Помоги проекту - поделись книгой:
Геворг Мирзаян
Ближневосточный покер. Новый раунд Большой Игры
© Мирзаян Г.В., 2016
© Издание, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2016
Предисловие
Ближний Восток всегда был очень сложным регионом. Там сходились различные цивилизации, которые превращали это пространство в карточный стол, на котором выигрывали войны и уничтожали соперников. В результате на сегодняшний день Ближний Восток вполне может оспорить у Афганистана титул «кладбища империй». Арабы считают, что именно они нанесли серьезный, если не смертельный, удар Османской империи, что именно Суэцкий кризис положил конец британским и французским глобальным амбициям. Сейчас же пришел черед Соединенных Штатов.
Определенная доля истины в этой претензии есть. Именно ближневосточная политика США в XXI веке (начиная с иракской войны) и стала тем «перенапряжением ресурсов», который надломил Pax Americana и перевел концепцию многополярного мира из чисто умозрительной в практическую плоскость. Самые же серьезные ошибки были сделаны во время процесса так называемой «Арабской весны». Вопреки мнению ряда экспертов, Соединенные Штаты не являлись инженерами этого процесса, и даже его основными бенефициарами.
Да, у них было свое видение о том, как должен выглядеть регион в будущем (так называемая концепция «Большого Ближнего Востока» – создание в регионе серии демократических, а посему понятных и управляемых государств), и они постепенно шли к реализации этого видения. Свой проект «модернизации» ближневосточных режимов предложил Джордж Буш-младший, однако этот проект застопорился после первого же подхода к снаряду – войны в Ираке. Гуманитарные интервенции и силовая «демократизация» приводили лишь к сносу существовавших сдержек и противовесов, краху госаппарата, нивелированию остатков сопричастности к общегосударственной идее со стороны населения с последующим откатом стран чуть ли не к догосударственному (клановому) формату взаимоотношений. Команда Обамы придерживалась иного подхода, по ее мнению, трансформация должна была пройти эволюционно, а не революционно. Вашингтон вполне успешно работал с местными авторитарными элитами. Хосни Мубарак был союзником, а Муаммар Каддафи – важнейшим пропагандистским примером (образ Блудного сына, который покаялся перед Западом и получил достойное место у очага, должен был поощрять страны третьего мира идти на компромисс с Вашингтоном). Даже Башар Асад делал шаги в правильном с американской точки зрения направлении. Тяготившийся чрезмерной зависимостью от Ирана и желающий привлечь инвестиции в свою экономику, сирийский президент вел секретные переговоры с Израилем о мирном договоре и взаимоприемлемом решении вопроса о Голанских высотах (начавшаяся в Сирии гражданская война, естественно, ввела эти переговоры как минимум в состояние глубокой комы). В результате сложившихся отношений американцы не только реализовывали свои внешнеполитические задачи (им удавалось более-менее сдерживать Иран, сохранять в регионе баланс сил между основными игроками, а также не допускать никаких серьезных кризисов, способных взорвать и без того неспокойный Ближний Восток), но и взращивали в странах-партнерах гражданское общество. Предоставляли местной городской молодежи доступ к западной культуре, медиапродуктам, образованию, рынку.
С этой точки зрения «Весна» стала своего рода фальстартом, который обрушил американские планы и заставил Соединенные Штаты действовать по обстоятельствам, исходя из тактически меняющейся ситуации. Однако очень быстро выяснилось, что по обстоятельствам американцы не умели. Они совершили целую серию ошибок и тактических просчетов (наиболее видимыми, хоть и не наиболее серьезными, были действия в Египте, когда США за несколько лет дважды поменяли политику на 180 градусов). Мультиплицированная предыдущими ошибками (приведшими, например, к выходу Ирана из изоляции после ликвидации руками американцев двух иранских врагов – Саддама Хусейна и Талибана), эта серия просчетов привела, во-первых, к резкому ослаблению авторитета США на Ближнем Востоке. «Обаму воспринимают в регионе как слабого, беспомощного лидера, – писал в 2012 году директор Брукингского центра в Дохе Шади Хамид. – Люди думают, что если в конфликте с Обамой занять жесткую позицию и не уступать, то американский президент в конце концов сам отступит» [1].
Во-вторых, к серьезной дестабилизации региона, к исчезновению старого порядка при отсутствии эффективного нового. До начала «Весны» у арабов был выбор между диктатурой (светской или религиозной – не важно) или терроризмом. Сейчас же «никакой диктатор с железной рукой больше не сможет контролировать эти территории, потому что их население потеряло чувство страха», – пишет американский журналист Томас Фридман [2], а Ливия, Сирия и даже Египет не в состоянии заниматься поддержкой светских сил в арабских странах. Однако альтернативных эффективных предложений арабы не получили (вариант с умеренной исламской демократией получил смертный приговор в Египте вместе с символизирующим его президентом Мухаммедом Мурси). Оставался терроризм в лице Исламского государства (ИГ) [3] и ему подобных структур, пропагандирующих идеи равенства и социальной справедливости. Поборники версии о «хитром плане Вашингтона» считают, что США намеренно создали управляемый хаос, однако на самом деле речь идет о неуправляемом, который поставил под угрозу американские интересы на Ближнем Востоке и американское лидерство во всем мире.
Финальным аккордом американского провала, конечно же, стала ситуация с «антитеррористической кампанией» США против ИГ, когда американские бомбардировки не достигли успеха, а поддерживаемые американцами лидеры и вооружаемые и обучаемые США группировки бежали сломя голову перед «воинами Халифата». «Как я уяснил из опыта вьетнамской войны и конфликтов, произошедших за последние десятки лет, между обучением местных сил и отправкой их в бой есть большая разница. Учить необходимо, но этого недостаточно. Люди воюют не потому, что их обучили, а потому, что они во что-то верят. А сейчас самые верующие в регионе – это ИГ», – говорит бывший директор ЦРУ Джон Маклафлин [4]. Президента обвиняют в том, что он не просто потерпел поражение в войне с ИГ, но и не хочет признать истинную сущность (а значит, и опасность) этого явления. «Президент Обама встает и говорит, что Исламское государство не исламское. Безумие какое-то», – говорит кандидат в президенты от республиканцев Тед Круз [5]. «Все хотят быть политкорректными, и это часть проблемы, с которой сталкивается наша страна», – уверяет его коллега по амплуа Дональд Трамп [6]. Если бы не ядерная сделка с Ираном, предоставляющая ряд интересных возможностей, то можно было бы сказать, что США стали основным внешним игроком, проигравшим в ходе «Арабской весны».
Другие страны, не менее важные с точки зрения процессов «Весны», тоже за ближневосточным покерным столом отыграли весьма спорно и неоднозначно. Несмотря на наличие крайне удачных карт в начале игры, Катар, Саудовская Аравия и Турция разыграли их не очень удачно, в результате чего потеряли даже те средства, с которыми входили в игру. Израильтяне так и не смогли вытащить из колоды выигрышные карты, хотя они фактически лежали у них на виду. Египет и Сирия практически обанкротились и только-только начинают снова набирать капитал. Ливия же обанкротилась полностью и за стол не войдет еще на протяжении очень длительного времени. По сути, четкая выигрышная стратегия была лишь у Ирана, который правильно распорядился имеющимися картами и следовал выигрышной стратегии. Победителем оказался еще один игрок, который после долгого периода отсутствия вернулся за стол, – Россия. Используя промахи оппонентов, она во всех партиях (кроме разве что ливийской и катарской) получила прибыль.
Глава 1
Катар: маленький гигант Большого Востока
Одна из самых небольших стран региона – Катар – превратилась на время в серого кардинала всего Ближнего Востока. Однако взлет эмирата был недолгим, а падение – болезненным.
Образ Катара в регионе можно четко разделить на «до» и «после» начала «Арабской весны». До начала ее экономическая и политическая линия эмирата отличалась практичностью и продуманностью. Чем-то она была похожа на британскую континентальную политику XVII–XVIII веков – играя на противоречиях своих противников, делая упор на развитие экономики и активную дипломатию, Катар не только обеспечил свою безопасность в этом крайне беспокойном регионе, но и заставил с собой считаться все ведущие центры силы. Однако после начала войны гиперактивная политика эмира ликвидировала почти все его дипломатические достижения, выхолостила ряд его внешнеполитических инструментов (прежде всего «Аль-Джазиру», которая потеряла статус объективной телестанции, превратившись, по словам нью-йоркской Daily News, в «арабскую пропагандистскую организацию, которая контролируется средневековым катарским режимом и маскируется под реальную медийную компанию» [7]). Аналитики опасаются, что серия ошибок, допущенных эмиратом, может серьезно ударить не только по его экономическим и политическим интересам в регионе, но и привести к серьезной угрозе национальному и династийному суверенитету.
Крошка сын к отцу пришел…
«Сильные поступают так, как хотят, а слабые страдают так, как и должны». Это выражение Фукидида было крайне актуально для Ближнего Востока, которым десятилетия управляли крупнейшие государства региона (Египет, Сирия, Саудовская Аравия, Турция), а также внешние игроки в лице США и, на протяжении какого-то времени, СССР. Катару места в этом пуле управляющих не нашлось. Эмират является одной из самых маленьких арабских и мусульманских стран, как по размеру территории (11,5 тысячи квадратных километров, 158-е место в мире), так и по численности проживающего в эмирате населения. В стране живет менее 2 миллионов человек, из которых собственно граждан Катара – лишь несколько сотен тысяч, а остальные – это гастарбайтеры, в основном из Южной и Юго-Восточной Азии [8].
