Политико-военные и военно-стратегические проблемы национальной безопасности России и международной безопасности

Для уверенного обеспечения ответного удара после массированного первого ядерного удара другой стороны необходимо не только сохранить собственные пусковые установки, но и довести приказы на пуск, поднять ракеты из пусковых установок, вывести их на боевые траектории, а затем преодолеть противоракетную оборону. Еще раз необходимо отметить, что для убедительности обеспечения сдерживания необходимо умело демонстрировать (не перебарщивая) способность реализовать каждое из этих действий, понимая, что они будут оцениваться не только политиками, но и специалистами высочайшей квалификации в странах-оппонентах.

Необходимый объем ядерных средств для осуществления убедительного ядерного сдерживания определяется (по Ю.А. Трутневу) тремя основными параметрами:

• мощностью ядерных боеприпасов (ЯБП), достаточной для нанесения «неприемлемого ущерба»;

• живучестью средств ответного удара по отношению к средствам упреждающего удара противника (т. е. долей средств ответного удара, уцелевших после первого удара противника);

• живучестью средств ответного удара по отношению к средствам ПРО противоположной стороны (т. е. долей средств ответного удара, уцелевших после прохождения всех эшелонов ПРО, ПКО, ПВО).

Ю.А. Трутнев делал предположение, что для поражения сотни основных промышленных центров на территории США, по-видимому, было достаточно 300 ЯБП с мощностью по 0,5 Мт каждый, т. е. = 150 Мт. По его справедливому замечанию, «на самом деле этот вопрос более сложный, так как ответ на него дает только противник»: что он считает для себя неприемлемым ущербом в широкомасштабном конфликте. А зависеть это будет от конкретной военно-политической ситуации (острота кризиса, масштаб угрозы основным национальным ценностям, наличие альтернативных возможностей и т. д.)[221].

Еще раз напомним о том, что огромную роль здесь играют политико-психологические характеристики конкретных лидеров, призванных принимать решения, и тех, кто входит в их непосредственное окружение, включая родных и близких.

Дать ответ на поставленный вопрос, от которого подчас зависит принятие крупных политических решений, могут (и то в определенных пределах) только специальные исследования по политической психологии, социальной психологии, по теории принятия решений.

Различаются ответные удары нескольких видов. Среди них – «глубокий» ответный удар[222]; ответно-встречный удар; встречный удар[223]. В каждом виде удара есть свои преимущества и свои недостатки. (Генерал В.З. Дворкин обращает внимание на то, что в Советском Союзе, несмотря на огромное общее количество ракет и боезарядов, дефицит средств, выживших для ответных действий средств после массированного контрсилового удара атакующей стороны, длительное время ощущался весьма заметно, поскольку основа СЯС СССР – наземная группировка межконтинентальных баллистических ракет (МБР) – до 1985 г. была стационарной. На Западе существовало устойчивое представление о том, что этот тип вооружений предназначался в первую очередь для упреждающего удара; однако в значительной степени он предназначался и для ответного (и для ответно-встречного) удара[224].)

Возможности нанесения ответно-встречного, а тем более встречного удара в большой степени зависят от систем предупреждения о ракетном нападении (СПРН) и от быстродействия системы боевого управления стратегическими ядерными силами, с сохранением всех процедур и механизмов, обеспечивающих предотвращение случайного и несанкционированного применения ядерного оружия. (СПРН имеет два эшелона. Первый эшелон – это спутники, которые фиксируют факт старта ракет по их факелу и с морских акваторий, и с наземных позиций. Второй эшелон СПРН – это радиолокационные станции, которые призваны выдать надежные данные о траекториях запущенных средств поражения.) Для принятия решения об ответно-встречном или встречном ударе своими СЯС высшему государственному руководству остается в лучшем случае несколько минут.

Но в истории обеих стран не раз имели место ситуации, когда системы предупреждения о ракетном нападении выдавали ложные сигналы, которые подлежали немедленной экспертной оценке на соответствующих командных пунктах[225]. Для того чтобы иметь возможность нанести встречный удар, наряду с вышеуказанными факторами требуется обладать высокоэффективной системой разведки, как технической, так и агентурной с мощными аналитическими службами, с межведомственной (надведомственной) системой определения надежности и достоверности получаемых данных, их анализом и обобщением. При этом в высшем государственном руководстве должен поддерживаться исключительно высокий уровень доверия к своей разведке – такой, который крайне редок в мировой истории даже применительно к самой ценной агентуре и самым сильным аналитическим службам разведки. Государственный руководитель должен в свою очередь понимать, что на деле может и чего не может обеспечить самая лучшая разведка; соответственно он не имеет права ставить перед своей разведкой чрезмерно завышенные задачи.

Для обеспечения возможности ответно-встречного (встречного) удара и одновременно высокой степени надежности в предотвращении случайного и несанкционированного применения ядерного оружия необходим постоянный поиск оптимума в выработке алгоритмов, определяющих функционирование соответствующей человеко-машинной системы, в рамках которой подготавливается, принимается и реализуется решение и осуществляется контроль за его выполнением. И здесь никогда не надо думать, что такой оптимум найден раз и навсегда. Между требованием к быстродействию системы боевого управления СЯС и требованием надежности всех «замков» в отношении гарантированного исключения случайного и несанкционированного использования ядерного оружия имеется фундаментальное противоречие: чем труднее отпираются «замки» в системе боевого управления, тем медленнее проходят команды на применение ядерного оружия.

Весьма важные суждения относительно проблем, связанных с ответно-встречным ударом, представлены в разработках виднейшего отечественного ученого-оружейника академика Ю.А. Трутнева. В рамках реализации такой концепции, пишет Трутнев, высшему руководству СССР пришлось бы принимать решения в считанные минуты – тогда, когда оно практически не имело бы еще «достаточной информации о реальном масштабе первого удара США (какие объекты повреждены и в какой степени, каков ущерб для населения и ВЭП, каков уцелевший военный потенциал и т. п.)»[226]. В силу этого могут быть предприняты «политически неверные и, с военной точки зрения, совершенно несбалансированные и неоправданные действия (например, массированный ядерный удар по городам США в ответ на первый маломощный ядерный или неядерный удар СНВ по нашим стартам.)» Трутнев справедливо отмечает, что это способно «перевести ограниченный конфликт в глобальное столкновение»[227].

