенно после разрыва отношений с Москвой.

А вот ход саудовским конем в сторону сближения с Россией был бы потенциально куда интереснее. И в целом саудовские руководители в какой-то момент стали понимать, что им нужны рабочие и конструктивные отношения с Кремлем. И дело даже не в том, что Москва может поставлять оружие (в отличие от США) без привязки к политическим вопросам. КСА нужна политическая поддержка страны, которая зарекомендовала себя как держава, не бросающая союзников даже в самое сложное время. Ну а также от страны, которая является единственной из региональных и внерегиональных великих держав, не запятнавшей себя участием в йеменском конфликте и в исторической шиитско-суннитской войне и имеющей эффективный опыт медиаторской деятельности в арабском мире. А посему обладающей всеми шансами стать эффективным посредником между странами, в том числе между Ираном и КСА.

В свою очередь, Кремль к сближению готов. Нормализация отношений с Эр-Риядом откроет ему доступ к саудовским инвестициям, региональному посредничеству, а также (что немаловажно) позволит уравновесить Иран. Да, сейчас между Москвой и Тегераном теплые и конструктивные отношения, однако чрезмерная привязка своей политики к иранской может привести к тому, что Иран (который, безусловно, после снятия санкций пойдет по пути диверсификации своих связей) не станет учитывать российские интересы. Сохранение же баланса, поддержание хороших отношений и с КСА, и с Исламской Республикой заставит аятолл взвешивать свои шаги (например, на Южном Кавказе, в Средней Азии или же в области газового сотрудничества с ЕС), дабы не толкнуть Москву в сторону Эр-Рияда и не нарушить баланс сил не в свою пользу.

Однако сделать ход конем на российскую клетку Саудовская Аравия не может. Как минимум потому, что для этого сначала нужно сменить тон в отношении Москвы. По сути, Эр-Рияд вел себя в отношении России так, как он ведет себя с западными лидерами, – предлагал Путину отказаться от его национальных интересов и суверенитета в виде сдачи Башара Асада в обмен на большие контракты с КСА (чуть ли не 15 миллиардов долларов) и помощь в поимке оставшихся боевиков на Северном Кавказе (финансируемых в том числе и КСА). Неудивительно, что Кремль не просто ответил отказом, но и слил информацию об этой попытке дать взятку в прессу. Москва готова на компромисс в том случае, если Саудовская Аравия будет уважать ее интересы в Сирии и относиться как к уважаемому партнеру. В ответ Россия готова поддержать лояльный КСА режим в Бахрейне и Египте, а также уравновешивать Иран. Однако на такой компромисс не готов Эр-Рияд. Поэтому на сегодняшний день оба государства продолжают открыто соперничать в регионе. КСА продолжает кошмарить Сирию (поставляя в том числе противотанковые ракеты), а Россия предупреждает, что в случае заплыва саудовской политики за буйки адекватности (например, поставок ПЗРК) Москва пересмотрит позицию в отношении хуситов. Йеменцы с благословения Ирана уже давно стучатся в кремлевские двери, пытаясь добиться от Москвы хотя бы дипломатического признания, а также, возможно, посредничества в деле разрешения йеменского конфликта.

Отцы против детей?

В результате Саудовская Аравия выбрала иной вариант хода конем. Она решила возглавить борьбу с международным терроризмом и в середине декабря 2015 года объявила о создании собственной исламской коалиции. В нее вошли 34 страны и территории, в том числе Иордания, ОАЭ, Пакистан, Бахрейн, Турция, Тунис, Судан, Сомали, Палестина, Катар, Кувейт, Ливан, Ливия, Малайзия, Египет, Нигерия, Йемен. По словам министра обороны Мухаммада бин Салмана, ее целью будет не только «Исламское государство», но и другие террористические группировки. Он дал понять, что коалиция будет действовать не только в Сирии и Ираке, но и в Ливии, Египте и Афганистане.

Создание Саудовской Аравией антитеррористической коалиции под своим началом аналогично тому, как если бы картель Синалоа возглавил войну против наркоторговли. И ладно бы речь шла о борьбе под благовидным предлогом с конкурентами и их клиентами (некоторые картели в США намеренно наводили американские и мексиканские власти на бизнес других картелей), но нет – в коалиции оказались и конкуренты в деле спонсирования терроризма, в частности Турция и Катар. С другой стороны, если саудовский представитель возглавляет консультативную группу в Совете ООН по правам человека, то чему удивляться? Хотя кто-то удивился. Например, лидеры некоторых стран (Пакистана, Малайзии, Ливана) узнали об их вхождении в коалицию только после того, как эта новость попала в СМИ [85].

Если же отбросить организационные неурядицы, то шаг Саудовской Аравии видится вполне логичным. Некоторые эксперты уверяют, что коалиция создана для организации вторжения в Сирию и Ирак. Однако вряд ли Эр-Рияд решится на такой шаг. Да, интервенция коалиции может привести к ответному вторжению в Сирию и Ирак иранских войск и обрушит американо-иранские и американо-российские договоренности, однако одновременно с этим обрушит и американский, российский и иранский гнев на головы саудовских властей.

Вместо этого Эр-Рияд играет куда тоньше. Его действия направлены на максимальное затягивание гражданских конфликтов в Сирии и Ираке. Ведь их окончание высвободит ресурсы Тегерана и Дамаска и позволит им укреплять свое влияние на новых фронтах (в частности, помочь партнерской структуре – «Хезболле» – избавиться от контролируемыми саудовцами и турками североливанских суннитских группировок). Ну и, естественно, встанет щекотливый вопрос о необходимости отстрела выживших на сирийских фронтах саудовских джихадистов, пожелавших вернуться в родные пенаты. И с этой точки зрения коалиция создавалась не для вторжения, а для угрозы вторжения, которая может воодушевить сирийскую оппозицию.

Ни для кого ведь не секрет, что на сегодняшний день сирийская оппозиция в смятении. Российские бомбы оставляют им лишь три варианта действий: умирать, бежать или договариваться с Асадом на условиях Дамаска. Иных опций им не предлагают даже американцы. А саудовцы создание коалиции предложили. Эр-Рияд уже обещал собравшимся в Эр-Рияде оппозиционерам военную поддержку их дальнейшей борьбы с Асадом и дал понять, что им не обязательно договариваться с сирийским президентом на его условиях. «Или в Сирии будет достигнуто политическое урегулирование путем переговоров и Асад покинет свой пост, или конфликт будет продолжаться, и эта цель будет достигнута военным путем», – заявил министр иностранных дел королевства Адель ибн Ахмед аль-Джубейр [86].