Все, что было у страны, – это огромные газовые запасы, обнаруженные в 70-х годах. Страна до сих пор является третьей в мире по объемам доказанных запасов «голубого топлива». Пользуясь этим, вплоть до середины 90-х годов Катар ничем не отличался от маленьких эмиратов и королевств Залива – доходы от продажи газа вкладывались исключительно в красивую жизнь местной элиты и тогдашнего эмира Халифа бин Хамада аль-Тани. Сам эмир создал в стране государство всеобщего благоденствия, отдал защиту родных барханов на аутсорсинг американским друзьям, управление страной – сыну Хамаду бин Халифа, а сам предпочитал жить в европейских столицах. Идиллия закончилась летом 1995 года, когда в Цюрихский отель эмиру позвонил его сын Хамад и проинформировал отца, что тот больше не эмир. Сам Хамад потом объяснял, что он просто хотел изменить экономическую политику эмирата, учитывая тот факт, что деньги от нефтедолларов когда-нибудь закончатся. «Когда-то Катар занимался добычей жемчуга, и когда японцы создали искусственный жемчуг, то это погрузило Катар в пучину бедности и лишений. Затем у нас нашли нефть… но мы не извлекли уроки из ситуации с жемчугом, не думали о том, что снова можем стать бедными», – объяснял он затем в интервью британской прессе. По его словам, когда пики цены на нефть (приходящиеся на период Войны Судного дня, ирано-иракского конфликта, вторжения Ирака в Кувейт) сменялись падениями, то властям Катара приходилось обращаться за кредитами в банки [9], и это было ненормально. Поскольку отец его аргументам не внимал, а несогласных с его экономической политикой традиционно репрессировал (под раздачу в свое время попала и семья любимой жены принца Музы, которая оказывает на него колоссальное влияние), Хамад решил действовать. Он заручился поддержкой ряда членов правящей фамилии (прежде всего своего влиятельнейшего двоюродного брата Хамада бин Джассема аль-Тани) и позвонил отцу. Уже бывший к тому времени эмир попытался устроить контрпереворот, однако Хамад бин Халифа при помощи своих американских друзей заморозил все активы отца на зарубежных счетах и вынудил его, а также тех представителей правящей фамилии, которые не согласились со сменой власти, отправиться в изгнание (на родину бывший глава государства вернулся лишь в 2004 году).
Став эмиром, Хамад бин Халифа назначил кузена Хамада бин Джассема премьер-министром и сразу же начал вырабатывать новый курс. Основной задачей нового эмира было защитить катарский суверенитет от посягательств любых сил, как региональных, так и внешних. И прежде всего не стать 14-й провинцией Королевства Саудовская Аравия (в 1913 году основатель КСА Абд аль-Азиз ас-Сауд пытался захватить Катар, однако за эмират вступились англичане) или 32-й провинцией Ирана. Опыт Кувейта, подвергшегося вторжению войск Саддама Хусейна в 1991 году, показал, что для защиты суверенитета простого богатства недостаточно. Да, «Буря в пустыне» состоялась, однако, во-первых, освобождение Кувейта началось только через несколько месяцев после иракского вторжения. А во-вторых, в 1991 году американцы легко пожертвовали Хусейном потому, что союзнические отношения с ним к тому времени строились скорее вокруг общих воспоминаний периода ирано-иракской войны. Не исключено, что если агрессором стала бы Саудовская Аравия (союзнические отношения с которой у Вашингтона строятся не на ностальгии, а на нефтедолларах), то освобождения не было бы вовсе.
Важное и приличное государство
Проблемой было то, что Катар не мог защититься традиционным способом. У него нет и не могло быть ни мощной армии наподобие иранской или египетской, ни духовного щита типа Мекки и Медины, ни святости династии, как у хашимитов в Иордании. А защита была нужна, ведь после переворота новый эмир встретился с весьма прохладным отношением к себе со стороны традиционных лидеров арабского мира – Египта и Саудовской Аравии. Каиру и Эр-Рияду по душе был предыдущий эмир – покладистый, неамбициозный, стремящийся никуда не лезть и ничего нового не выдумывать. Поэтому новый эмир Хамад стал искать новые, нетрадиционные средства сохранения катарского суверенитета – и нашел их.
Прежде всего, эмир сделал Катар экономически важной для Запада страной. И эмир не ограничился подсаживанием Запада на газовую иглу (по состоянию на 2012 год 23 % потребляемого ЕС газа имело катарское происхождение [10]). И не ограничился созданием на своей территории огромного аэропорта и строительством порта, которые сделали эмират одним из крупнейших в мире логистических хабов. Основная важность Катара объясняется его колоссальными инвестициями в западную экономику (в 2011 году Qatar Investment Authority обладал 70 миллиардами долларов [11]). Эмират попросту скупал активы, прибыльные как с материальной, так и с имиджевой точки зрения. Например, за 150 миллионов евро надпись Qatar Foundation появилась на футболках ФК «Барселона» (всегда гордившегося тем, что, поскольку «”Барса“ больше, чем клуб», на футболках его игроков не было коммерческих надписей). Кроме того, эмират стал первой арабской страной, которая получила право провести чемпионат мира по футболу (в 2022 году).
Особенно активную экспансию Катар развил во время экономического кризиса – сверхдоходы от продажи газа позволяли. «Многие страны предпочитают хранить деньги при себе, а не вкладывать их в зарубежные предприятия. Для нас же это уникальная возможность, подобных которой в ближайшие 20 лет не предвидится», – заявлял тогда эмир [12]. В результате катарцы владеют перерабатывающими заводами в Китае, модными домами во Франции, футбольными командами в Испании, курортами в Швейцарии, а катарские шейхи сидят в советах директоров ряда крупнейших европейских компаний и банков. Особенной популярностью у катарских бизнесменов, в силу исторических причин, пользуется Великобритания. Катар инвестирует во многие сферы, и прежде всего в сектор лондонской недвижимости (по словам катарского эмира, этот сектор может приболеть, но никогда не умрет) [13].
При этом катарские инвесторы в Европе вели себя крайне вежливо, без традиционного для ближневосточных принцев презрения к местным традициям. Эмиру было важно не только посадить европейские элиты на катарский инвестиционный крючок, но и сделать это с минимальным раздражением для жертв. Так, в июне 2009 года катарцы отказались от проекта строительства в лондонском «Челси Барракс» многоквартирного комплекса стоимостью 1 миллиард долларов. Причиной стало вмешательство в проект принца Чарльза, который потребовал изменить дизайн здания (принц известен как ярый противник современной архитектуры). «Как инвесторам нам нужно было, во-первых, избежать конфликта, а во-вторых, поступить так, как было бы лучше для нашей репутации в Великобритании», – объяснил эмир [14].
Имидж Катара как приличной страны поддерживался не только за счет вежливого поведения в Европе, но и благодаря внутренним реформам. Да, Катар являлся ваххабитским государством, однако эмир Хамад сделал его куда либеральнее, чем ряд других стран Залива. Катарская конституция стала первой в арабском мире, которая более-менее приравнивала права мужчин и женщин. Женщинам было позволено даже водить машину (несмотря на то что, по словам эмира, они – плохие водители и создают проблемы на дорогах [15]). Символом эмансипации стала жена эмира Муза. Например, она первой из жен монархов Залива сняла паранджу (злые языки говорят, что не столько из-за либеральных взглядов, сколько из желания продемонстрировать миру свои дорогостоящие украшения) [16]. Кроме того, эмир сделал невозможное – резко снизил традиционную для арабских стран коррупцию. В общемировом Индексе восприятия коррупции Transparency International Катар занимает довольно высокое место (в 2014 году – 26-е), а среди арабских стран – первое [17].
Решил Катар и проблему с возможной задержкой американской помощи в случае вторжения. В середине нулевых американские военные перебрались из Саудовской Аравии на специально созданную в Катаре базу Эль-Удейд, которая стала одной из крупнейших американских баз США в мире. При этом сам эмир вложил в строительство этой базы 1 миллиард долларов. На сегодняшний день база Эль-Удейд оснащена самыми современными системами связи и управления, позволяющими осуществлять постоянную радиолокационную разведку всего региона. С ее помощью Вашингтон отслеживает все передвижения в двух водных артериях – Ормузском проливе и Персидском заливе. Ее критическая важность для американских интересов стала лучшей гарантией безопасности со стороны Вашингтона.
Щит и меч эмира Хамада
Однако американских военных и вложенных в Европу денег Хамаду было недостаточно. Самые серьезные достижения его правления были в создании дипломатического щита и информационного меча.
«Щитом» был принципиальный курс Катара на стабильные отношения со всеми странами и силами региона. Так, эмир Хамад приложил колоссальные усилия для того, чтобы выстроить рабочие отношения со всеми странами и силами Ближнего Востока. В 1996 году он пригласил в страну израильскую торговую миссию, а дипломатический такт демонстрировал даже в отношениях с Ираном, которого страны Залива считают абсолютным врагом. Именно поэтому во время неудавшейся «Зеленой революции» в Иране в 2009 году Катар, в отличие от ряда других арабских монархий, не стал активно критиковать власти Исламской Республики за силовое подавление демонстраций. Премьер-министр эмирата назвал эти события «внутренним делом Ирана» и призвал уважать право каждого государства решать его собственные проблемы» [18]. Более того, в тот момент, когда американцы всерьез обсуждали вариант вторжения в Иран, катарцы заявили, что с их территории вторжение осуществляться не будет. «Согласно соглашению между нами и Соединенными Штатами им нужно наше разрешение (на использование базы для атаки на Иран), и мы его не дадим» [19], – говорил эмир.