Однако угроза осуществления ответно-встречного и встречного ударов – это серьезный сдерживающий фактор для потенциального агрессора, который задумываетупреждающий обезоруживающий и «обезглавливающий» удар. Соответствующим образом должны развиваться и средства обеспечения первых.

В числе таких средств – прежде всего система предупреждения о ракетном нападении, ее качественные характеристики, а также многообразные средства стратегической и оперативной разведки. На практике почти всегда при выделении ресурсов на развитие всего комплекса сил и средств ядерного сдерживания приходится выбирать между повышением боевой устойчивости СЯС и развитием системы СПРН. Китай, например, судя по многим данным, в последние пару десятилетий сделал ставку на развитие сил и средств «глубокого» ответного удара, уделяя пока значительно меньше внимания тому, что обеспечивало бы возможность ответно-встречного, а тем более встречного удара[228].

* * *

Немаловажным условием обеспечения стратегической стабильности является и отсутствие условий для несанкционированного и случайного применения ядерного оружия. Можно выделить следующие источники опасности непреднамеренного, случайного возникновения ядерной войны: технические ошибки и сбои в системах раннего предупреждения и в системе боевого управления ядерным оружием; неудачные принципы организации движения информации в системе принятия решений; «человеческие ошибки» в оценке стратегической ситуации в результате интерпретации поступающих данных, нервные срывы соответствующего персонала в результате неадекватного состояния психики – усталости, болезни и т. п.

Особую опасность представляет собой сговор ряда должностных лиц, способных взять под контроль кодо-блокировочные устройства системы боевого управления и автономно, без санкции государственного руководства и высшего военного командования, осуществить запуск тех или иных носителей с ядерными боезарядами.

Как показывает анализ крупных аварий в социотехнических системах (авиационные катастрофы, аварии на атомных станциях и т. п.), наиболее опасно совмещение ошибок нескольких видов, например, если в результате чисто технической ошибки возникают стрессовые ситуации, психические перегрузки. Предупреждение непреднамеренного (случайного) возникновения ядерной войны связано прежде всего с такой организацией процесса принятия решений по всей цепочке систем боевого управления (как стратегическими ядерными силами, так и тактическим и оперативно-тактическим ядерным оружием) и с такими техническими средствами, которые в идеале исключали бы возможность совмещения сбоев в работе системы.

Над проблемой гарантированного предотвращения непреднамеренного и несанкционированного применения ядерного оружия необходимо работать постоянно и целенаправленно, имея для этого, помимо прочего, надведомственные средства контроля со стороны высшего государственного руководства России[229]. Здесь возможно принятие некоторых мер на взаимной основе с нашими «оппонентами», ибо и там среди политиков, военных, экспертов имеет место серьезная озабоченность данной проблемой (существует и большое число серьезных исследований по данной проблеме в открытом доступе).

* * *

Проблему обеспечения стратегической стабильности необходимо рассматривать не только в плане предотвращения ядерной войны, но и в контексте проблемы недопущения эскалационного доминирования другой стороны в условиях острого политико-военного кризиса, особенно способного перерасти в ядерный конфликт[230].

Следует иметь в виду, что теория и прикладные вопросы эскалации кризисов и конфликтов с явно выраженным военно-силовым вектором уже на протяжении нескольких десятилетий отрабатываются в США в масштабах, намного превосходящих то, что делалось и делается в этом плане в нашей стране.

Одним из важных этапов в разработке данной проблематики стал выход в свет фундаментальной работы Германа Кана (выходца из «РЭНД Корпорейшн», позднее создавшего собственный Гудзоновский институт) «Об эскалации» (1965), которая явилась результатом серии его исследований по заказу военного ведомства США. В этом труде внимание специалистов прежде всего привлекла разработанная Каном «лестница эскалации» в кризисной обстановке, состоявшая из 44 «ступеней» и шести «порогов»; верхним из этих «порогов», после 38-й «ступени» эскалации, было начало нанесения ядерных ударов по городам противника[231]. С учетом такого рода разработок несколько десятилетий назад была разработана система поэтапного повышения степени боеготовности вооруженных сил США; манипулируя этими степенями боеготовности, высшее государственное руководство США, в частности, способно «посылать сигналы» своему оппоненту (а также своим союзникам и международному сообществу в целом) относительно своих намерений в политико-военном противостоянии в ходе международно-политического кризиса.

Система различных степеней готовности вооруженных сил США в зависимости от конкретной политико-военной и военно-стратегической обстановки разрабатывалась в стране еще в 1950-е годы; тогда и были заложены базовые элементы этой системы, действовавшей и в последующие десятилетия.

В обычных мирных условиях американские вооруженные силы в соответствии с данной системой находятся в состоянии ДЕФКОН-4. Переход на ДЕФКОН-3 означал, как правило, готовность частей и соединений для получения приказов; ДЕФКОН-2 – их готовность к ведению боевых действий и ДЕФКОН-1 – полное сосредоточение и развертывание для боевых действий. Американские специалисты отмечают, что переход на ДЕФКОН-3 применительно, например, к стратегическим подводным лодкам, означает их готовность покинуть места базирования и уйти на глубины различных акваторий Мирового океана; они дожидаются приказов, которые должны пройти в соответствии с ДЕФКОН-3.

Силы и средства стратегического авиационного командования США (тяжелые бомбардировщики и МБР) в прошлом веке в мирное время, как правило, находились в положении ДЕФКОН-4, а подавляющая часть сил общего назначения, в свою очередь, – в состоянии ДЕФКОН-5.

Отмечается, что в ходе Карибского кризиса в октябре 1962 г. стратегическое авиационное командование США перешло на ДЕФКОН-2, в то время как у большей части сил и средств в Европе, где противостояли друг другу наиболее мощные группировки сил общего назначения (плюс тактическое и оперативно-тактическое ядерное оружие со средствами доставки), уровень готовности был ДЕФКОН-3 и ниже[232].