Еще одной задачей коалиции может быть коллективное наведение порядка в регионе, в том числе и в странах – участницах этого объединения. Ведь «саудовское понимание этого термина простирается гораздо шире понятия насильственных акций вооруженных групп», – говорит корреспондент BBC Фрэнк Гарднер [87]. Под него будут попадать и шиитские выступления, и просто требования по либерализации режимов, которые партнеры будут подавлять. Ведь в том же Бахрейне Эр-Рияд не любят и не против сбросить саудовскую оккупацию. Те же шиитские протесты никуда не делись, они лишь перешли в пассивную форму (например, в виде игнорирования парламентских выборов), а антисаудовская элита, видя ослабление КСА, вновь подает голос. Так, бахрейнский кронпринц Салман в феврале 2015 года написал статью для одного из британских СМИ, где указал, что мир борется не столько с терроризмом, сколько с теократией. Этот враг «занимается самоизоляцией и не придает никакой ценности общественному договору, заключенному между членами общества. Он угнетает женщин и убивает тех, кто не согласен с его идеологией, не воспринимает ее и не претворяет в жизнь», – пояснял Салман [88]. Явный намек на то же КСА. Поэтому не исключено, что через какое-то время Эр-Рияду придется вновь наводить в Бахрейне порядок. И если эти действия будут проходить в рамках коалиции, то международная критика саудовского режима и его методов будет несколько разбавлена.

Как спровоцировать Иран

Еще одним шагом КСА стала попытка перевести «холодную войну» с Ираном из подковерной в открытую фазу. Для этого в первые дни 2016 года саудиты вместе с несколькими десятками террористов казнили саудовского проповедника Нимра аль-Нимра. Между тем речь шла не о простом проповеднике – The New York Times называет Нимра аль-Нимра «символическим лидером шиитских демонстраций, прокатившихся за время «Арабской весны» по нескольким странам Персидского залива» [89]. «Он был представителем молодого поколения шиитских проповедников в Саудовской Аравии, которое – в отличие от старшего поколения – более свободно и активно говорит о практически бесправном положении шиитской общины в королевстве, – поясняет Севак Саруханян. – При этом Нимр аль-Нимр пользовался авторитетом и среди части суннитского населения, которое было недовольно политикой правящей династии. И достиг Нимр аль-Нимр такой популярности потому, что позицию свою формулировал не только и не столько конфессиональными терминами, а социальными и политическими – говорил о диктатуре, коррупции и социальной несправедливости».

В Эр-Рияде прекрасно понимали, что казнь уважаемого шейха, а тем более в компании с террористами, будет воспринята шиитами как преступление и оскорбление. Так оно и произошло – сотни шиитов вышли на улицы оккупированного КСА Бахрейна и восточных регионов Саудовской Аравии. На их подавление были отправлены саудовские войска, однако КСА нужна была не победа над собственными гражданами – они ждали чрезмерную реакцию Ирана. Такую, которую можно было бы предъявить Западу как доказательство «радикальной сущности» иранского режима, с которым цивилизованные государства не могут иметь дело. И Эр-Рияд своего дождался – возмущенная толпа в Тегеране разгромила саудовское посольство. Затем иранцы, конечно, осознали всю прелесть ловушки, в которую они попали, и попытались провести работу над ошибками (в частности, арестовали шесть десятков человек и уволили заместителя генерал-губернатора Тегерана, который «не выполнил вовремя свои обязанности» [90]). Однако вице-наследник Саудовской Аравии принц Мохаммад бин Салман сделал все возможное для того, чтобы привязать события в саудовском посольстве в Тегеране образца 2016 года к событиям в американском образца 1979 года [91]. Например, он дал понять, что решение КСА отозвать своих дипломатов из Тегерана после разгрома посольства было продиктовано именно желанием их обезопасить. Более того, сам факт иранских возмущений позиционируется принцем как доказательство агрессивных намерений Тегерана. «Какое отношение к Ирану имеет вердикт саудовского суда в отношении саудовского гражданина, совершившего преступление против Саудовской Аравии. Какое Ирану до этого дело? Если, конечно, это не свидетельство того, что Иран пытается распространить свое влияние на все страны региона», – говорит принц Мухаммад бин Салман [92].

Провокация с казнью Нимра аль-Нимра была направлена не только на ухудшение имиджа Тегерана, но и для побуждения его на ответные (а значит, и более активные) действия. Победы ИРИ над КСА во многом обуславливались минимальным вмешательством Тегерана в конфликты на периферии. В Ираке это делалось для того, чтобы не раздражать американцев, в Сирии – чтобы не превращать гражданскую войну в религиозную суннитско-шиитскую, в Йемене – чтобы не быть обвиненными во вторжение на территорию КСА. Соответственно, активизация действий Исламской Республики на одном из этих направлений как ответ на смерть шиитского проповедника серьезно усилит позиции королевства на данном театре военных действий. В самом Иране, конечно, прекрасно читают игру саудитов, однако им придется как-то отвечать, хотя бы для того, чтобы не лишать шиитское население стран Залива веры в иранскую поддержку. Ведь не только Саудовская Аравия должна ежедневно доказывать, что Акела не промахивается. Проблема в том, что если даже Тегеран продемонстрирует сдержанность, то КСА найдет иной способ спровоцировать Исламскую Республику. «Эскалация КСА нужна, и, более того, прямой удар иранцев по Саудовской Аравии исходит из интересов Эр-Рияда. Это станет поводом для сплочения активной коалиции против ИРИ, от участия в которой не сможет увильнуть и Вашингтон (он c 1951 года связан с Эр-Риядом договором о взаимной обороне)», – говорит Севак Саруханян.

Между тем эти интервенции, затягивания сирийского конфликта и антииранские провокации не спасут КСА. Они являются лишь тактическими действиями, оттягивающими неизбежную дезинтеграцию и крах Дома Саудов. Проблема Саудовской Аравии в том, что она со своей радикальной внутренней и внешней политикой, нацеленной на хаос и деградацию арабского мира, стратегически находится не на той стороне истории. По сути, ретроградное королевство продолжает вести ретроградную политику в рамках трендов, которые давно уже идут по нисходящей. Спастись королевство может, лишь встав на правильную сторону истории и способствуя стабилизации региона. Начать, например, можно с серьезных внутренних реформ, включая отказ от радикальной идеологии и либерализацию государства. Возможно, принц Найеф и назначен кронпринцем для того, чтобы их постепенно провести. Но вот сможет ли он, да и захочет ли – большой вопрос.