Естественно, такой внешнеполитической всеядностью Катара открыто возмущались многие его соседи и партнеры, прежде всего сами американцы. «Катар не может быть нашим союзником в понедельник и отправлять деньги боевикам ХАМАС во вторник», – жаловался глава комитета по международным делам сената США Джон Керри [20]. Однако такой всеядный Катар был полезен американцам. Политика «сотрудничества со всеми» делала из эмирата отличного посредника, который имел возможность мирить нужные стороны в нужный момент. Например, именно в Дохе шли переговоры между талибами и США. Кроме того, в 2007 году эмир Хамад содействовал улучшению отношений между Дамаском и Парижем, в 2008 году посадил за стол переговоров противоборствующие силы в Ливане и убедил их провести президентские выборы. «Движение 14 марта, блок Харири думали, что мы поддерживаем «Хезболлу» (из-за того, что раньше у нас были некоторые сложности в отношениях с Саудовской Аравией). И когда они поняли, что это не так, они пришли к нам и мы решили их проблемы», – говорит катарский эмир [21]. Доха была посредником между йеменским президентом Али Салехом и хуситами в Йемене, между Хартумом и дарфурскими мятежниками, Джибути и Эритреей, между палестинскими группировками ФАТХ и ХАМАС. «Мы не занимаем ничью сторону в конфликтах – поэтому лидеры и просят нас о посредничестве в них», – объяснял дипломатические успехи эмирата в 2010 году Хамад бин Халифа [22]. И естественно, все страны региона хоть и ворчали, но ценили такого уважаемого посредника, опасаясь с ним ссориться и оказаться тем самым в дипломатической изоляции.
Еще одним важнейшим элементом стратегии выживания Катара в столь опасном и нестабильном регионе было получение полного контроля над информационным пространством Ближнего Востока. Эмир понимал, что в новом мире важно не само событие, а то, как это событие доносится до зрителей или читателей. Именно поэтому уже на следующий год после своего прихода к власти Хамад бин Халифа создал информационный меч эмирата – международный канал «Аль-Джазира». Основной «фишкой» этого СМИ было сочетание новостей на арабском языке с западными стандартами журналистики. Именно поэтому «Аль-Джазира», например, стала первым арабским каналом, который стал рассматривать конфликты с обеих точек зрения. Она превратилась в платформу для выступлений всего спектра оппозиционных ближневосточных сил – как секулярных, так и религиозных (естественно, кроме катарских). Слово на канале давали даже представителям Израиля.
Далеко не всем нравилась неуважительная к местным традициям информационная политика эмира. В начале нулевых едва ли не каждая арабская страна была недовольна редакционной политикой «Аль-Джазиры». В 2001 году саудовский кронпринц Абдулла говорил, что «Аль-Джазира» «позорит Совет по сотрудничеству стран Персидского залива, клевещет на членов Саудовской королевской фамилии, угрожает стабильности арабского мира и поддерживает терроризм» [23]. В 2002 году «Аль-Джазира» ответила Эр-Рияду выпуском фильма об истории государств Залива, в котором основатель Саудовской Аравии – Абд аль-Азиз ас-Сауд – был подвергнут критике. В итоге Доха на 6 лет лишилась саудовского посла. Примеру саудовцев в свое время следовали Иордания, Кувейт, Ливия, Марокко, Тунис, Алжир, Египет, Иордания, Кувейт. Недовольны были и Соединенные Штаты, особенно после репортажей канала об их операциях в Ираке. По словам бригадного генерала армии США Марка Киммита, «канал, который показывает, как американцы намеренно убивают детей, не является легитимным источником новостей» [24].
«В какой-то момент они даже отказывались разговаривать со мной, – рассказывал потом эмир. – Но в конце концов поняли, что меня не переубедить» [25]. В реальности же арабские и западные государства поняли, что информационного меча нужно бояться. Сочетание показной объективности, высокого профессионализма (костяк сотрудников канала составили бывшие сотрудники арабского подразделения BBC) и непривычных для Ближнего Востока острых репортажей о событиях в арабских странах (включая и разоблачения среди арабских элит) очень быстро превратило телеканал в ведущую информационную силу на Ближнем Востоке. Неудивительно, что после окончания периода завоевания репутации власти Катара стали регулярно использовал «Аль-Джазиру» как инструмент влияния на соседние страны. Например, для урегулирования приграничных конфликтов с Саудовской Аравией.
Новые возможности
Комплексная политика эмира оказалась весьма успешной. Катарские инвесторы скупали активы по всему миру, катарские интересы учитывались всеми игроками в регионе (более того, ряд арабских стран ради получения катарских инвестиций и «хорошего имиджа» на «Аль-Джазире» сами шли на сближение с эмиром Хамадом), а катарские граждане жили припеваючи (10 % из них были миллионерами [26]). Однако после начала «Арабской весны» Хамад бин Халифа совершил ошибку, которая в итоге оказалась фатальной как для него, так и для эмирата. Он посчитал, что настало идеальное время сменить «стратегию выживания» на «стратегию доминирования», использовать беспорядки в арабском мире для формирования удобной для Катара конфигурации Ближневосточного региона.
Первой задачей стало свержение ведущих светских режимов Ближнего Востока – ливийского, египетского и сирийского. Лидеры этих государств были серьезной помехой на пути Катара к региональному доминированию.
Так, Египет – неформальный лидер арабского мира со времен правления Гамаля Абдель Насера – был настолько сильно недоволен чрезмерными амбициями Катара, что принципиально блокировал целый ряд инициатив эмирата в рамках Лиги арабских государств (ЛАГ). Сложными были и личные отношения обоих лидеров – президент Страны пирамид Хосни Мубарак попросту презирал эмира Хамада бин Халифа. Так, на последнем, «довесеннем» саммите Лиги, проходившем в Дохе, Мубарак не выдержал и публично, в присутствии других арабских лидеров, раскритиковал желание хозяина саммита играть чрезмерно активную роль в арабских делах. «Ты ведешь себя, как будто стоишь во главе великой державы, хотя все население твоего Катара можно разместить в каирской гостинице “Рамзес Хилтон”», – заявил Мубарак эмиру [27].
Личное оскорбление эмиру нанес и Муаммар Каддафи. В 2010 году на саммите ЛАГ в Сирте полковник (судя по всему, без особых задних мыслей, просто панибратски) обратился к эмиру со словами: «Брат мой, ты так разжирел, что напоминаешь бочку (игра слов – баррель нефти составляет порядка 160 литров, а вес больного диабетом эмира Катара тогда составлял около 160 кг) и уже не вмещаешь свой зад в шикарное золотое кресло» [28]. Эмир шутку не оценил.
Наконец, особые планы у Хамада бин Халифа были на еще одного лидера «насеристского лагеря» – Сирию. Тут сошлось несколько причин. В 2009 году Башар Асад отверг щедрое предложение эмира о превращении Сирии в транзитную страну для трубопроводного экспорта катарского газа в Европу. Для Катара проект был очень важным, особенно в свете обостряющейся ситуации вокруг Ирана. Не секрет, что сейчас практически весь экспортируемый эмиратом газ идет танкерами через Ормузский пролив, который а) Тегеран мог бы закрыть в любой момент и б) стал бы крайне опасным для навигации в случае ирано-американской или ирано-саудовской войны. Вместо этого в 2010 году Дамаск начал переговоры об аналогичном проекте с Ираном (который также не хочет зависеть ни от транзита через Ормузский пролив, ни от возможных поставок через Турцию). Стороны дошли до подписания меморандума о взаимопонимании. Ликвидация же режима Башара Асада (союзника Тегерана) означала бы не только отказ от иранского трубопроводного проекта, но и в целом выход Сирии из орбиты чересчур усилившихся иранцев.
Хамад бин Халифа не просто собирался свергать неугодные режимы из мести или для реализации важных для эмирата инфраструктурных проектов. Уничтожение оплотов светского строя в регионе открыло бы путь для его исламизации, прихода к власти в этих странах умеренно-исламистских группировок, с которыми у эмира были налажены теснейшие отношения (в Дохе всегда находили убежище чеченские, ливийские, сирийские, тунисские, египетские исламисты). Основная ставка была сделана на ведущую исламистскую силу – «Братьев-мусульман». Приведя их к власти и используя собственный бездонный кошелек для подсаживания их на инвестиционную иглу, катарский эмир мог бы стать лидером всего Ближнего Востока.
Катар всемогущий
Выработав новую стратегию, эмир Хамад сразу же бросил все силы на ее реализацию. В результате в ходе первых лет «Весны» Катар стал самым активным внешним игроком, серым кардиналом всего Ближнего Востока.