Среди специалистов в области мировой политики широко известно, что одним из примеров такой демонстрации силы стали действия США в ходе арабо-израильской войны на Ближнем Востоке в октябре 1973 г. Внезапно вооруженные силы были переведены из состояния ДЕФКОН-5 и ДЕФКОН-4 в состояние ДЕФКОН-3. К переброске в район конфликта стала готовиться 82-я аэромобильная дивизия США в Форт-Брагге; 60 тяжелых бомбардировщиков Б-52 были переброшены с о. Еуам на базы континентальной части США в порядке повышения степени боеготовности сил стратегического авиационного командования США; на усиление американских ВМС в районе конфликта из Западного Средиземноморья была направлена в Восточное Средиземноморье авианосная ударная группа (АУЕ) во главе с авианосцем «Франклин Делано Рузвельт» (в добавление к уже имевшейся в восточной части

Средиземного моря АУГ во главе с авианосцем «Индепенденс»), Еще одна АУГ во главе с авианосцем «Джон Ф. Кеннеди» была направлена в Средиземное море.

Г. Киссинджер, добившийся этого решения СНБ (по каким-то причинам на заседании отсутствовали и президент США, и вице-президент), впоследствии утверждал, что он хотел только того, чтобы такие действия США были отмечены советской разведкой и доложены руководству в Москве; однако через несколько часов решение СНБ уже стало темой передовиц в американских газетах. Это, по мнению Киссинджера, серьезно осложнило обстановку, ослабило перспективы договориться с советским руководством о том, чтобы оно отступило с занятых ранее политико-дипломатических позиций (советская сторона предлагала направить для разъединения воюющих сторон и советские, и американские войска одновременно).

Как стало известно позднее, далеко не все участники заседания СНБ (совместно с Вашингтонской группой специальных действий – ВГСД) поддерживали идею повышения боеготовности вооруженных сил США, считая ее, в частности, неоправданной с политико-военной точки зрения. Но для Киссинджера (и поддержавшего его решение Никсона) это было важно в плане осуществления политико-дипломатического давления на советское руководство, в целях оттеснения Москвы с ранее занятых позиций.

Подобные действия были предприняты ради того, чтобы ограничить масштабы воздействия СССР на ход развития данного кризиса, чтобы в результате доминирующую роль, по крайней мере в этом сегменте ближневосточного узла, играли Соединенные Штаты. Нельзя не отметить, что во многом Вашингтон тогда решил эту задачу. (Состояние повышенной боеготовности для вооруженных сил США, как, в частности, отмечал в своих мемуарах А.Ф. Добрынин, было очень быстро отменено.)

Эскалации демонстрации силы со стороны Соединенных Штатов не помешало в тот момент ни общее состояние разрядки в советско-американских отношениях, ни то, что в 1972 г. в Москве весьма успешно прошла встреча на высшем уровне между Л.И. Брежневым и Р. Никсоном, были подписаны важнейшие соглашения по ограничению стратегических вооружений, включая Договор по ограничению систем ПРО. Не помешал этому и состоявшийся летом 1973 г. в США второй саммит Брежнев – Никсон, который в целом политически закрепил результаты, достигнутые в 1972 г.

Реакция советской стороны на такие действия США в чисто военном плане, как отмечают американские авторы, была сравнительно умеренной…

Один из крупнейших отечественных дипломатов А.Ф. Добрынин писал в своих исследованиях-мемуарах, что «это был серьезный политический кризис, но угрозы какого-то прямого военного столкновения между нами не было». Продолжая, Добрынин отмечает, что «так по крайней мере оценивали обстановку в Москве, которая не принимала со своей стороны каких-либо особых мер по повышению боеготовности советских вооруженных сил, тем более стратегических, в ответ на американские действия»[233]. Позднее, как пишет Добрынин, и Киссинджер, и Никсон оправдывались в беседах с ним за предпринятые США меры по повышению степени готовности своих вооруженных сил в октябре 1973 г., о чем, разумеется, Добрынин докладывал высшему советскому руководству.

На такое поведение Москвы, по-видимому, повлияло то, что в Кремле, по словам Добрынина, осознавали, что возможностей для усиления позиций СССР на Ближнем Востоке у нашей страны было меньше, чем у США.

Таким образом, даже в условиях относительно благоприятных взаимоотношений между двумя нашими странами такая демонстрация силы (и готовности ее использовать) со стороны США вполне реальна. В современных условиях такого рода действия могут стимулироваться ощущением глобального превосходства США в силах и средствах общего назначения[234].

Нельзя исключать, что в какой-то кризисной ситуации мы столкнемся с попыткой применения принципов и способов обеспечения эскалационного доминирования со стороны Вашингтона и в современных условиях. Над такой перспективой применительно к китайско-американским отношениям в последние 10–15 лет серьезно работают китайские теоретики и практики; в первую очередь это относится к потенциальной кризисной ситуации вокруг тайваньской проблемы, когда КНР для осуществления всей полноты своих суверенных прав придется применить военную силу. Ряд китайских экспертов отмечают, что на решение задачи предотвращения эскалационного доминирования во многом нацелены планы развития стратегических ядерных сил КНР, вплоть до отработки целого ряда конкретных тактико-технических характеристик ракетно-ядерных средств, в том числе подвижных грунтовых комплексов (ПГРК) «Дунфэн-31» и «Дунфэн-31а» с их возможностями осуществления боевого патрулирования на неотчуждаемых территориях в самых разных районах страны. Этой же задаче служит и отмеченное выше стремление НОАК обеспечить неуязвимость части ракетно-ядерных средств КНР за счет использования огромной тоннельной сети.

Осуществление эскалационного доминирования может прежде всего опираться на те преимущества, которые США стремились обеспечить себе в стратегической ядерной сфере и силах общего назначения после завершения «холодной войны», распада Советского Союза. Попытки такого доминирования могут оказаться крайне опасными в условиях той или иной конфликтной (кризисной) ситуации, особенно применительно к тайваньской проблеме в китайско-американских отношениях и к различным конфликтам на постсоветском пространстве в российско-американских отношениях.