Глава 3

Египет: от диктатуры к демократии и обратно

«Господин президент, – обратились к египетскому президенту Хосни Мубараку корреспонденты. – Говорят, вы собираетесь выступить с прощальным посланием к народу?» – «А что, мой народ куда-то уходит?» – с удивлением отвечает им Мубарак.

Долгое время этот популярный в египетском обществе анекдот символизировал твердую уверенность египтян в том, что Хосни Мубарак, находящийся у власти в стране почти 30 лет, покинет свой пост, лишь уйдя на тот свет по примеру своих предшественников – Гамаля Абдель Насера и Анвара Садата. Египет позиционировался как самая сильная страна арабского мира, его политический лидер, посредник в самых серьезных региональных конфликтах. Однако в начале 2011 года анекдот потерял актуальность – мубараковский Египет стал второй после Туниса жертвой «Арабской весны». И более того – он стал восприниматься как основное достижение всего революционного процесса. Успешная демократизация 85-миллионной страны должна была стимулировать демократические преобразования во всех странах арабского мира. Именно поэтому в уходе Мубарака столь важную роль сыграли внешние силы – спонсоры «Весны»: государства, правозащитники, СМИ. Не случайно уже упоминавшийся египетский анекдот о беседе Насера, Сабада и Мубарака после свержения последнего стал таким популярным. Однако, как показала практика, все старания спонсоров «Весны» по свержению Хосни Мубарака, вся кровь, пролитая ради этого свержения, оказались бессмысленными. Через 2,5 года после ухода египетского президента власть в стране взяла его реинкарнация, а весь мир увидел, к какой именно демократизации ведет регион «Арабская весна».

Старые болячки

Причиной подверженности вирусу стал крайне слабый к нему иммунитет. Ветер «Арабской весны» сдул пыль со стольких египетских проблем, что Мубарак был попросту обречен.

И дело не только в идеологической деградации арабского национализма, который не мог дать населению ни свободы, ни перспективы, ни веры в то, что эта перспектива появится. Дело еще и в проблемах социально-экономического характера. Страна уже давно серьезно перенаселена. Египет обладает большой территорией, однако лишь 5 % земель пригодны для хозяйственной деятельности – остальное занимает пустыня. В итоге на пресловутых 5 % земли в дельте Нила (примерно 50 тыс. кв. км) проживает абсолютное большинство 85-миллионного населения страны. Банальная нехватка территории и скученность населения на фоне скудных ресурсов стали причиной высокого уровня бедности, поэтому египтяне крайне болезненно реагируют даже на самое незначительное ухудшение условий жизни. В итоге повышение цен на продовольствие (по некоторым данным, только в конце 2010 – начале 2011 года стоимость хлеба в стране выросла на 20 %, а овощей – на 25 %) спровоцировало в Египте социально-политические потрясения.

На острие протеста оказалась египетская молодежь. Свободного времени для митингов у нее было много – на фоне общего снижения уровня безработицы (с 11 % в 2005 году до 9 % в 2010-м) ситуация с рабочими местами в городах продолжала ухудшаться, и в 2010–2011 годах 43 % молодых горожан слонялись без дела. Естественно, после тунисских событий (когда впервые за долгое время арабский народ сумел свергнуть диктатора) они загорелись «Весной» и почувствовали себя наконец-то сопричастными к великой Идее, которую можно воплощать в жизнь. И взялись за это воплощение со всей присущей молодым людям страстью и энергией, а также с применением современных цифровых технологий. Организация проходила стихийно – протестующие просто создавали в социальных сетях группы и назначили на 25 января 2011 года общий сбор. Спецслужбы к такой форме организации оказались не готовы, поэтому просто прозевали ситуацию. Следствием их ошибки стал выход в назначенный день на улицы десятков тысяч египтян, загнать которых в их дома уже не получилось. Силовые методы спецслужб не работали – они отстреливали демонстрантов, однако их похороны приводили к еще более масштабным акциям протеста. Центром демонстраций стала каирская площадь Тахрир (по ее имени и названы революционные события).

Да, вошедшая в города армия могла массово расстрелять и разогнать демонстрантов, однако поступила по-иному, начав отстреливать лишь мародеров, которые, пользуясь отсутствием порядка, грабили все подряд. Причиной умеренности военных стал серьезный конфликт египетского генералитета с президентом Мубараком. Глава государства для них стал «фараоном» – вопреки сложившейся в Египте традиции, он хотел передать власть своему сыну Гамалю и активно расчищал для него политическое пространство (в частности, продвигал друзей сына на посты министров и депутатов парламента). При этом у Гамаля Мубарака даже не было военного образования – еще один серьезный недостаток в глазах генералитета (Насер и Садат закончили Королевскую военную академию и служили в пехоте, а Хосни Мубарак был военным летчиком). Гамаль понимал свои недостатки и решил продемонстрировать военным свои лидерские качества, причем в самый неподходящий момент – когда ситуация начала успокаиваться и люди, поверив обещаниям Мубарака-старшего о скорых и неизбежных реформах, стали расходиться с улиц. 2 февраля группа сторонников Мубарака-младшего на лошадях и верблюдах (отсюда и название события – «Битва на верблюдах») врезалась в толпу оставшихся демонстрантов и попыталась ее разогнать. Однако в конечном итоге численное преимущество протестующих заставило сторонников Насера ретироваться. Народ снова вышел на улицы, а армия, увидев все, что хотела, перешла на сторону народа.

Возможно, Мубараку удалось бы обуздать военных, если бы в его поддержку выступили давние друзья – американцы. Мнение американцев для генералов фактически сродни приказу – без американской финансовой и военной помощи армии пришлось бы непросто. И египетский президент имел все основания верить в лояльность Вашингтона – за время своего правления Мубарак зарекомендовал себя как верный и надежный союзник. Пользуясь своим авторитетом в арабском мире, он являлся проводником американской политики на Ближнем Востоке (особенно в палестинских делах). Кроме того, Хосни Мубарак гарантировал США сохранение Кэмп-Дэвидских соглашений, обеспечение безопасности судоходства по Суэцкому каналу, недопущение гражданской войны и прихода к власти в этой крупнейшей арабской стране террористов. Однако Обама своего коллегу сдал и фактически призвал его уйти в отставку [93]. «Я заявил президенту Мубараку, что переход власти должен быть мирным и должен начаться сейчас», – заявил американский лидер. После чего Хосни Мубараку не оставалось ничего иного, кроме как 11 февраля объявить об уходе с поста президента, передав власть в руки хунты – Высшего совета вооруженных сил во главе с генералом Хусейном Тантауи.