Так, участие Катара в разжигании гражданской войны в Ливии ни у кого не вызывает сомнений. Сначала «Аль-Джазира» распространила информацию о столкновениях в Восточной Ливии (по мнению некоторых экспертов, серьезно завысив как число жертв, так и масштаб антиправительственных выступлений), а затем Катар вместе с Саудовской Аравией заставил ЛАГ принять резолюцию против Каддафи. Тем самым Лига нарушила пункт 8 своего устава, в котором говорится о необходимости уважения существующего государственного устройства во всех странах – членах ЛАГ, а также недопустимости любых действий, направленных на смену режимов в арабских государствах. Столь демонстративный отказ Лиги от солидарности с режимом Каддафи вкупе с враждебной позицией стран Залива и Европы, а также пассивностью Москвы (не готовой тогда выступить против единого арабско-европейского фронта) серьезно осложнил жизнь Брату-Лидеру.
Однако деятельность Катара по поддержке ливийской революции не ограничивалась лишь дипломатической и информационной сферой. Катар принял настолько деятельное участие в поддержке антиправительственных группировок, что в Доху как в Мекку ездили ливийские вожди и шейхи, которые пытались подороже продать свою поддержку. Эмир Хамад бин Халифа предоставил ливийским повстанцам сотни миллионов долларов, оказал техническую помощь в экспорте углеводородов с контролируемых ими месторождений, организовал обучение ополченцев в лагерях в районе Бенгази и гор Нафуса (к западу от Триполи) [29]. На катарские деньги покупалось стрелковое и тяжелое вооружение, а также западное участие в Ливийской кампании (ходят слухи, что катарские власти компенсировали членам европейской коалиции часть их военных расходов). Помимо денег, Катар помог ливийской революции своими солдатами. В конце октября 2011 года глава катарского Генштаба генерал-майор Хамад бин али аль-Атыйя признал, что катарские спецподразделения «осуществляли операции по обучению и связи» в Ливии [30]. Однако генерал недоговаривает – когда стало очевидно, что ополчения племен не в состоянии захватить Триполи, город брали подразделения катарского, английского и французского спецназов. Не случайно после взятия Баб-аль-Азизии – столичной резиденции Муаммара Каддафи – над ней какое-то время реял не только флаг повстанцев, но и флаг Катара.
После свержения Каддафи эмир Катара продолжил работать с лояльными полевыми командирами (не секрет, что один из лидеров ливийских повстанцев Мустафа Джалиль прилетел на первую встречу «Друзей Ливии» в Париж на личном самолете катарского эмира), а также с местными исламистами. Они были и остаются проводниками катарских интересов на пространстве, которое раньше было Ливией.
Не менее активным было вовлечение Катара в сирийские дела. Эмир Хамад стал первым арабским лидером, который отозвал посла из Дамаска. На протяжении всего хода гражданской войны он активно финансирует сирийских боевиков, регулярно выступает с заявлениями о необходимости ввести в Сирию международный контингент для предотвращения убийств мирных жителей. По словам эмира Хамада, сказанным им в октябре 2012 года, «подобное вмешательство – гуманитарная, национальная, политическая и военная обязанность арабских стран, их долг, который они должны исполнить для прекращения кровопролития в Сирии» [31]. Благодаря активной позиции эмира Сирия попала в международную изоляцию. На саммите в Дохе в марте 2013 года ЛАГ окончательно отказалась от контактов с режимом Башара Асада и провозгласила Национальную коалицию оппозиционных и революционных сил единственным законным представителем сирийского народа «до того момента, пока не будут проведены выборы, по результатам которых будет сформировано правительство, которое возьмет на себя всю полноту власти» [32]. Представитель оппозиции занял место Сирии в ЛАГ, а уже на следующий месяц в Дохе открылось посольство НКОРС – оппозиционерам отдали на откуп здание бывшего сирийского диппредставительства.
Эмир Хамад также пытался изолировать сирийский режим от потенциальных союзников. Самым крупным успехом на этом направлении стала «переаренда» движения ХАМАС в 2012 году. Не секрет, что группировка находилась на содержании Ирана и получала от Исламской Республики 250–300 миллионов долларов в год – однако в 2011 году, по некоторым данным, из Тегерана не пришло ни цента [33] (не только из-за сложной экономической ситуации в Иране, но и по причине отказа движения открыто и полностью поддержать Башара Асада). В то же время, по некоторым данным, в 2007–2010 годах ежегодная катарская помощь ХАМАС составляла порядка 450 миллионов долларов [34]. Неудивительно, что, когда эмир (а точнее, курировавший операцию его наследник, принц Тамим) сделал предложение стать эксклюзивным спонсором, Халед Машаль и все политбюро в полном составе переехали из Дамаска в Доху. «Мы практически все покинули Сирию, потому что там мы не могли делать свою работу», – заявил его заместитель Абу Марзук [35]. Сразу же после переезда он и другие лидеры ХАМАС стали говорить о поддержке «сирийского народа». «Я приветствую все народы «арабской весны» или «исламской зимы», и я приветствую героический сирийский народ, который борется за свободу, демократию и реформы», – заявил Исмаил Хания, выступавший в одной из каирских мечетей [36]. Целью эмира было привести к власти в стране местных исламистов. В мае 2012 года, уже в разгар вооруженного противостояния, Дамаск посетила высокопоставленная катарская делегация, предложившая Башару Асаду прекратить поддержку вооруженного сопротивления, если президент Сирии согласится на создание коалиционного правительства с премьер-министром из «Братьев-мусульман» [37]. Президент, понятное дело, отказался.
Участие эмирата в египетских делах было менее прямым и поначалу ограничивалось лишь информационным давлением в виде эмоциональных репортажей «Аль-Джазиры». В Египте даже придумали анекдоты на эту тему. Например, такой: встретились в аду три бывших президента Египта – Гамаль Абдель Насер, Анвар Садат и Хосни Мубарак – и спрашивают друг друга о причинах их гибели. «Яд», – говорит Насер, «Убийство», – говорит Садат. «Аль-Джазира», – вздыхает Мубарак.
К активным действиям эмир перешел уже после отставки Мубарака, и его целью было привести к власти в Египте местных «Братьев-мусульман» (в Египте они называются «Ихван»). На них у эмира неограниченное влияние благодаря тому, что в Дохе давно сидит Юсуф аль-Кардауи – духовный лидер этой группировки, чьи фетвы идут в рамках политической линии катарского МИД (например, шейх поддерживал «народные революции» во всех арабских странах, кроме Бахрейна, где он назвал ненужную Катару шиитскую революцию «не народной, а сектантской»). Накачка «Ихван» катарскими деньгами помогла «Братьям» выиграть выборы в Египте, а Катару – получить контроль за крупнейшей страной арабского мира.
Зарвался
В какой-то момент казалось, что эмир Хамад бин Халифа победил, что до регионального доминирования уже рукой подать. При эмире ВВП страны вырос с 8 миллиардов долларов в 1995 году до чуть менее 200 миллиардов в 2014-м [38], а зона контроля простиралась от Туниса до Йемена. Однако это был лишь мираж, головокружение от успехов. Перейдя от «стратегии выживания» к «стратегии доминирования», Катар нарушил слишком много балансов и пересек множество запретных линий. В итоге из страны, имеющей хорошие отношения со всеми, он превратился в страну, которую все захотели поставить на место.
Во-первых, коллективный Запад. В США и Европе поняли, что в Египте, и особенно в Ливии, эмир их попросту кинул, ведь планировалось, что в операциях по смещению Каддафи и Мубарака Катар сыграет вспомогательную роль и получит соответственно небольшие дивиденды. Европа и США ввязывались в обе эти авантюры не только по экономическим причинам, но и ради смены местных диктаторских режимов на либеральные и рукопожатные, ради реинкарнации старого проекта «Большого Ближнего Востока». На создание основы для будущего либерального режима в том же Египте – среднего класса – были потрачены годы усилий и миллионы долларов. Итог – унизительное поражение светской оппозиции на парламентских выборах, поражение на президентских и приход к власти политической силы, которая не вписывается в западную картинку «свободного и современного Египта». А проникновение катарского капитала в ливийский газовый сектор вызвало возмущение французов, которым повстанцами была обещана львиная часть этого сектора в обмен на выступление против Каддафи.
Однако самые серьезные проблемы Катару создали его соседи по Заливу, и прежде всего Саудовская Аравия. Отношения между двумя монархиями всегда были сложными, как на личностном, так и на идеологическом уровне. Вплоть до «традиционной конкуренции двух стран за право называться истинными ваххабитами. Катарская династия считает себя прямым потомком ибн-Ваххаба, тогда как саудиты, по мнению катарцев, – «мелкопоместные» провинциальные шейхи, которые просто договорились с улемами из родственных ибн-Ваххабу семей», – говорит президент Института Ближнего Востока Евгений Сатановский. Долгое время дом Саудов терпел катарские авантюры, однако в какой-то момент наступил предел терпению. И не только потому, что Катар стал претендовать на позиции соседей в странах Магриба. Эр-Рияд был крайне обеспокоен течением «Арабской весны», приходом к власти в странах враждебных дому Саудов «Братьев-мусульман» и критикой «Аль-Джазиры». Саудовцы опасались, что вирус «Арабской весны» перекинется и на их территорию и что это даст повод другим государствам вмешиваться во внутренние дела королевства. «Если чьи-то грязные иностранные пальцы будут лезть в наши дела, то мы их просто поотрубаем», – отвечал министр иностранных дел Саудовской Аравии относительно международной критики жесткого подавления шиитских выступлений в Восточной провинции королевства [39].