Наилучший способ заблокировать попытки осуществления эскалационного доминирования – заблаговременно и тщательно отработать механизмы урегулирования конфликтных и кризисных ситуаций, опираясь на национальную российскую систему «кризисного управления» и на адекватную военную мощь России. Представляется, что важность наличия такой системы кризисного управления до сих пор недооценивается ни отечественными учеными, ни государственным аппаратом и политическим классом в целом. Эта тема остается практически без внимания и в отечественной конфликтологии как субдисциплине политологии, что связано со слабо выраженной традицией проведения серьезных политологических исследований с использованием крупных массивов эмпирических данных, с углубленной разработкой конкретно-исторических ситуаций (case studies).

Кризис – это некоторое промежуточное состояние между миром и войной, некоторая «серая зона» между ними[235]. Кризис делает более рельефными многие особенности взаимоотношений между государствами, политическими деятелями, различными партиями и т. п., обнажает многое из того, что скрыто в условиях некризисного функционирования системы мировой политики и ее различных региональных и функциональных подсистем.

В условиях кризиса особую остроту приобретает информационное противоборство, акты дезинформации и контрдезинформации и т. п. Под информационное противоборство, под завоевание должного места в «мировом информационном пространстве» также необходимо иметь определенные «домашние заготовки» и резервные информационные каналы.

По выражению видного американского политолога Стенли Хоффмана, в период «холодной войны» кризисы во многом стали «заменителем» войн в условиях «ядерной революции»[236]. Эта формула, высказанная в 1965 г., вскоре после завершения Карибского кризиса (октябрь 1962 г.), подтвердилась в последующие десятилетия – по крайней мере применительно к вопросу о «центральной войне» между СССР и США и двумя военно-политическими блоками, которые они возглавляли.

Кризисная ситуация требует специального механизма управления, отличного от того, который действует и в условиях мирного (нормального, некритического) политического процесса, и в ситуации военного времени. Это относится как к процессу эскалации кризиса, так и к процессу деэскалации. Такая ситуация требует особой концентрации внимания и воли руководителей (можно сказать, даже сверхконцентрации), специальных механизмов получения, обработки информации и донесения ее до высшего руководства, особого контроля за действием собственных сил и средств, специальных инструкций послам и военным атташе, особого режима работы с собственными и иностранными СМИ и многого другого. Механизмы и ряд процедур кризисного управления могут и должны разрабатываться заранее на серьезной научной основе, в том числе с использованием имитационных игр с различными сценариями, с участием как гражданских, так и военных специалистов. Одна из важнейших задач таких имитаций – отработка высокой степени психологической устойчивости будущих «игроков», более углубленное понимание возможного поведения и своей, и другой стороны в кризисной обстановке.

В отечественной традиции у разработчиков управленческих решений по-прежнему доминирует идея заблаговременной подготовки системы управления на военное время, причем основным аналогом выступает та система, которая в конечном счете была отработана в ходе Великой Отечественной войны 1941–1945 гг., носившей тотальный, абсолютный характер как по политическим целям, так и по применяемым формам и средствам ведения вооруженной борьбы. Сказанное сильно ограничивает необходимую гибкость системы управления, которая должна быть ориентирована на широкий спектр конфликтных и кризисных ситуаций, требующих применения (в различных формах) военной силы. Это относится прежде всего к постсоветскому пространству – зоне особо важных, стратегических интересов России.

В послевоенные десятилетия нам пришлось иметь дело с многочисленными ограниченными войнами, конфликтами средней и низкой интенсивности, не имея ни отработанной их теории, ни достаточно слаженной системы управления – ни в политико-военном, ни в оперативно-стратегическом звеньях.

Должные выводы в необходимом объеме пока не сделаны ни в теоретическом, ни в прикладном плане. Богатую пищу для анализа и практических рекомендаций представляет опыт операции российских Вооруженных сил по принуждению к миру в связи с агрессией режима Саакашвили в отношении Южной Осетии.

Механизмы урегулирования кризисов могут существовать на взаимной основе только при соответствующем «материальном положении» военно-стратегического равновесия и при умелой регулярной демонстрации (с нашей стороны) наличия такой материальной составляющей. Такие демонстрации – важная часть искусства «стратегического жеста» (пользуясь выражением выдающегося отечественного военного теоретика и историка, политолога А.А. Свечина). При этом, разумеется, «стратегические жесты» необходимо осуществлять, опираясь на основательное знание механизмов принятия решений оппонентов, традиций их политических культур, понимания индивидуальной и групповой психологии их лидеров и др.

В числе таких жестов – успешные испытания межконтинентальных баллистических ракет и баллистических ракет подводных лодок, новых типов боевых блоков, крылатых ракет большой дальности, способности стратегических подводных ракетоносцев действовать в районах с особо сложными условиями навигации, снижающими возможность их поиска, обнаружения и уничтожения противолодочными силами другой стороны и т. п.

Совокупности подобных «жестов» (опирающихся прежде всего на реальные научно-технические результаты) создают в глазах профессионального наблюдателя полифоническую картину. Арсеналы средств, используемых для «стратегических жестов», включают и демонстрацию государством других технических возможностей, в том числе суперкомпьютеров, необходимых для надежного, высокоэффективного функционирования систем предупреждения о ракетном нападении (СПРН) и систем контроля космического пространства (СККП), систем боевого управления СЯС и систем противоракетной обороны, атакжедля моделирования соответствующих процессов, связанных с разработкой новых видов ядерных боеприпасов (что особенно важно при отсутствии их натурных испытаний). Новые виды ядерных боеприпасов (или модернизация уже имеющихся) требуются для успешного преодоления боевыми блоками противоракетной обороны другой стороны, что в современных условиях становится более чем актуальной проблемой для отечественных сил и средств ядерного сдерживания.

В период «холодной войны» неоднократно использовались (и далеко не всегда успешно) такие «стратегические жесты», как повышение степени боеготовности вооруженных сил (в том числе их ядерных компонентов), переброска сил стратегической и фронтовой (тактической) авиации, обладающей способностью нести ядерное оружие, перемещение отрядов надводных боевых кораблей (в том числе с ядерным оружием) и т. п.