Президент Института Ближнего Востока Евгений Сатановский объясняет сдачу Мубарака Обамой «генетической привычкой американских президентов продавать и сдавать единственных потенциальных союзников, которые у них вообще есть, и ставить на некую теоретическую демократию, которую к власти приводят самые радикальные, самые антиамериканские силы». Его мнение разделяли и в Израиле – все ведущие израильские СМИ (кроме совсем уж ультралевых) называли американскую позицию не иначе как «безответственной», «нерациональной», «слепой» и «предательской». А все потому, что если в Белом доме лелеяли мысль о новом демократическом Египте, в Израиле прекрасно знали, кто придет на смену египетскому диктатору. Парни с айфонами могли лишь протестовать на улицах. А власть бы перешла в руки парней с бородами и с Кораном. Так оно, собственно, и произошло.

Братья из подполья

Для того чтобы понять настроения египтян, достаточно было просто хотя бы чуть-чуть понимать состояние исламского мира на тот момент. «К кому обращаться разочарованным в зажравшихся диктаторах арабам? К несуществующему и рухнувшему Советскому Союзу? К Штатам с их чуждой западной культурой? К Китаю, который старается не вмешиваться во внутренние дела режимов, с которыми сотрудничает? В итоге остается идти к самому близкому, понятному и дающему простые решения – к своей религии, исламу, – говорит член научного совета Московского центра Карнеги Алексей Малашенко. – Ислам – это не христианство. Это в Европе религию отделяют от политики, а в мусульманских странах она всегда была заточена на регулирование мирских дел. Пророк Мухаммед был прежде всего политиком, и прав был аятолла Хомейни, когда говорил, что «лишить ислам политики – это кастрировать его».

Тем же, кто не понимал, нужно было лишь снять розовые очки и научиться читать и считать. Да, западные СМИ, а также «Аль-Джазира» с радостью снимали на Тахрире англоязычные транспаранты с надписями о свободе и правах человека (о том, как соблюдались права женщин, имевших несчастье попасть внутрь этой толпы, мир узнал лишь потом), однако надписи на арабском содержали в основном исламистские воззвания. Идеалистам стоило бы также ознакомиться с данными египетской социологии. Согласно опросам общественного мнения, проведенным Pew в июне 2010 года, идеи исламистов разделяли 59 % египтян, а модернизаторов лишь 27 %. В целом более 95 % всех респондентов заявили, что поддерживают усиление влияния исламских идей на политический процесс в стране. По всей видимости, большинство из опрошенных подразумевали введение норм шариата. Так, 82 % египтян приветствуют введение казни за адюльтер через побитие камнями, 77 % – порки и отрубания рук за воровство, а 84 % – казни любого мусульманина, который решится переменить религию. Что касается внешнеполитических предпочтений, то более половины всех респондентов открыто заявили, что поддерживают ХАМАС, 30 % – «Хезболлу», а 20 % – «Аль-Каиду» [94]. Столь высокая идеологическая сопричастность египтян к исламистским группировкам очевидна, если учесть, что к началу «Арабской весны» лишь половина жителей Египта самоидентифицировала себя в первую очередь как «египтяне». Остальные считали себя прежде всего мусульманами [95].

Они стали идеальным электоратом для получивших после свержения Мубарака полную свободу исламистских течений страны. Самым сильным из них были «Братья-мусульмане» (в арабском мире их называют «Ихван»). В отличие от многих других группировок они не просто занимались коллективными молитвами и изречением синхронных проклятий в адрес Америки/Израиля/неправильных мусульман, а представляли собой мощнейшую социально-экономическую организацию. «Ихван» строил и спонсировал школы, больницы (особенно в сельской местности), помогал нуждающимся и занимался иными формами гуманитарной деятельности. При этом действовал он всегда крайне осторожно и не пытался лезть на рожон. В частности, именно поэтому «Братья-мусульмане» изначально не подключились к протестным движениям. Они не были уверены, как все в итоге обернется, а кроме того, не желали, чтобы возможная египетская революция воспринималась в «зеленом» цвете (это могло бы лишить ее поддержки светской молодежи, а также скорректировать позицию Запада).

Однако после революции «Братья», используя свои разветвленные ячейки на местах, очень быстро вышли на свет, превратились в ведущую гражданскую силу страны. Уже в конце апреля 2011 года они создали свое политическое крыло – Партию свободы и справедливости (ассоциация с турецкой Партией справедливости и развития показывает, какое именно государство хотели создавать лидеры «Ихвана»). Партия стала готовиться к назначенным на конец 2011 – начало 2012 года выборам, в частности постепенно менять традиционную для «Ихвана» рестриктивную риторику (осуждающую западный греховный образ жизни) на более умеренные и спокойные заявления. В частности, пытались убедить западные власти в том, что не станут вводить никаких ограничений для прибывающих в страну туристов. Так, если раньше Генеральный секретарь Партии свободы и справедливости Мухаммед Саад аль-Кататни возмущался тем, что туристы, приехавшие на курорты Египта, ходят в слишком откровенных нарядах и чересчур налегают на алкоголь, то теперь он принялся уверять в отсутствии у «Ихвана» намерения «говорить туристам, как им следует одеваться, в чем находиться на пляжах, что есть и пить» [96]. Более того, по его словам, партия не намерена указывать это и самим жителям Египта. «Мы не будем заставлять мусульманок и всех остальных женщин носить хиджабы, – заявил Саад аль-Кататни. – Мы имеем право пропагандировать, но вводить это законодательно считаем неприемлемым и немыслимым шагом… Употребление алкоголя дома, а также в отелях рассматривается нами как личная свобода граждан, и, следовательно, не может быть запрещено» [97].

Аналогичным образом самоорганизовалась и другая исламистская сила Египта – радикалы-салафиты, Они назвали свою партию просто «Аль-Нур» («Свет») и также внушали избирателям мысль о том, что в случае прихода к власти займутся прежде всего не принятием различного вида антисекулярных проектов, а решением социально-экономических проблем страны. «Из 80 миллионов египтян алкоголь употребляют примерно 20 тысяч человек. А доступа к чистой воде нет у 40 миллионов. Как вы думаете, какой из этих двух проблем я буду занят в парламенте?» – задавал риторический вопрос представитель салафитов Мухаммад Нур [98].