Не работал не только дипломатический щит, но и информационный меч. Серия весьма спорных репортажей «Аль-Джазиры» в ходе ливийской и сирийской гражданских войн, а также событий в Египте резко снизили доверие к телеканалу, а значит, и возможности эмира использовать свое детище для давления на соседей. Ее разоблачений уже не так сильно боялись, ведь «Аль-Джазира» стала ассоциироваться не с объективностью и профессионализмом, а с предвзятостью и фальсификациями.
Проблемы возникли не только извне эмирата, но и изнутри. Глобальные амбиции эмира требовали серьезных финансовых вложений (на помощь дружественным режимам, вооружение боевикам и т.п.) и вели к огромным инвестиционным потерям (по некоторым данным, катарские фонды вложили в сирийскую экономику порядка 8,5 миллиарда долларов [40]), что категорически не нравилось части катарских элит. В результате в обществе произошел раскол, и недовольных, по некоторым слухам, возглавил всемогущий на тот момент премьер Хамад бин Джассем. Он был сторонником (а некоторые говорят, что и архитектором) осторожных, внятных и долгосрочных методов «стратегии выживания» и оппонировал акциям типа признания Сирийского национального совета и поставок оружия сирийским боевикам, да и общему нагнетанию напряжения возле границ эмирата. Он понимал, что в случае большой войны в регионе, которая вполне может быть вызвана авантюрными действиями кузена, экономика эмирата, по расчетам аналитиков, встанет уже через 8–10 часов [41]. А значит, встанет и его бизнес – капитал премьера составлял, по разным оценкам, от 15 до 20 миллиардов долларов, был больше, чем у эмира [42].
Неудивительно, что сразу же поползли слухи о возможном альянсе недовольной катарской элиты и премьера с одной стороны и Саудовской Аравии – с другой. Говорили даже о возможном перевороте (от которого гарантии Вашингтона эмира бы не спасли – смена власти в Катаре не угрожает базе Эль-Удейд). Да, Хамад бин Джассем хоть и относится к династии аль-Тани, но на престол претендовать не может – однако никто не мешал ему выдвинуть «технического» претендента из тех, кто имеет право претендовать на престол. Который будет больше походить на эмира Халифа, нежели чем на эмира Хамада.
Переход под ковер
Серьезное внутреннее и внешнее давление вынудило катарские власти совершить династическую рокировку. 25 июня, не досидев два дня до 18-й годовщины своего вступления на трон, архитектор катарского политического чуда и одновременный виновник его ликвидации – эмир Хамад бин Халифа – отрекся от престола под предлогом плохого здоровья (у монарха действительно диабет в тяжелой форме). Его наследником стал сын от второй жены (любимой, эффектной и властной Музы) – Тамим бин Халифа.
По сути, рокировка была лишь формальная – сын полностью поддерживал политику отца в отношении ближневосточных революций, и даже отвечал за некоторые ее сегменты (сирийскую кампанию, а также операцию по переаренде ХАМАС). Сам эмир еще в 2010 году говорил, что страной на 85 % управляет кронпринц [43]. Однако эта рокировка позволяла не только попытаться обнулить негативные отношения с соседями, но и избавиться от опасного окружения под предлогом обновления власти.
Избавиться удалось – к облегчению отца и радости мамы (шейха Муза не забыла, как премьер был первым в ряду тех, кто критиковал ее в 2002 году за снятие паранджи). Тамим отправил в отставку Хамада бин Джассема. Его лишили контроля за государственными активами и фондами. А вот с обнулением не вышло. Перемена мест слагаемых соседей не убедила, и они продолжили курс на конфликт с чересчур амбициозным Катаром. Менее чем через 10 дней после вступления на трон эмира Тамима по его интересам был нанесен сокрушительный удар – египетские военные в противоестественном союзе с Саудовской Аравией свергли режим «Братьев-мусульман». Все финансовые и имиджевые инвестиции в египетскую революцию пошли верблюду под хвост. «Сверхбогатый эмират Залива вкачал миллиарды долларов в правительство «Братьев-мусульман» (за год нахождения у власти Мурси Катар выделил Египту 7,5 миллиарда долларов [44]. –
КСА стало, по сути, главным инициатором и проводником кампании по постановке Катара на его место. Эр-Рияд демонстративно отказывался признавать право эмирата на какие-то интересы в Ближневосточном регионе. В июле 2013 года тогдашний всесильный руководитель Управления общей разведки КСА принц Бандар бин Султан заявил, что «один телеканал и 300 человек еще не создают государство» [46]. 22 ноября 2013 года Эр-Рияд официально попросил Доху «воздержаться от поддержки элементов, ведущих подрывную деятельность против арабских государств» [47].
Катар сопротивлялся всеми способами – вплоть до начала переговоров с Тегераном, а также подковерными играми против Саудовской Аравии. «Фактически именно Катар «слил» Вашингтону чувствительную информацию по Бостонскому теракту и ряду аспектов антиамериканской деятельности принца Турки бен Фейсала и его родственника, принца Бандара бин Султана, – руководителей Управления общей разведки КСА. Катарцы дали эту информацию группе «саудоскептиков» в Пентагоне и ЦРУ, которая в свою очередь сильно надавила на Обаму. В итоге охлаждение американо-саудовских отношений было колоссальным, уровень доверия директора ЦРУ к начальнику внешней разведки управления общей разведки принцу Бандару бин Султану достиг нуля», – говорит Евгений Сатановский. В результате всесильный принц Бандар бин Султан заменен на фигуру, более близкую к директорату ЦРУ, – принца Мухаммеда бин Найефа.
Ультиматум и спасение
Однако в марте 2014 года наступил катарсис. 5 марта 2014 года от имени стран Залива принц Сауд аль-Фейсал пригрозил Дохе тотальной изоляцией, вплоть до экономического эмбарго. Он передал молодому эмиру три условия, исполнение которых может привести к прощению эмирата: 1) прервать все связи с «Братьями-мусульманами»; 2) выдворить из страны всех иностранцев, обвиняемых в террористической и экстремистской деятельности, в государства, которые требуют их выдачи; 3) закрыть канал «Аль-Джазира» и региональные представительства двух американских аналитических центров: Брукингского института и RAND Corporation, занимавшихся критикой стран Залива. В результате долгих и кропотливых переговоров с участием папы и мамы эмира Катар принял часть условий и в апреле 2014 года пошел с соседями на мировую. Эмират пообещал прекратить поддержку «Братьев-мусульман», а КСА – не блокировать Катар и не поддерживать активизировавшегося Хамада бин Джассема. Были также достигнуты договоренности с просаудовским президентом Ас-Сиси. После того как в конце декабря 2014 года «Аль-Джазира» закрыла принадлежащий ей спутниковый канал в Египте (занимавшийся критикой новых властей этой страны), начался процесс египетско-катарского примирения. Ас-Сиси начал освобождать из тюрем корреспондентов «Аль-Джазиры», задержанных в 2014 году.
Правда, процесс продлился недолго. Интересы двух стран столкнулись в Ливии, где Катар поддерживал исламистскую коалицию «Аль-Фаджр» («Рассвет Ливии»), а Египет – правительство в Тобруке и генерала Хафтара. Эмират отказывался сдавать свои позиции в бывшей Джамахирии и в ответ на усиление поддержки египтянами генерала Хафтара перебросил из Сирии «работавших» там ливийских боевиков на родину. Более того, ответом Египту называют и показательную казнь в Ливии 21 египетского христианина в начале 2015 года, а также начавшуюся там охоту за египтянами. Каир прямо обвинил катарцев в поддержке террористов, и эксперты говорили о возможном вводе египетских сил в Ливию для отстрела прокатарских исламистов, однако вторжение в итоге не состоялось.
Казалось, Катару должно влететь за «нарушение конвенции», однако «вынос тела» не состоялся. Саудовская Аравия промолчала. Спасение эмирата пришло из Сирии, где необходимо было консолидировать все силы для максимально быстрого свержения Башара Асада. 8 июля 2015 года состоялся саммит эмира и короля, на котором стороны согласовали все спорные вопросы. Сдерживание Ирана в Леванте для Эр-Рияда оказалось куда более важным, чем наказание уже потерявшего ряд своих зубов Катара. По крайней мере, в данный конкретный момент.
Активное участие в Сирии (прежде всего через спонсирование ИГИЛ) стало своего рода прикрытием для эмирата, позволило ему защищать свои позиции в регионе и наказывать врагов. Но цена за поддержание «сирийского щита» была высока – эмират фактически вынужден был полностью отказаться от «дипломатического щита», то есть от тесных отношений с западными странами. «Благодаря» ИГИЛ, превратившемуся в ИГ, из-под этих отношений была выбита имиджевая составляющая. Расползание ИГ по региону и серия терактов против западных стран сделали его в западном понимании абсолютным злом. Естественно, связанный с ней Катар автоматически становился частью этого зла. В результате под угрозой оказались имиджевые проекты. Так, упоминание о Катаре исчезнет с футболок «Барсы». «Контракт с Qatar Airways истекает в 2016 году, и на этом наше сотрудничество закончится. Мы следим за развитием ситуации в Катаре, которая изменилась за последние четыре года. Появились социальные и политические аспекты, которых не было, когда мы подписывали контракт», – заявил в январе 2015 года президент клуба Хосеп Мария Бартомеу [48]. Кроме того, эмират могут лишить права проведения чемпионата мира по футболу. Чиновники ФИФА до сих пор не могут толком объяснить, зачем на территории крошечного полуострова с населением 1,7 миллиона человек нужно 12 стадионов общей вместимостью 607 тысяч человек [49] (эмир Хамад, правда, обещает, что после чемпионата часть стадионов разберут и отправят в бедные страны [50]), а также как будет проводиться чемпионат летом в одной из самых жарких стран мира.