Далеко не всегда просчитывались той или иной стороной последствия таких «жестов», но они осуществлялись исходя из намерения добиться определенного политического результата – либо предотвращения кризиса, либо завершения его на приемлемых условиях для той или другой стороны. (В ряде случаев и той и другой стороной допускались крупные, весьма опасные ошибки, о которых никогда не следует забывать ни государственному руководству, ни военному командованию[237].)

Для обеспечения уверенного курса действий по предотвращению эскалационного доминирования необходимо, разумеется, обладать определенным набором современных сил и средств общего назначения, соответствующих обычных вооружений (с учетом всех имеющихся у нас «асимметрий» с тем или иным оппонентом, разнообразных политико-географических факторов, уровней стратегической и оперативной мобильности сторон и проч.). Без этого любая политико-военная конфронтация России с серьезным оппонентом может «перескочить» по лестнице эскалации сразу на ядерный уровень. Нельзя упускать из виду, что часто такие действия предпринимались (и предпринимаются) не только для того, чтобы воздействовать на воображение (а через него и на поведение) оппонента, но и для «внутреннего потребления». Последняя сторона вопроса многими политологами, а тем более военными специалистами явно недоучитывается, в том числе применительно к задачам кризисного управления.

* * *

В большинстве уравнений стратегической стабильности доминировали и доминируют стратегические ядерные вооружения межконтинентальной дальности (именно по этому критерию они и стали называться стратегическими). Средства тактического (и оперативно-тактического) назначения как бы выводились за скобки, хотя на деле подавляющая часть этих средств по разрушительной мощи своих боезарядов сопоставима с боезарядами, размещаемыми на стратегических носителях[238]. Именно тактические (и оперативно-тактические) ядерные средства фигурировали долгое время в качестве главных инструментов потенциальной «ограниченной ядерной войны». Особенно это было характерно для такой разновидности тактического ядерного оружия, как «средства поля боя», наиболее значимым видом которых стали, по-видимому, ядерные боезаряды для ствольной артиллерии США и СССР (для гаубиц калибром 155 мм и 152 мм соответственно). Создание таких средств, их внедрение в различные виды вооруженных сил и рода войск сторон вполне обоснованно рассматривалось как путь к размыванию границы между ядерной и неядерной войной, как очень опасная тенденция[239].

По сравнению с 1960-ми и 1970-ми годами количество тактических (и оперативно-тактических) ядерных боеприпасов у всех официальных ядерных держав значительно сократилось. Однако они сохраняются в арсеналах и остаются в ряде случаев немаловажной составляющей совокупной боевой мощи сторон. Роль такого рода средств по-прежнему весьма неопределенна. Если вплоть до середины 1980-х годов тактическое ядерное оружие США и их союзников в Европе рассматривалось как средство компенсации имевшегося, по западным оценкам, дисбаланса сил и средств общего назначения в пользу СССР и его союзников по Организации Варшавского договора, то в настоящее время ситуация изменилась на противоположную. Значение тактического (и оперативно-тактического) ядерного оружия в обеспечении военной безопасности России и ее союзников явно возросло, хотя об этом и не очень принято говорить публично[240].

Роль такого рода средств весьма редко обсуждается и в других ядерных державах, в том числе в США, не говоря уже о КНР. Так, авторы ежегодника Стокгольмского международного института исследований проблем мира и Института мировой экономики и международных отношений РАН обращают внимание на то, что обзор структуры ядерных сил и средств США (один из основополагающих открытых американских документов в этой сфере) не охватывает нестратегическое ядерное оружие. Количество же такого рода ядерных боезарядов (развернутых) для США оценивается примерно в 500 единиц (из них около 100 единиц – это боезаряды (W80-0) для крылатых ракет большой дальности «Томагавк»; остальное – авиабомбы В61, развернутые на восьми авиабазах в шести государствах НАТО); еще 1155 боезарядов находятся в резерве[241].

Для тактического ядерного оружия традиционно использовались средства доставки двойного назначения – ударная фронтовая авиация, бомбардировщики средней дальности, артиллерия, ракеты «земля – земля» сухопутных войск, зенитные ракеты и истребители-перехватчики войск ПВО, морские ракеты и торпеды подводных лодок, надводных кораблей, самолеты палубной и базовой авиации ВМФ (ВМС)[242]. В определенные периоды число ядерных боезарядов тактического и оперативно-тактического назначения у СССР и США исчислялось десятками тысяч единиц.

* * *

Взаимодействие в ядерной сфере во многом опирается не только на «железо», но и на формулы и концепции ядерного сдерживания. В концепции ядерного сдерживания есть глубокое внутреннее противоречие. С одной стороны, она нацелена на то, чтобы снизить вероятность войны, сделав ее чудовищно разрушительной. Для этого государство должно обладать такими ядерными силами, которые позволят выполнить задачу гарантированного уничтожения противника, причинить ему невосполнимый ущерб даже в том случае, если данное государство первым подвергнется ядерному нападению. С другой стороны, для достижения сдерживающего эффекта угрозе применения ядерного оружия надо придать достоверный, убедительный характер. Для этого ядерную войну надо сделать менее разрушительной, но тем самым и более вероятной. Этот подход лежит в основе концепций ограничения ядерной войны – рамками театра военных действий (ТВД) или «правилами» ограниченного стратегического обмена. Чтобы придать достоверность возможности применения ядерного оружия, проходило наращивание «контрсиловых» вооружений стратегических ядерных сил (СЯС), а также развитие тактического (и оперативно-тактического) ядерного оружия. Иными словами, наряду с потенциалом ядерного возмездия целый ряд государств, как уже отмечалось выше, работали над развитием потенциала ведения реальных боевых действий, и начинали новый виток деятельности такого рода, как правило, США. Надо признать, что военно-стратегические, оперативные стимулы и научно-технические возможности по наращиванию такого потенциала практически неограниченны. Ограничения, вводимые сторонами ради обеспечения стратегической стабильности в общих интересах, являются прежде всего продуктом политических решений, но опирающихся на серьезную научно-техническую и оперативно-стратегическую экспертизу.