Вся власть «Ихвану»

Теоретически, конечно, у светских либеральных сил был шанс дать бой исламистам. За либералами стоял Запад. Годами США и ЕС тратили миллионы долларов на программы по демократизации Египта и обучение египетской молодежи в надежде на создание в этой стране прозападного либерального среднего класса, который должен будет перехватить выпавшую из рук диктаторов власть. Вложились они и в информационное обеспечение Тахрира. По некоторым данным, во время революции «египетских» твитов было лишь 30 %, все остальное писалось из-за границы [99]. После свержения Мубарака Запад резко усилил финансирование египетских НПО: с февраля по ноябрь 2011 года США перечислили этим организациям 105 миллионов долларов, тогда как за весь период с 2005 по 2010 год было выделено лишь 70 миллионов долларов [100]. Кроме того, этот средний класс и его политических представителей активно раскручивали мировые СМИ (бывший глава МАГАТЭ Мохаммед эль-Барадеи вообще позиционировался как символ и лидер революции, хотя никакого участия в ней не принимал). Кроме того, светские либералы могли надеяться на как минимум понимание управлявшей хунты – генералы прекрасно понимали, чем им грозит приход к власти исламистов, которых они в свое время ловили и отстреливали.

Но свои шансы светские силы не использовали. Слишком рано произошла революция, в результате чего им хватило гнева для того, чтобы свергнуть Мубарака, но при этом не хватило организации для того, чтобы отбить лежащую власть у конкурентов, к борьбе за нее они не были готовы.

Средний класс в Египте был хоть и пассионарным, но достаточно малочисленным, и победить он мог только через единство. Однако секулярные либерально-демократические партии представляли из себя, по сути, фрагментированные идеологизированные группировки вождистского или кланового типа, в которых зашкаливали личные амбиции. Поэтому вместо того, чтобы объединить усилия партии «Аль-Гад», «Новый Вафд», «Свободная египетская партия», «Либеральные демократы» и другие силы, имевшие, в общем, одинаковые политические взгляды, цели и принципы, погрязли в выяснениях отношений друг с другом, спорах о дальнейшей судьбе Мубарака и его сыновей, о легитимности нахождения у власти Высшего совета вооруженных сил, причастности тех или иных сил к «диктатуре Мубарака» и т.д. В итоге на выборы они пошли раздельно, а кое-кто (например, «Аль-Гад») даже вошел в возглавляемый «Ихваном» избирательный блок «Демократический Альянс для Египта».

Неудивительно, что прошедшие в два этапа (28 ноября и 11 января) выборы закончились полным триумфом «Братьев». Из 498 избираемых мандатов в парламент (еще 10 депутатов назначаются исполнительной властью) «Демократический Альянс» получил 127 мандатов, 116 из которых ушло в «Ихван». Плюс к этому представители «Ихвана» взяли 101 мандат из 168 выделенных для «независимых кандидатов». Итого «Братья-мусульмане» получили 217 (а с союзниками – 228) мандатов в парламенте. Это не полное большинство (порядка 45 %), однако «Братьям» удалось назначить либо своих членов, либо аффилированных с ними депутатов главами 14 из 19 парламентских комитетов.

На втором месте оказались салафиты. Их коалиция «Исламистский блок» взяла 96 мест, из которых салафитам досталось 83 мандата. Вкупе с завоеванными 28 независимыми у салафитов оказалось 111 мест, а вместе с союзниками (трое представителей которых также взяли «независимые» мандаты) – 127. Прекрасный результат, если помнить, что само по себе это крайне консервативное направление ислама не является «родным» для Египта. Укрепление позиций салафитов в этой стране началось после того, как в 70-е годы египетские гастарбайтеры потянулись работать в Саудовскую Аравию. Там они проникались местным ваххабизмом и, возвращаясь домой, распространяли тьму его учения среди родственников, соседей и друзей. Причем поначалу работать им было куда проще, чем «Ихвану» – Анвар Садат, в отличие от Гамаля Абдель Насера, не преследовал салафитов, а пытался заигрывать с ними (за что, собственно, и поплатился жизнью). И в выборы 2011–2012 годов наградили салафитов за их труд четвертью мест в парламенте.

Таким образом, «Ихван» и салафиты получили почти 70 % мест в парламенте страны, которая, по расчетам Запада, должна была стать маяком демократии и либерализма в исламском мире.

Демократия в итоге получилась – даже через год после революции три четверти опрошенных египтян считали, что «Арабская весна» привела к демократизации страны [101]. И в данном случае под «демократией» они подразумевают не ту ультралиберальную общественную систему, сложившуюся на Западе, а именно демократию в чистом ее виде – правление большинства, и право этого большинства выбрать удобную для него форму правления. Более того, когда абсолютное большинство жителей страны выступает за введение в египетский Уголовный кодекс норм шариата (отрубание рук ворам, побивание женщин камнями за адюльтер), – это тоже демократия. Но нелиберальная.

Что же касается тех, кто по мнению Запада должен был являться проводником либерализма, то самый успешный из них – партия «Вафд» – взял совокупно лишь 41 мандат. А партия «лидера революции» Мохаммеда эль-Барадеи «Эль Адль» – вообще только один.

Электоральная катастрофа либералов привела к шквалу публикаций западных СМИ на темы «исламисты украли революцию», «Братья-мусульмане» превращают Египет в новую Саудовскую Аравию». Однако у либералов был еще шанс отыграться. Его им дали правящая хунта и президентские выборы в мае – июне 2012 года, которые стали позиционировать как последнюю линию обороны против «саудизации» Египта.

Реванш не удался

Взявшие власть после ухода Мубарака военные с тревогой восприняли рост влияния исламистов. Передавать им власть генералы (контролировавшие, по некоторым данным, при Мубараке до трети экономики страны) не хотели, поэтому всячески оттягивали выборы (как парламентские, так затем и президентские). Эта тактика стоила им репутации – героический ореол «армии, которая отказалась стрелять в свой народ», развеивали разгоны митингов против задержавшихся у власти военных, а также массовые аресты несогласных. К концу января 2012 года хунта отправила на военно-полевые суды 12 тысяч гражданских лиц, из которых 8 тысяч получили сроки [102]. Причем среди них оказались не только деятели прежнего режима, но и множество блогеров и активистов, сопричастных революции на Тахрире. Однако население все равно выходило на протесты с лозунгами наподобие «Назад в бараки или назад на Тахрир», угрожая цепляющемуся за власть армейскому командованию новой революцией.

По сути, у генералов оставался единственный шанс сохранить власть – взять ее в ходе легитимных президентских выборов, консолидировав вокруг себя все силы, которые испугались оглушительной победы «Ихвана» на парламентских. Особенно после того, как «Братья» нарушили свое слово не выставлять кандидата на президентских выборах (данное ими военным ради временного успокоения последних) и решили взять еще и исполнительную власть. В результате часть антиисламских сил действительно вошла в коалицию с теми, кого они недавно свергали для борьбы с теми, кого они не хотели видеть у власти. Проиграв схватку «исламисты vs либералы», светский блок надеялся выиграть бой «исламисты vs армия+либералы».