Москва помешала
Но самое неприятное в том, что у эмирата резко испортились отношения с американцами. Если на ИГИЛ они закрывали глаза, то ИГ, прямо угрожающее союзникам США в регионе, воспринимается ими как серьезная угроза. Отношения резко испортились (отчасти благодаря и влиянию Эр-Рияда на конгресс – КСА выгоден американо-катарский конфликт), и в феврале 2015 года все правительство Катара поехало в Вашингтон их восстанавливать. В авторской статье, опубликованной в New York Times, эмир Тамим напомнил, что Катар является «островком стабильности в море беспорядка» [51]. Он также дал понять, что для стабилизации Ближнего Востока и наведения там элементарного порядка Вашингтону нужно будет не ссориться с уважаемыми странами региона, а сотрудничать с ними. «Для того чтобы решить проблему терроризма, политические лидеры всего мира должны найти в себе смелость выработать плюралистические, инклюзивные, учитывающие интересы всех центров силы решения региональных диспутов. А также привлечь к ответственности тиранов», – говорит эмир Тамим [52]. В ответ на уважение интересов Катар давал понять, что готов решить для не готовых к вторжению в Сирию американцев проблему свержения режима Асада. Более того, эмир намекнул на готовность своей страны поучаствовать в стабилизации всего Ближнего Востока, давно являющегося головной болью для американцев. «Многие на Западе уверяют, что причины терроризма кроются в исламе. Как мусульманин, я могу сказать, что проблема не в исламе, а в отсутствии надежды», – говорит Тамим бин Хамад и приводит в пример ситуацию в лагерях беженцев и разорванных гражданской войной странах региона [53].
Возможно, план эмира по задабриванию Саудовской Аравии и Соединенных Штатов сработал бы, если бы 30 сентября 2015 года не началась операция российских ВКС в Сирии. После этого пункт о свержении Башара Асада исчез с повестки дня. Вместо него актуальным оказался вопрос о дальнейшей целесообразности саудовско-катарской конвенции, а также вопрос о дальнейшем нахождении у власти ряда представителей катарской элиты. «В Сирии мы наступили на самое больное место организма – на интересы главы МИД Катара, которое лично курирует сирийскую гражданскую войну. Это Халед аль-Атыйя. Он Катаром управляет. Были многомиллиардные вложения в свержение Асада, в прокладку «трубы» на Турцию. Но многолетний проект, когда все уже согласовали, разделили секторы атак, может рухнуть из-за российских ВКС. Рухнуть на пороге победы. А это означает крушение карьеры Халеда аль-Атыйя. Клан аль-Атыйя богатый, влиятельный, но есть и другие», – говорит Евгений Сатановский [54].
Ситуацию для эмира, безусловно, обострили и теракты в Париже. Создание антитеррористической коалиции стало основным вопросом международной повестки дня, и все больше мировых лидеров говорят о том, что в эту коалицию не должны входить страны – спонсоры терроризма. Основной из которых является Катар.
Непонятно, каким образом эмират будет выходить из сложившейся ситуации. Возможно, придется искать новые нетрадиционные способы обеспечения собственной безопасности.
Глава 2
Королевство Саудовская Аравия: умирающий волк
Когда вождь стаи промахивается, его зовут Мертвым Волком, хотя он еще жив, потому что жить ему уже остается недолго. Эта фраза из «Книги Джунглей» четко описывает нынешнее состояние Королевства Саудовская Аравия. По крайней мере, ее внешней политики.
Королевство двух святынь уже давно является одной из наиболее деструктивных сил в регионе. Государство – спонсор терроризма, проводник салафитских идей и религиозной нетерпимости, Саудовская Аравия во многом ответственна за то, что «арабская весна» в итоге переросла в «исламистскую зиму». Однако в последнее время у саудовских планов сбился прицел – Эр-Рияд стал совершать слишком много ошибок, которые наделали ему слишком много врагов.
Во многом эти ошибки связаны с детерминизмом саудовской внешней политики. Вся она сейчас, по сути, построена на противостоянии Ирану и поэтому зачастую лишена гибкости. Так, КСА стимулировало гражданскую войну в Сирии для того, чтобы выбить ее из-под Ирана или как минимум устроить Тегерану войну на периферии. Надежды на блицкриг не оправдались, а включение России в Сирийскую кампанию сделало реализацию начальных саудовских целей вообще невозможной. Однако Эр-Рияд попросту не смог изменить свой подход к сирийскому вопросу и поучаствовать в конструктивных переговорах по будущему в Сирии, тем самым застолбив за собой хотя бы долю влияния на эту страну. «Для Эр-Рияда вопрос Асада обладает изрядной долей символизма. Провал саудовской «дипломатии» в Сирии будет расценен в арабском мире как стратегическое поражение Эр-Рияда и поставит под сомнение способность КСА выступать «гарантом» противодействия иранской экспансии в регионе», – поясняет мотивы КСА арабист, преподаватель ВШЭ Леонид Исаев. В итоге настойчивые действия королевства по дестабилизации Сирии расстроили все высокие договаривающиеся стороны – Иран, США и Россию. Как и ряд других направлений саудовской внешней политики, отличающихся косностью и радикализмом. Америке больше не нужен хаотичный Ближний Восток, на создание которого направлена саудовская политика, а некоторые эксперты говорят и о том, что Вашингтону не нужна такая Саудовская Аравия.
Как бы то ни было, подход к Саудовской Аравии в мире изменился. Причем не только в странах Персидского залива (которые все чаще посматривают в сторону более сильного, стабильного и конструктивного Ирана), но и на Западе. Если раньше желающие получать саудовские деньги государства старались не замечать мракобесного характера ваххабитского саудовского режима, то сейчас КСА начинают откровенно кошмарить в западных СМИ. Причем для этого не нужно ничего выдумывать – достаточно просто писать правду о том, что происходит в королевстве двух святынь, ведь по сравнению с ней асадовская Сирия является образцом демократии. «Ни одна другая страна не захочет отрубить голову молодому человеку, а потом распять его тело вверх ногами лишь за то, что он является племянником шиитского религиозного лидера. Ни одна другая страна не приговорит к тысяче ударов кнутом за пост в блоге на тему существования Бога. Ни одна другая страна не приговорит известного поэта к смертному приговору по обвинению в атеизме, – пишет в редакционной статье британская The Guardian. – Многие из зверств, которые в ИГ совершают ради их эффектности, для Саудовской Аравии являются повседневной рутиной» [55].
Саудовские воспитатели
В начале «Арабской весны» казалось, что Саудовская Аравия наконец-то добилась своей основной цели – стать самым могущественным государством Ближнего Востока. Ей удалось сокрушить или ослабить своих конкурентов, среди которых был прежде всего слишком много возомнивший о себе Катар. На первых порах удалось даже нанести чувствительные удары по традиционному врагу – Ирану.
Сделать это стандартными методами давления было непросто – с традиционной точки зрения стартовые позиции Эр-Рияда в битве за лидерство были не такие уж и сильные. У Саудовской Аравии не было армии уровня турецкой или политического авторитета наподобие египетского. Не было, по сути, даже исторической легитимности – шейхи стран Залива, чьи династии (по их мнению) восходят к династии Омейядов, всегда воспринимали ас-Саудов как выскочек. А кое-кто мог периодически напоминать, что основатель королевства, Абд аль-Азиз ас-Сауд, в свое время выгнал из Мекки и Медины не абы кого, а потомков пророка Мухаммеда – управляющую регионом династию Хашимитов (которая сейчас руководит Иорданией).
По сути, у династии Саудов было лишь два инструмента – огромные сверхдоходы от торговли нефтью и религиозный авторитет за счет контроля двух из трех наиболее важных святынь исламского мира (Мечети аль-Харам в Мекке и Мечети Пророка в Медине – вне контроля королевства двух святынь оставалась лишь Мечеть Аль-Акса в Иерусалиме). И, поддержав деньгами свою идеологию – ваххабизм, Саудовская Аравия начала распространять ее и иные радикальные салафитские версии ислама по региону, прекрасно понимая, что для контроля за другой страной нужно лишь воспитать ее население. В результате, по словам одного из ведущих американских журналистов Томаса Фридмана, Саудовская Аравия с 70-х годов тратила «миллиарды и миллиарды долларов на то, чтобы уничтожить плюрализм в исламе (его суфистские, умеренные суннитские и шиитские вариации) – и насадить везде пуританскую, антизападную, антиженскую, антиплюралистическую… салафитскую версию ислама, которую продвигал саудовский религиозный истеблишмент» [56]. «Саудовцы вложили в пропаганду своего типа салафитского ислама больше, чем мы в советские времена в пропаганду социалистических идей», – говорит президент Института Ближнего Востока Евгений Сатановский [57].