Ряд экспертов полагают, что в действительности никакого противоречия между двумя аспектами ядерного сдерживания нет: чем лучше страна подготовлена к войне, чем более широкий круг задач способны решать ее ядерные силы, тем эффективнее противник удерживается от нападения. Однако другая сторона неизбежно воспринимает меры по созданию потенциала ведения реальных боевых действий как свидетельство агрессивных намерений, как попытку выйти из тупика «взаимного гарантированного уничтожения», добившись возможности вести и выиграть ядерную войну Очевидны значительные психологические проблемы (политико-психологические), связанные с признанием наличия ситуации «ядерного пата», основанного на презумпции «взаимного гарантированного уничтожения». Осознание этого произошло в СССР и США на рубеже 1960—1970-х годов[243].

Страх, на котором зиждется ядерное сдерживание, имеет как минимум две ипостаси: страх перед ядерным возмездием («страх-1») и страх перед возможностью поражения от другой стороны («страх-2»), «Страх-2» создает особенно опасную и дестабилизирующую атмосферу, если он вызван угрозой первого обезоруживающего удара другой стороны. Именно эта ипостась страха служит стимулом гонки вооружений, постоянно подстегивая качественное совершенствование потенциала ведения реальных боевых действий. Однако подобные шаги лишь укрепляют представление другой стороны о том, что она имеет дело с агрессором. Наконец, этот страх может сыграть роковую роль в случае опасного обострения кризисной ситуации, послужить стимулом к нанесению упреждающего удара.

Еще раз отметим, что устойчивость ситуации ядерного сдерживания тем выше, чем сильнее уверенность каждой из сторон в том, что противник не может нанести ей первый обезоруживающий удар и что она в любых условиях сможет осуществить возмездие. Подобная ситуация является следствием взаимной уязвимости и неуязвимости. Каждая из сторон крайне уязвима в том смысле, что огромная часть ее населения и промышленного потенциала может быть уничтожена противником. В то же время стратегические силы каждой из сторон обладают значительной степенью неуязвимости, гарантирующей возможность нанести ответный удар.

Таким образом, ситуация ядерного сдерживания представляет собой сложную комбинацию уязвимости – неуязвимости. Однако и этот баланс не является чем-то незыблемым, по мере развития контрсилового потенциала он может нарушиться. В современных условиях высока вероятность включения в контрсиловой потенциал высокоточных дальнобойных средств с неядерными боевыми частями. Такая тенденция наметилась еще в начале 1980-х годов, о чем, в частности, писал заместитель министра обороны СССР генерал армии В.М. Шабанов.

Глава 5

Некоторые тенденции в развитии вооруженных сил и средств общего назначения и их воздействие на стратегическую стабильность

В 1980-е годы специалистами СССР и США, стран Организации Варшавского договора и НАТО активно обсуждались вопросы обеспечения стратегической стабильности применительно к обычным вооружениям и силам общего назначения в Европе[244]. В этих дискуссиях определенную роль играли военачальники, специалисты не только из СССР и США, но и из таких стран, как Германия, Нидерланды, Польша, Венгрия и др. Немаловажное значение имели различные формулы «ненаступательной обороны» и «непровоцирующей обороны». В результате таких дискуссий отрабатывались не только формулы ограничения и сокращения обычных вооружений, но и новые доктринальные установки.

Вопрос об ограничении наступательных возможностей сторон, об ограничении видов военной деятельности в мирное время, которая повышает способность ведения крупномасштабных боевых действий наступательного характера с применением сил и средств общего назначения, «обычных вооружений», в наше время остается весьма актуальным[245]. При этом, конечно, необходимо во всей полноте учитывать новейшие тенденции в развитии военного искусства, возникающие под влиянием того, что именуется «революцией в военном деле»[246]. Кроме того, следует учитывать и резко возросшую роль информационно-коммуникационных технологий, сетецентрических средств обеспечения боевых действий, новые возможности радиоэлектронной борьбы (РЭБ), роботизацию ударных и вспомогательных средств (яркий пример – возрастание роли беспилотных разведывательно-ударных комплексов, средств стратегической, оперативной и тактической мобильности и др.)[247].

Все более заметную роль в обеспечении эффективных боевых действий играют суперЭВМ (электронно-вычислительные машины быстродействием свыше 1 терафлопа; 1 терафлоп – 1 трлн операций в секунду с плавающей запятой) и их сети, проигрываемые на них модели боевых действий, логистические модели, модели принятия решений (в том числе с использованием технологий «искусственного интеллекта») – как на оперативно-стратегическом, так и на политико-военном уровне.

Все это те средства, которые служат мощным умножителем боевых возможностей. (Уже в ближайшие 3–5 лет речь пойдет об оснащении систем управления вооруженными силами наиболее развитых государств суперЭВМ петафлопного уровня; 1 петафлоп – это 1 тыс. трлн операций в секунду.)

РЭБ на наших глазах превратилась из вспомогательного, обеспечивающего средства в одно из основных боевых средств (данный факт, к сожалению, все еще недоучитывается в наших вооруженных силах). При этом РЭБ уже давно не сводится к радиоэлектронному подавлению (РЭП), а становится все более тонким инструментом противоборства и в мирное, и в военное время, требующим высокого интеллекта и профессионализма[248].

Радиоэлектронная борьба должна быть и составной частью «киберопераций». Наличие в системе боевого управления мощных ЭВМ с соответствующим программным обеспечением (и различными математическими моделями) становится все более важным фактором, гарантирующим упреждение в применении различных сил и средств, в сосредоточении и развертывании, в тыловом обеспечении, в обработке разнообразных разведданных (поступающих из самых разных источников, в том числе от спецслужб различной ведомственной принадлежности и из открытых источников), в целеуказании, в осуществлении функции контроля над обстановкой в целом, за деятельностью собственных соединений, частей и подразделений.

В ближайшее время можно ожидать сравнительно масштабного внедрения в системы боевого управления «малых суперЭВМ» (1–3 терафлоп), которые без специального инженерного обеспечения могут использоваться как «настольные средства» операторов различного уровня.