Кандидатом от светских сил стал Ахмед Шафик – маршал авиации и бывший премьер-министр страны. «Братья» хотели выставить против него своего ферзя – одного из лидеров движения Хайрата аш-Шатыра. Однако проблема была в том, что он в свое время был осужден военным судом и отсидел срок за участие в деятельности радикальной исламской группы «Милиция Аль-Азхар». Хайрат аш-Шатыр вышел из тюрьмы лишь в марте 2011-го и, согласно египетскому закону, не имел права баллотироваться в течение 6 лет. Поэтому от «Братьев» шел запасной вариант – один из лидеров движения Мухаммед Мурси, не так широко известный египетскому электорату. Однако бренд «сделано в “Ихване”» сыграл свою роль, и по итогам первого раунда Мурси занял первое место, а Шафик – второе. Все опросы общественного мнения показывали, что во втором туре Мурси обойдет Шафика. Во многом потому, что его поддержали как салафиты, так и часть светских революционеров (для которых исламисты были меньшим злом по сравнению с возвращением диктатуры). В итоге военные решили сделать ход конем и лишить исламистов контроля за одной из ветвей власти – уже выигранной ими законодательной. За несколько дней до второго тура они приостановили полномочия полгода проработавшего парламента с помощью весьма сомнительной юридической уловки – оспорив сам закон о выборах, принятый после революции. Согласно ему, две трети депутатов должны выбираться по партийным спискам, а треть – как независимые кандидаты в одномандатных округах. При этом закон не запрещает «независимым» кандидатам быть членами каких-либо партий. Именно данное положение контролируемый хунтой Конституционный суд объявил неконституционным, ущемляющим права независимых кандидатов. Закон был отменен, а парламент, на основании которого он был выбран, признан нелегитимным. А до выборов нового парламента генералы благородно взяли на себя целый ряд законодательных полномочий, включая написание конституции, формирование бюджета и внешнюю политику, тем самым фактически лишив будущего президента ряда рычагов управления страной.

Лидеры «Ихвана» понимали, что решение нечестное и незаконное (хотя бы потому, что вердикт Конституционного суда был отправлен для публикации в официальные СМИ за три часа до того, как вопрос был поставлен на голосование) [103], но новый Тахрир устраивать не стали. Причин этому несколько. Во-первых, потому, что военные готовы были драться. «Армия настроена серьезно. Она дерется уже за собственность и за власть. А выводить население на пулеметы, которые готовы стрелять, и танки, которые готовы давить, никто из лидеров «Братьев-мусульман» не хочет», – объяснил директор Института Ближнего Востока Евгений Сатановский. А во-вторых, армия фактически поставила «Ихвану» ультиматум: либо «Братья» признают (хотя бы де-факто) указ о лишении парламента полномочий и получают по итогам второго тура пост президента, либо пытаются его оспорить на деле и не получают в итоге ни законодательной, ни исполнительной власти. Ведь на выборах, как известно, главное не то, как проголосуют, а то, как посчитают. Переговоры между лидерами «Ихвана» и генералами шли достаточно долго, и до их завершения Центризбирком страны послушно не оглашал итоги второго тура президентских выборов (прошедших 16–17 июля). Лишь 24 июня, когда «Ихван» согласился на компромисс с хунтой, Мухаммед Мурси был объявлен президентом Египта. Согласно официальным данным, он опередил Шафика чуть более чем на 3 % (51,73 % против 48,27). Тонкий намек военных на то, что они легко могли бы сделать Шафика победителем.

Впрочем, уже через две недели они, вероятно, пожалели, что так поступили. 8 июля «Ихван» снова нарушил соглашение с генералами – 11-м по счету декретом Мурси стал указ о возобновлении работы парламента. По сути, он так и не заработал, однако это был вызов. И хунта на него не ответила, промолчала – она рассчитывала принять новую Конституцию, в которой был бы закреплен светский характер власти, а потом на ее основании не допустить «Ихван» до перевыборов. «Несмотря на столько сил, приложенных в нынешней избирательной кампании, срок нынешнего президента будет коротким – вне зависимости от того, согласится он с этим предложением или нет», – заявил представитель хунты Самех Ашур [104]. Однако в августе 2012 года Мурси наградил генерала Тантауи высшей военной наградой страны – орденом Нила, раздал остальным членам хунты различные привилегии и почетные должности типа «советников» и отправил их в отставку со всех постов, связанных с контролем за армией. Якобы из-за желания омолодить военную верхушку страны. «Решение, которое я сегодня принял, не направлено против каких-то конкретных людей или государственных институтов. Моя главная цель – благо египетского народа», – пояснил президент [105]. Новым министром обороны при Мурси стал молодой генерал – 53-летний Абдельфаттах ас-Сиси, который считался одним из самых религиозных высших офицеров египетской армии.

Есть только Хомейни

Столь смелое решение Мухаммеда Мурси и пассивная реакция хунты на свое отстранение от власти (никаких переворотов и даже покушений на жизнь президента-обманщика) объяснялись не только электоральной поддержкой, которой обладал «Ихван». Судя по всему, мирно уйти генералов попросили американцы, пересмотревшие свое отношение к «Братьям-мусульманам» (не случайно указ о возобновлении работы парламента был опубликован после того, как Мухаммед Мурси встретился с заместителем госсекретаря США Уильямом Бернсом). Государственный департамент США стал налаживать контакт с новым исламистским президентом Мухаммедом Мурси и фактически вынудил египетских генералов передать ему власть в стране, а тогдашний глава комитета сената по международным делам Джон Керри отправился на встречу с «Ихваном» и сказал, что США «придется понять, как работать с демократическим правительством, которое не разделяет все наши ценности и политические линии» [106]. Однако это не было никаким поражением американцев – они просто увидели в «Братьях» шанс реализовать свою давнюю мечту.