Однако не только в Эр-Рияде стремились к идеологическому господству в регионе. Для достижения лидерства саудовцам нужно было сокрушить как минимум три другие идеологии – либерализм (который насаждал Запад), насеризм (получивший название в честь президента Египта Гамаля Абдель Насера арабский национализм с социалистической спецификой), который был оплотом для светских авторитарных режимов, а также наиболее живучую умеренную форму ислама – ихванизм в лице межарабской группировки «Братья-мусульмане» (от слова «Ихван», которым называют «Братьев» в арабских странах).
С первым врагом даже напрягаться особо не пришлось – арабское общество еще не готово в цивилизационном плане к либерально-демократической модели развития. В нем слишком сильны патерналистские и консервативные традиции и слишком слабо уважение к правам личности (если, конечно, эта личность – не представитель элиты). Со вторым оказалось немного сложнее – долгое время светские режимы Египта, Ливии и Сирии успешно противостояли саудовской идеологической экспансии (в том числе через регулярные отстрелы радикальных проповедников на своих землях). Более того, они пытались привить арабский национализм и в Саудовской Аравии [58]. Однако к началу XXI века эти режимы с идеологической точки зрения резко просели. Светские авторитарные режимы, по сути, уже изжили себя, поскольку не могли предложить населению ни эффективной модели социально-экономического развития, ни какой-нибудь привлекательной цели для сопричастности к государству (лозунг «давайте вместе уничтожим сионистское образование» не был эксклюзивным для светских режимов, поскольку эксплуатировался всеми, кому не лень, на Ближнем Востоке). И ветры «Арабской весны» смели их.
А вот с третьим конкурентом – ихванизмом – пришлось повозиться. Он был не только в разы живучее либерализма и насеризма, но и гораздо опаснее для самой Саудовской Аравии, поскольку конкурировал с ее видением ислама. «Его главная идея – освоение мусульманами достижений современного индустриального общества, не только технологических, но и институциональных, и постановка их на службу своим целям и ценностям. «Исламизация модерна» как альтернатива и одновременно способ модернизации ислама», – разъясняет смысл ихванизма директор исследовательских программ Фонда Марджани Игорь Алексеев [59]. По его словам, ихванизм пропагандирует общеисламское единство, которое «имеет безусловный приоритет перед религиозно-догматическими разногласиями, а его следствием является воздержание от крайних позиций и крайних действий как во внутри-, так и в межконфессиональных отношениях». И эта толерантность вкупе с модернизмом (в том числе и политическим) полностью противоречила как царящему в Саудовской Аравии ваххабизму (пропагандирующему ненависть ко всем инакомыслящим), так и видению королевством двух святынь будущего пространства Ближнего Востока.
Поскольку основным спонсором ихванизма в последние годы стал Катар (что интересно, тоже ваххабитское государство), который использовал его как инструмент для лидерства в исламском мире, весь мир несколько лет наблюдал мощнейший саудовско-катарский конфликт за влияние в третьих странах. И не только арабских. Так, по словам Евгения Сатановского, саудовцы строили в Эфиопии крупные инфраструктурные объекты и параллельно с этим накачивали салафитские группировки в Огадене, недалеко от сомалийской границы (этот регион, в отличие от большей части остальной Эфиопии, населен сомалийскими мусульманами и всегда считался сепаратистским). Узнав об этом, эфиопское правительство запретило саудовцам заниматься там религиозной пропагандой. В знак протеста саудовцы в ответ свернули экономические проекты и ушли из страны – однако на их место тут же пришли катарцы, которым Эфиопия разрешила заниматься пропагандой их мягкого политического ислама.
Черепаха обошла зайца
Однако в конечном итоге Катар был сокрушен – крошечный эмират оказался физически и экономически не готов к затяжному противостоянию с Саудовской Аравией. «В ближневосточной версии притчи о черепахе и зайце саудовцы восстановили региональное влияние, тогда как амбициозные катарцы перенапряглись и выдохлись», – пишет вице-президент американского Фонда защиты демократий Джонатан Шанцер [60]. Символом окончательного поражения Катара стала победа Саудовской Аравии на египетском фронте.
Египет был ценнейшим призом Катара, полученным в ходе «Арабской весны». Взяв ее под контроль через местных «Братьев-мусульман», Катар получил для продвижения своей идеологии ресурсы самой мощной страны арабского мира. Для Эр-Рияда это было абсолютно неприемлемо и даже порождало у саудовской элиты неприятное чувство дежавю. Примерно полвека назад они это уже проходили – придя к власти в Египте со своей инновационной в то время концепцией арабского национализма, Гамаль Абдель Насер мечтал распространить эту идеологию в том числе и в Саудовскую Аравию, и едва не преуспел. Повторять опыт не хотелось, и КСА стало работать на контрреволюцию. Поначалу им ничего не удавалось – подконтрольные Эр-Рияду салафиты с ходу не смогли отнять власть у «Братьев-мусульман». Тогда было решено делать упор не на исламистские, а на светские силы. И когда «Ихван» начал колебаться под тяжестью социально-экономических проблем, КСА заключило альянс с египетскими военными и поддержало их приход к власти (в том числе и финансово – через предоставление миллиардных инвестиций). В итоге сейчас Египет находится в тесной привязке к Саудовской Аравии и как минимум не перечит ей на международной арене.
Египетская катастрофа и публичная капитуляция Катара (выразившаяся в добровольной отставке с поста главы государства эмира Хамада – архитектора катарского плана по достижению регионального лидерства) нанесли сокрушительный удар по «Ихвану». 12 марта 2014 года КСА, ОАЭ, Египет и Бахрейн подписали в Эр-Рияде секретное соглашение о совместной борьбе против «Братьев-мусульман». Эта борьба подразумевает юридическое преследование членов организации на территории подписантов, а также действия по линии спецслужб по всему миру [61]. Участники египетского «Ихвана», скрывающиеся на территории подписантов, должны были быть немедленно депортированы в Египет, где их ждала тюрьма и казнь. Однако, нанеся «Ихвану» серьезный, даже критический удар, саудовцы, как ни странно на первый взгляд это звучит, протянули «Братьям» руку помощи, предложили поддержку в обмен на полную лояльность и активные действия в Сирии против Башара Асада. Однако это логично и полностью вписывается в ближневосточную логику – сдерживание Ирана стало приоритетной задачей королевства, ради которой можно было и войти в альянсы с кобрами, у которых вырваны зубы.
Именно Иран – мощнейшая с экономической и демографической точки зрения страна региона – воспринимался и воспринимается Саудовской Аравией как основная угроза ее лидерству на Ближнем Востоке. Для саудовских ваххабитов иранские шииты – абсолютный, исторический, экзистенциальный враг, взять которого под контроль нельзя. Его можно только уничтожить.
До тех пор, пока этот враг сдерживался Ираком на западе и Афганистаном на востоке, уничтожение можно было и отложить на потом. Однако ликвидация американцами этих двух барьеров в начале нулевых позволила иранскому влиянию резко выплеснуться на Ближний Восток. Тегеран наступал по всем фронтам: взял под контроль значительную часть Ирака, укрепил позиции проиранских элементов в Йемене, через дочернюю иранскую структуру – «Хезболлу» – укрепил влияние в Ливане, а президент Ахмадинежад благодаря антиамериканским лозунгам стал для арабской улицы куда более авторитетным лидером, чем саудовский король Абдалла. Эр-Рияд опасался, что рост могущества Ирана позволит Исламской Республике в дальнейшем более эффективно опираться на шиитское население стран Залива и даже самой Саудовской Аравии для того, чтобы защищать там свои интересы. Более того, опыт того же Ирака показал, что в случае прихода шиитов к власти в стране, где они составляют большинство, Иран может попытаться выбить из их рядов своих противников и через какое-то время взять общину под свой контроль, а через них – и все государство. И первый серьезный опыт сдерживания оказался успешным – Саудовская Аравия смогла подавить революцию в Бахрейне.
Жемчужный успех
Королевство Бахрейн – небольшое государство в Персидском заливе – находилось, по сути, на передовой шиитско-суннитского конфликта. Дело в том, что большая часть населения (до 50 %) являются шиитами, а к суннитам относится лишь 20 % жителей королевства (остальные – христиане, индуисты, буддисты). Однако именно к суннитам относится вся элита королевства, включая правящую династию аль-Халифа. Учитывая «пришлый» характер бахрейнских суннитов (их племена раньше жили в Саудовской Аравии), они всегда опасались за собственную власть, поэтому проводили целенаправленную дискриминацию бахрейнских шиитов. Так, если в 1971 году число высокопоставленных должностных мест было разделено между двумя конфессиями примерно поровну, то к 2001 году шииты занимали примерно 17 % таких мест, а в 2011-м лишь 5 %. В ряде секторов (нацгвардии, разведке) им служить было вообще запрещено – доходило до того, что из-за нехватки кадров местные власти набирали в службы безопасности не собственных шиитских граждан, а бывших солдат из Пакистана. Не пускали шиитов и в парламент через своеобразный вариант «джерримондеринга» – избирательные округа нарезались таким образом, что «шиитские» включали в себя куда больше избирателей, чем суннитские. В итоге от огромного шиитского района выбирался один депутат, а от ряда небольших суннитских – несколько.