Все это направлено на достижение информационного превосходства, являющегося «альфой и омегой» современного военного искусства (которое во все большей мере приобретает черты высокоразвитой прикладной науки). В свою очередь, информационное превосходство является одним из важнейших условий для достижения господства в воздухе; последнее было определено как один из решающих факторов обеспечения успеха боевых действий еще в конце Первой мировой войны.

Ряд экспертов обоснованно пишут о том, что операция сохраняется как главная форма боевых действий. (Вспомним, что среди тех, кто впервые (в 1920-е годы) вводил понятие оперативное искусство (оператика), был выдающийся отечественный ученый и военачальник А.А. Свечин.) При этом «появляется возможность всеобъемлющего воздействия на противника одновременно в воздушно-космическом пространстве, на суше и на море, а также в информационной сфере… на всю глубину территории противника (или оперативного построения его сил) с различных направлений»[249].

Это предъявляет возрастающие требования к уровню оперативного искусства, возможности объединить для успеха операции самые разнородные компоненты. Одним из непременных условий успешной операции становится «логиковременное построение операции», четкое определение в ней «логической последовательности этапов, выстроенных по степени и важности»[250].

Еще раз следует обратить внимание на сокращение сроков боевых операций и вытекающие отсюда требования ко всем компонентам военной машины и к политико-военному руководству страны. Как уже неоднократно отмечалось автором и рядом других отечественных специалистов, происходит усиление степени централизации в обработке необходимых данных, в возможностях командования (вплоть до высшего государственного руководства) контролировать действия своих сил вплоть до низового тактического звена. Одновременно возрастает значение такого фактора, как высокая степень самостоятельности нижестоящих командиров при выборе и способов действий, и средств, которые традиционно были вне компетенции не только, например, командира батальона, но даже командования бригады или дивизии (удары фронтовой истребительно-бомбардировочной авиации, крылатых ракет большой дальности, запускаемых с тяжелых бомбардировщиков, многоцелевых подводных лодок, надводных кораблей и т. п.).

В США в последние годы большой популярностью среди профессионалов пользуется концепция «операции на основе эффектов» (ООЭ), которые должны проводиться объединенными группировками войск. Использование высокоэффективных информационных технологий для ускорения циклов разведки, адекватного проецирования сил на удаленный театр войны, сокращения времени переброски войск, планирования операций и нанесения высокоточных ударов огневыми и иными средствами воздействия во многом изменяет характер современной операции. А «эффективность ударов и операции в целом измеряются не объемами разрушений, а результативностью воздействия на противостоящую сторону; при этом это воздействие не должно приводить к побочным жертвам среди гражданского населения и поражению инфраструктуры его жизнеобеспечения»[251].

Высокая результативность действий в соответствии с концепцией ООЭ достигается прежде всего благодаря следующим компонентам: опережающим противника циклам разведки; адекватностью разведывательных данных об обстановке реальному состоянию боевого пространства ТВД; проведением массированных информационных операций (сетевых операций, психологических операций) и применением сил специального назначения (команд спецназа) для вывода из строя объектов критической инфраструктуры; избирательным ударам высокоточного оружия.

Надлежащее использование всех этих компонентов должно «привести к дезорганизации либо дезориентации действий военно-политического руководства, подавлению его воли, а также принятию ошибочных или желаемых решений командными звеньями различного ранга силовых структур противника»[252].

Как отмечает видный отечественный эксперт по системам боевого управления С.А. Паршин, «что ранее отсутствовало в системе планирования и что активно разрабатывается в настоящее время в ВС США и НАТО – это средства автоматизации разработки и оценки планов, которые связывают цели с эффектами (включая прямые, косвенные физические эффекты, психологические эффекты и механизмы, с помощью которых эти эффекты достигаются)»[253].

При этом считается, что «операции на основе эффектов» осуществимы при любом типе операций по всей шкале вариантов применения вооруженной силы – от операций по оказанию гуманитарной помощи до полномасштабной войны на твд. в ходе операций может использоваться оружие как летального, так и нелетального воздействия.

Сегодня все более превалирующим принципом ведения боевых действий, как показывает детальное изучение среднесрочных, долгосрочных и сверхдолгосрочных тенденций в развитии военного дела, становится мобильность (стратегическая, оперативная, тактическая).

Мобильность в реальных действиях вооруженных сил разных государств – это более важный фактор, чем сосредоточение сил на направлении главного удара, а в ряде случаев даже заменяет последнее[254].

Мобильность в сочетании с единым информационным полем (и соответствующей системой оперативной и боевой подготовки, оснащением бойцов и боевых групп) позволяет вести многоочаговые боевые действия в диспергированных (разрешенных) боевых порядках[255], расфокусируя внимание противника.

Значительно возросла «объемность» («трехмерность») боев и операций – за счет роли воздушных средств поражения (включая разведывательно-ударные беспилотные аппараты (БЛА)), воздушных и космических средств разведки, целеуказания, связи, использования вертолетов и самолетов для переброски различных подразделений, частей и т. п. и десантирования[256].

Для нашей страны с ее необъятными просторами, разнообразием условий ведения боевых действий и задач для вооруженных сил все виды мобильности имеют особое, чрезвычайное значение, не до конца осознанное даже в нашем экспертном сообществе. В современной войне без сплошных линий фронта, с многоочаговостью боевых действий возрастает удельный вес сил и средств для проведения спецопераций, которые берут на себя ряд задач, прежде возлагавшихся на сухопутные силы.

Как справедливо отмечают отечественные военные специалисты И.Н. Воробьев и В.А. Киселев, мобильность в современных условиях «проявилась в создании в короткие сроки стратегических группировок на удаленных театрах военных действий путем переброски на тысячекилометровые расстояния войск и вооружений по воздуху и морем; в возможности создавать превосходство на земле, в воздухе и космосе; контролировать действия противника в этих сферах, диктовать ему свою волю»[257].

Очевидно, что в полном масштабе такими возможностями на обозримую перспективу обладают лишь вооруженные силы США. Во многом их возможности по мобильности определяются господством на море и господством в воздухе, в районах, где происходит сосредоточение и развертывание соответствующих группировок. Даже наиболее развитые страны из числа союзников США (в том числе имеющие ВВП, в несколько раз превосходящий ВВП РФ) далеко отстают от США по возможностям обеспечить стратегическую и оперативную мобильность (имея в ряде сегментов высокие показатели по тактической мобильности).

Весьма существенно уступают Соединенным Штатам в потенциальной мобильности и два реальных кандидата на роль новых сверхдержав XXI в. – КНР и Индия, причем даже в масштабах тех регионов, где они претендуют на ведущую политическую роль.

Практически все союзники США в очень высокой степени зависят в обеспечении их стратегической мобильности от Соединенных Штатов.

В то же время и возможности вооруженных сил США по всем трем видам мобильности не безграничны. Стратегическая и оперативная мобильность часто зависят от политических факторов и обстоятельств, либо обеспечивающих условия для реализации военных возможностей по мобильности, либо препятствующих этому. Недавний пример – политическая позиция одного из, казалось бы, наиболее лояльных американских союзников по НАТО – Турции, воспрепятствовавшая своевременному прибытию в Ирак довольно крупного контингента американской группировки в ходе американо-английской агрессии против Ирака в 2003 г.

С учетом качественно нового этапа развития средств воздушно-космического нападения, которые потенциально могут быть использованы против нашей страны, приобретает особую значимость разработка новых подходов в отношении систем и средств ПВО, ПРО, противокосмической обороны (ПКО) на всех уровнях – стратегическом, оперативном, тактическом, с постановкой для них реалистических задач применительно к конкретным театрам, видам и типам боевых действий, различным вариантам обострения политико-военной обстановки[258]. Здесь опять-таки же все более важную роль должны играть средства РЭБ.

В прошлом развивавшиеся в СССР в весьма значительных масштабах средства и силы стратегической ПВО (а также в меньших масштабах ПКО и ПРО) преимущественно носили позиционный характер, с минимальными возможностями в плане мобильности. Сегодня России необходимо развивать все эти средства, обеспечивая их мобильность не только в тактическом, но и в оперативном и стратегическом масштабах. Именно с учетом данной задачи должны формулироваться новые тактико-технические требования (задания) по разработке новых компонентов и по модернизации имеющихся. Все более важную роль в этом направлении будут играть средства мобильности, способные в короткие сроки перебросить на большие расстояния, в частности, зенитно-ракетные комплексы (речь идет в том числе о тяжелых транспортных самолетах, подобных Ан-124, и соответствующей аэродромной и информационной инфраструктуре).

В целом нужно констатировать, что в современных условиях параметры оценки баланса сил, условий обеспечения стратегической стабильности в сфере сил и средств общего назначения стали значительно более сложными, многоплановыми, многомерными. Сегодня оценка реальной боевой мощи сторон, баланса сил, условий обеспечения стратстабильности в еще меньшей степени, чем в недавнем прошлом, может опираться на подсчет числа самолетов ударной авиации, количества танков и других боевых бронированных машин (ББМ), числа стволов артиллерии, вертолетов и т. п. При этом вся новейшая техника, как и в прошлые революции в военном деле (РВД), соседствует с традиционной, свойственной «дореволюционному периоду», но с существенным добавлением современных технологий (танки и другие ББМ, авианосцы). Некоторые боевые платформы находят себе новое применение. Безусловно, все это должно найти отражение в новых положениях военной доктрины Российской Федерации, в боевых уставах и наставлениях, в уточненных программах и планах развития вооружений и военной техники в нашей стране.

Одной из важнейших характеристик ядерного оружия изначально была его неизбирателъностъ. Если говорить о технической стороне вопроса, то следует отметить, что его развитие за все десятилетия после Второй мировой войны характеризуется стремлением уйти от этой неизбирательности. В данном направлении развивались (и развиваются) все виды ядерных боеприпасов и средств доставки – и тактических, и оперативно-тактических, и стратегических; основной тенденцией стало уменьшение мощности боезарядов и повышение их точности, в том числе ради поражения высокозащищенных объектов без какого-либо значительного «побочного эффекта». Одновременно разрабатывались различные концепции ограниченной ядерной войны, «управляемых ядерных конфликтов». Стремлением уйти от такой неизбирательности можно в значительной мере объяснить «постъядерную» РВД.

Все более важным компонентом этой «постъядерной» РВД становится бурное развитие многообразных видов оружия нелетального действия, которое применяется в самых различных невоенных действиях вооруженных сил (и других силовых структур). Нелетальное оружие имеет значительный потенциал применения и в ходе военных действий (против некомбатантов в тех или иных ситуациях, ведущих боевые действия войск), когда возникает угроза дестабилизации тыла теми или иными организациями, без применения боевого оружия.

Прорывные достижения в информационных технологиях дали возможность обнаруживать противника и избирательно уничтожать его высокоточным оружием с неядерными боеприпасами. При этом боевые платформы – корабли и самолеты – могут находиться за сотни и даже тысячи километров от «поля боя». Для совокупности параметров современной РВД в значительной мере характерен именно возврат к избирательности применения сил и средств – это, безусловно, не означает полной нейтрализации того, что на Западе называют сопутствующим ущербом. Еще одной чертой современной РВД является стремление максимально защитить свои войска, снизить собственные потери.

За всем этим стоит гигантский многослойный и многомерный комплекс средств обеспечения – разведка, целеуказания, обработка данных в режиме реального времени, навигация, – объединенных в сложнейшие технические и человеко-машинные системы. Современный командующий, командир, оператор должен как следует разбираться в этих комплексах, знать их возможности и слабые места. Революция в военном деле предъявляет свои требования как к организации вооруженных сил внутри отдельных видов и родов войск, так и к их межвидовой структуре. Интегральность, «объединенность» сил и средств во всех звеньях стали одним из важнейших условий успеха; сейчас усилилась тенденция в пользу обеспечения такой интегральности на тактическом (бригадном, батальонном) уровне.

Глава 6

О системе неядерного (предъядерного) сдерживания в оборонной политике России