Изначально «Ихван» и Вашингтон друг друга недолюбливали. Для исламистов американцы были источником всех проблем. Еще в 2010 году «Братья» заявляли, что стратегическая ось США – Египет довела последнего до уровня «страны второго сорта» в регионе, где он когда-то считался безоговорочным лидером. И это мнение разделяло большинство жителей страны [107] – как, собственно, и антиамериканские настроения. 76 % египтян негативно оценивали деятельность администрации Обамы, а 85 % негативно относились к самим Соединенным Штатам [108]. Белый дом же воспринимал «Ихван» как безусловную угрозу, деструктивную исламистскую силу. Хосни Мубарак, кстати, этим активно пользовался и использовал исламистов как страшилку для Запада. Так, когда Джордж Буш-младший требовал от египетского визави демократизировать страну и позволить населению участвовать в ее управлении, Мубарак в 2005 году провел выборы и дал 88 членам «Братьев-мусульман» избраться в парламент. Вашингтон на демократизации больше не настаивал.

Однако затем кому-то в светлую голову пришла мысль о том, что настаивать стоит. Коль «полноценная» либеральная демократия там невозможна, не проверить ли жизнеспособность в арабской стране концепции «зеленой демократии», которая, по мнению некоторых экспертов, успешно прижилась в Турции? Как верно отмечает Томас Фридман, Египет стал неким тестовым полигоном на Ближнем Востоке, где выкристаллизовывается ответ на вопрос: может ли идея политического ислама сосуществовать с идеями модернизации и глобализации в государстве, где власти не могут купить лояльность населения и сгладить противоречия средствами, полученными от продажи нефти [109].

Сама идея, безусловно, была интересной и заслуживающей внимания. Если бы египетский эксперимент окончился успешно, то можно было бы попробовать распространить «турецкий вариант» на весь регион, скрестив там ислам и устойчивое развитие и реализовав давнюю мечту американских президентов – создание Большого Ближнего Востока.

Вот только проблема в том, что он не закончился. Просто не мог закончиться, ведь американцы выбрали для эксперимента не ту страну. И дело даже не столько в том, что в Египте присутствуют весьма мощные силы, готовые противостоять исламизации страны, – они находятся на содержании у США, и их можно заставить помолчать. И даже не столько в том, что экспериментировать в 85-миллионной стране, являющейся одним из главных оплотов и без того шатающейся системы безопасности на Ближнем Востоке, крайне опасно – американцев такие проблемы никогда не волновали. А в том, что в Египте невозможно выстроить турецкий вариант исламской демократии.

В Турции эта система опирается на мощный средний класс, а турецкие исламисты – это прежде всего выросшие в исламской среде бизнесмены, получившие отличное образование. В соответствии с запросом своего электората и своим видением мира они реализуют политику, направленную на развитие. Арабские же исламисты – в большинстве своем малообразованные подпольщики и повстанцы с соответствующими установками, интеллектуальными возможностями и идеологией. Они опираются не на конструктивный средний класс, для которого ислам – это прогресс, а на деструктивную бедноту, которая видит в исламе прежде всего справедливость. И которая, устав от коррумпированных властей, готова даже полностью заменить дискредитировавший себя в ее глазах светский закон на обладающие для нее абсолютной легитимностью нормы шариата. Согласно опросу Pew в марте 2012 года, выбирая модель для своей страны между турецкой и арабской (саудовской), первую однозначно выбрало 17 % египтян, а вторую – 61 % [110]. И последним нравится прежде всего социальное устройство саудовского королевства – для сравнения: те же 60 % населения хотели, чтобы законодательство страны строго соответствовало нормам, прописанным в Коране.

Для того чтобы арабские страны могли принять турецкую модель развития, в каждой из них сначала должен прийти к власти свой Ататюрк, который ограничит власть исламистов, запустит процесс ускоренной модернизации и создаст мощный средний класс и развитое общество, в условиях которого могут сформироваться умеренные исламисты. Таких кандидатов в Египте нет – вместо них лишь кандидаты на роль нового Хомейни.

Нужны пекари, а не пастыри

Неудивительно, что правление «Братьев-мусульман» оказалось весьма противоречивым. Им не удавалось обеспечить Египту устойчивое развитие.

Кредит доверия у «Ихвана» был большой – «Братья» никогда не находились у власти и просто не успели дискредитировать себя в глазах электората. Кроме того, после своей победы на выборах Мурси, как и обещал, вышел из Партии свободы и справедливости ради того, чтобы позиционировать себя «президентом для всех египтян». «Те, кто сказал мне «да» и кто сказал «нет», – все они дети Египта, а значит – мои родственники», – заявил он в своей инаугурационной речи. Однако свое доверие они достаточно быстро растратили.

Отчасти в этом, конечно, были виноваты не они, а экономическая ситуация в Египте. И до того не сахар, после революции на Тахрире она лишь ухудшилась. По некоторым данным, до половины египтян жило не больше чем на два доллара в день [111]. Согласно проведенному в первой половине апреля 2012 года опросу Gallup, 39 % египтян считали, что главным вопросом для президента должно быть увеличение рабочих мест и сокращение безработицы (официально она составляет порядка 12 %, а неофициально – куда больше). 23 % ставят на первое место улучшение экономической ситуации и повышение зарплат и пенсий. И лишь на третьем месте с 20 % идут вопросы безопасности [112]. Рассчитывать на какой-то серьезный экономический рывок страна не могла, прежде всего из-за крайне низкого уровня образования – почти 30 % населения страны безграмотно (среди женщин этот показатель достигает 40 %) [113]. Запасов тоже оставалось немного, поскольку значительная часть золотовалютных резервов, накопленных при Мубараке, была проедена – их объем к июлю 2012 года упал с дореволюционных 43 миллиардов долларов до 15,1 миллиарда [114]. При этом расходы возросли – как из-за революции (сократившей, в частности, турсектор на 30 %), так и из-за последствий мирового кризиса. В апреле 2012 года почти 95 % египтян считали, что за последний год цены на продовольствие существенно выросли, 88 % утверждали, что найти работу в их области/городе достаточно сложно [115]. Экономический рост серьезно замедлился.

Надежда на то, что экономику удастся разогнать за счет внешних инвесторов, достаточно иллюзорна. Демократическая революция не сделала Египет менее бюрократизированным государством. Так, в рейтинге стран по легкости ведения бизнеса, составленном Всемирным банком, Египет занимал 110-е место. А по показателю легкости получения документов на строительство объектов – вообще 154-е из 183 [116]. Однако больше всего инвесторов смущало отсутствие в стране четкой системы управления. «Если власти хотят привлечь инвесторов, убедить их в перспективности долгосрочных инвестиций в египетскую экономику и побудить вкладывать деньги в Египет уже сейчас, то им прежде всего нужно сформировать легитимное правительство и доказать, что это правительство способно принимать решения и обеспечивать их выполнение», – говорил аналитик банка HSBC Саймон Уильямс [117]. Сделать этого «Ихван» не мог, даже после изгнания хунты. «У них нет плана. Они пастыри, а не стратеги, – заявил президент Израиля Шимон Перес. – Им нужно понять, как делать для людей хлеб. Молитвы тут не помогут, поскольку для этого нужны не духовные обязательства, а соответствующая нынешнему времени экономическая доктрина» [118].

Неудивительно, что у населения к их властям было все больше и больше вопросов. Противники Мухаммеда Мурси даже запустили сайт «Мурсиметр», на котором выложили 64 предвыборных обещания президента, сгруппированные в 5 категорий (безопасность, трафик, хлеб, чистота и топливо). Согласно сайту, по состоянию на 27 июля 2015 года он начал выполнять лишь одно – стимулирование населения выбрасывать мусор в урны, а не на улицу [119].

Евреи в помощь

«Братьям-мусульманам» было крайне необходимо каким-то образом отвлечь население от собственных неудач. Сделать это решили традиционным способом – за счет Израиля.

В бытность президентом Хосни Мубарака отношения между Египтом и Израилем были холодными, но вполне рабочими. Разведки двух стран сотрудничали, и египтяне помогали Тель-Авиву разбираться с палестинскими террористами. Но самое главное – Хосни Мубарак четко соблюдал Кэмп-Дэвидские соглашения о мире с Израилем в обмен на возвращение Синая (за которые Анвар Садат был убит, а сам Мубарак получил ранение). Причем гарантией сотрудничества было именно нахождение у власти Мубарака и генералитета – подавляющее большинство населения израильтян ненавидело. Израильтяне ничего не делали для изменения существующего расклада – отчасти потому, что не могли, а отчасти из-за отсутствия желания что-то менять. «Еврейская диаспора всегда предпочитала иметь вертикальные, а не горизонтальные союзы, – говорит израильский исследователь Леон Визельтьер. – Вместо того чтобы договариваться с местным населением, которому евреи часто имели все основания не доверять, им удобнее было вести переговоры с королем или епископом. Израильское государство унаследовало эту традицию вертикальных альянсов и проецировало ее на свои отношения с арабским миром».

Однако проблема в том, что модель вертикальных альянсов эффективна лишь в условиях авторитарных политических систем. «И как только начинается демократизация общества, то вертикальные модели рушатся, и начинается период горизонтальных, в которых мнение населения – простых арабов – имеет значение», – продолжает Леон Визельтьер [120]. И неудивительно, что пришедший в ходе демократических выборов «Ихван» стал реализовывать чаяния своих избирателей.

Прежде всего «Братья» заявили, что у нового Египта больше нет врагов и что он готов говорить со всеми – включая Иран и ХАМАС [121]. Они де-факто сняли блокаду с сектора Газа (вплоть до того, что палестинцам предоставили безвизовый въезд в Египет) [122], а во второй половине июля Мухаммед Мурси провел прямые переговоры с Машалем, став таким образом первым египетским лидером, кто встречался с лидером ХАМАС.

Однако этого Мурси было мало – египетский президент заявил о намерении «пересмотреть» условия Кэмп-Дэвидского мирного соглашения. Синай он, естественно, отдавать Израилю не хотел, но вот на мир с еврейским государством и его признание не соглашался. И опять же Мурси действовал в полном соответствии с чаяниями электората, ведь идея о пересмотре Кэмп-Дэвида пользовалась колоссальной популярностью в Египте. Не случайно самые либеральные, прозападные и образованные кандидаты в президенты – вроде Амра Мусы – говорили, что эти соглашения должны быть пересмотрены

Конечно же, речь не шла об объявлении войны «сионистскому образованию». Такой шаг стал бы военным самоубийством для Египта. «Каков нынче может быть состав антиизраильского соглашения? Египетские «Братья-мусульмане» плюс ХАМАС? Весьма слабый состав. И нет сил, за счет которых этот состав можно расширить. Той же Иордании и Сирии сейчас не до Израиля», – говорит Алексей Малашенко. Угрожавшие превратить Израиль в море огня иранцы самоубийцами тоже не были. Цели правительства Мурси были несколько иные: максимально обострить ситуацию для еврейского государства (в том числе и на Синае), заставив Тель-Авив отвечать на появление угроз и ухудшение стратегической обстановки так, как евреи обычно делают, – бомбардировками и превентивными военными операциями, причем без особого пиетета к границам соседних государств. И в случае каких-либо военных действий Израиля на Синае египетские власти смогли бы по полной использовать лозунг «Отечество в опасности», мобилизовав население вокруг президента и «Ихвана».

Первая стадия плана – обострение ситуации – была выполнена. Число нападений на израильские пограничные пункты резко выросло, а подрывы синайского газопровода (который обеспечивает до 40 % потребляемого израильтянами «голубого топлива» [123]) стали осуществляться на регулярной основе. Однако со второй возникли проблемы – израильтяне не спешили поднимать бомбардировщики в воздух. В Тель-Авиве прекрасно читали египетские планы и вели себя удивительно сдержанно, вплоть до отказа от жесткой публичной реакции на египетские провокации. Причина проста – у израильских властей и без того забот был полон рот. В Сирии полыхал гражданский конфликт, имевший все шансы перекинуться на Иорданию; Иран угрожал уничтожить Израиль – в этой ситуации Тель-Авиву не хватало только конфликта с Египтом.

План пришлось де-факто сворачивать после того, как в дело резко и жестко вмешались американцы. Исламско-демократический эксперимент – это, конечно, хорошо, но приносить ради него в жертву один из столпов ближневосточной системы безопасности Вашингтон был категорически не готов. Поэтому США назвали Кэмп-Дэвидские соглашения «красной линией», которую новому Египту запрещено пересекать. И в качестве подтверждения серьезности своих слов американский конгресс принял резолюцию, согласно которой денонсация Кэмп-Дэвидских соглашений будет автоматически означать конец американской финансовой помощи [124]. «Братья-мусульмане», конечно, раскритиковали американский шаг, палец о палец не ударили для того, чтобы помочь израильтянам восстановить безопасность на границе, и сделали вид, что это они угрожают США. «В случае изменения условий предоставления американской помощи Египту мы будем вынуждены пересмотреть условия Кэмп-Дэвидского мирного договора. То, что до революции считалось само собой разумеющимся, таковым больше не является», – заявил глава парламентского комитета по внешней политике Иссам эль-Эриян [125]. Однако от планов раздуть конфликт с Израилем «Братья» отказались. Им пришлось проводить свои спорные внутриполитические решения на фоне экономических проблем и без рейтингового прикрытия в виде внешней угрозы.

Шариат – это решение