Однако помимо внутренних мер защиты нужны были и внешние – власти королевства опасались, что помощь местным шиитам могут оказать их соплеменники из Ирана. И эти страхи имели под собой основания. Да, иранцы оспаривали суверенитет королевства. «Бахрейн – часть иранской территории. Он был оторван от Ирана в результате незаконного урегулирования, осуществленного, с одной стороны, шахом, а с другой – правительствами Соединенных Штатов Америки и Великобритании», – писал в 2007 году Хусейн Шариатмадари, советник аятоллы Али Хаменеи и главный редактор тегеранской газеты «Кейхан» [62]. Да, большая часть религиозных лидеров бахрейнских шиитов получили образование в религиозном центре Ирана – городе Кум. Им просто негде было больше учиться, ведь другой шиитский «Оксфорд» – иракский Наджаф – контролировался антишиитским режимом Саддама Хусейна. Впитав проповеди иранских учителей, теперь они свободно говорят на фарси и считают себя последователями Верховного аятоллы Али Хаменеи. Однако среди шиитов было огромное количество светски настроенных людей, для которых национальность была выше религиозной сопричастности. «Мы хотим, чтобы в нашей стране были терпимость, гражданское общество, космополитизм и свободные СМИ», – говорил один из лидеров крупнейшей шиитской партии «Аль-Вифак» Джасим Хусейн [63]. И когда в феврале 2011 года под влиянием «Арабской весны» бахрейнские шииты вышли на «Жемчужную площадь» в центре столицы страны Манаме, они выступали именно с такими лозунгами, а не с призывами провести референдум по вхождению в Иран и даже (по крайней мере, поначалу) не с требованиями свергнуть просаудовскую суннитскую династию. Ведомые своими политическими лидерами, шииты требовали лишь прекращения дискриминации, а заодно и отставки символа этой дискриминации – премьер-министра страны и дяди действующего короля. Король Хамад дядю не сдал и, когда диалог зашел в тупик, а среди демонстрантов стал распространяться лозунг «Хамад, уходи», обратился за помощью к Саудовской Аравии. И 14 марта 2011 года «для помощи в обеспечении безопасности мирных жителей и инфраструктурных объектов» [64] в страну был введен 1,5-тысячный экспедиционный корпус из Саудовской Аравии и ОАЭ (формально это была, конечно, операция ССАГПЗ). В итоге уже 16 марта революция была разогнана, несколько десятков человек погибло, а до 1,5 тысячи шиитов оказались под следствием. Символ революции – монумент с жемчужиной в центре столицы – был снесен.
За счет подавления восстания в Бахрейне Эр-Рияду удалось не только нанести имиджевый удар по Ирану, продемонстрировать всем окружающим собственную безнаказанность и доказать всем свою готовность силой поддерживать в Заливе антииранский статус-кво. Саудовская Аравия фактически взяла под полный контроль это королевство, отодвинув от власти всех представителей элиты, которые выступали за суверенную экономическую и политическую линию. В их числе оказался и кронпринц Салман, до начала Жемчужной революции пытавшийся добиться экономической независимости Бахрейна от Саудовской Аравии. В результате сейчас под чутким надзором саудовских войск (которые до сих пор присутствуют в Бахрейне) местные официальные лица во всех вопросах учитывают интересы южного соседа – вплоть до того, что слово «Иран» в разговорах с ними является чуть ли не табуированным. Королевство прилежно голосует за все инициативы Саудовской Аравии в ССАГПЗ. И даже (в отличие от всех других стран Залива) позитивно восприняло идею бывшего саудовского короля Абдаллы «перейти от этапа интеграции к полноценному союзу» во главе, естественно, с Эр-Риядом. «Сейчас Бахрейн – зависимая от Саудовской Аравии страна Залива. У местных властей нет даже возможностей для маневра», – говорит Леонид Исаев.
Йеменский контрудар
Помимо сокрушения контрреволюции в Бахрейне Саудовской Аравии удалось нанести Ирану еще несколько менее болезненных, но все-таки эффективных ударов (например, через стимулирование гражданской войны в Сирии или поддержку суннитских боевиков в Ираке, воюющих против проиранских шиитских властей этой страны). Однако иранцы смогли нанести контрудар, который не только обнулил все предыдущие саудовские достижения, но и создал для королевства двух святынь головную боль на годы вперед. Они сделали все возможное для того, чтобы КСА втянулось в йеменский конфликт.
Еще недавно казалось, что Саудовская Аравия контролирует Йемен. После начала в стране местного этапа «Арабской весны» и отставки дружественного Саудовской Аравии президента Али Абдаллы Салеха (правившего Северным Йеменом с 1978-го, а объединенным – с 1994 года) к власти был приведен временный глава государства, полностью подконтрольный Эр-Рияду Абд-Раббо Мансур Хади – абсолютно неконфликтный политик, бывший заместитель Салеха, получивший прозвище «молчаливый вице-президент». Однако власть он удержать не сумел – в отличие от предшественника, президент Хади не мог лавировать между интересами конгломерата йеменских племен. Ему не удалось выполнить ни одну из поставленных перед ним задач – ни завершить национальный диалог (который должен был объединить различные йеменские группировки), ни провести федерализацию страны. К тому же его тесная связь с радикальными исламистами, навязывающими йеменцам саудовский ваххабизм, встречала резкое сопротивление племенных вождей. В итоге президент Хади (который после февраля 2014 года потерял даже формальную легитимность, поскольку срок его временного президентства закончился) настроил против себя огромное число уважаемых людей, в том числе и тех, кто до этого воевал друг с другом. В итоге два влиятельных бывших противника – Всеобщий национальный конгресс во главе с Али Абдаллой Салехом (чей клан новые власти стали слишком сильно притеснять, а самого Салеха хотели посадить) и группировка «Ансар Аллах», состоящая из хуситов (движение шиитов-зейдитов из Северного Йемена), объединили свои усилия. В 2014 году хуситы при поддержке Салеха вошли в столицу страны – Сану. Хади оказался под домашним арестом, однако в феврале смог бежать из президентского дворца на юг и подал в отставку.
Для Саудовской Аравии переход соседнего Йемена под власть хуситов был неприемлем. И не только потому, что они проявили неуважение к Хранителю двух святынь и выбили со спорных между Йеменом и королевством территорий саудовские войска (которые там стояли достаточно долго). В Эр-Рияде хуситов считали иранскими протеже. Эта характеристика была весьма спорной. Да, у хуситов были определенные связи с Тегераном, в том числе и организационные (группировка «Ансар Аллах» создавалась под влиянием» «Хезболлы» и КСИР), но ни о какой зависимости от ИРИ речи не шло. Даже идеологической – йеменские зейдиты являются шиитами лишь формально, и их иранские собратья по вере относились к ним несколько надменно. Однако в любом случае ни у кого не было никаких сомнений, что после победы хуситов иранцы сделают все возможное для того, чтобы превратить близкое им движение в союзников через подкуп и отстрел оппонентов внутри группировки (как это было сделано, например, в Иране). Приз был слишком значителен – все прекрасно осознавали стратегическое положение Йемена, дающее колоссальные возможности тому, кто его контролирует. Эта страна находится в самом сердце Ближнего Востока, недалеко от стратегически важного Персидского залива и возле не менее важного Аденского залива. В пределах шаговой доступности от Йемена располагаются месторождения основных нефтедобывающих стран ССАГПЗ, и прежде всего Саудовской Аравии. Кроме того, тот, кто контролирует Йемен, также получит рычаг влияния на Иран, сомалийских пиратов, а также Китай через контроль за торговыми путями, соединяющими Поднебесную с ее африканской продовольственной и ресурсной кладовой. Именно поэтому Эр-Рияд решил оперативно восстановить свою власть над этой территорией (которую он всегда поддерживал через натравливание одних племен на других).
Для начала саудовские спонсоры объяснили Хади, что он поторопился, заставили отозвать прошение об отставке и стали позиционировать его как главу государства, ставшего жертвой переворота. Пытаясь сколотить вокруг Мансура Хади антихуситский альянс, КСА купило лояльность некоторых племен юга, традиционно недолюбливавших северян, а также попросило помощи у исламистов из «Аль-Каиды» на Аравийском полуострове (принесшей клятву верности ИГ), для которых шииты-зейдиты – экзистенциальные враги. Кроме того, саудовцы сами вступили в войну против хуситов и Салеха, начав бомбардировки их позиций, и подтянули к этой войне своих союзников из арабских стран, в частности Египет. Причем действия союзников не ограничивались лишь конвенциональными боевыми действиями – по некоторым данным, страны Залива не стеснялись прибегать к терактам, уносящим жизни сотен мирных жителей. «Весь мир слышал о подрывах 21 марта 2015 года двух мечетей в Сане, которые прошли как под копирку. Там появлялся человек в гипсе, его из уважения пропускали на первые ряды, где молились высокопоставленные представители «Ансар Аллах», и он взрывал себя. В итоге погибло более сотни хуситов. Однако не всем известно, что такой же взрыв должен был прогреметь и в мечети города Саада (один из хуситских городов Севера. –
Афганистан под боком
Ряд западных СМИ утверждали, что саудовская операция не нашла поддержку на арабской улице. Как пишет Guardian, «многих арабов тошнит от того, как самая богатая страна арабского мира избивает беднейшую» [65]. Но проблема в том, что она не избивает – парни из гламурных ночных клубов по определению не могут избить дворовых пацанов из условных «Люберец», каковым на Ближнем Востоке и является Йемен. Эта страна – самый неудачный и даже опасный выбор для интервенции. В чем Саудовская Аравия и ее союзники уже убедились, как убеждались раньше турки и египтяне.
Поделиться книгой: