Политико-военные и военно-стратегические проблемы национальной безопасности России и международной безопасности

Настоящая глава, посвященная проблеме неядерного (предьядерного) сдерживания, имеет сравнительно давнюю предысторию. Она представляет собой лишь «вершину айсберга» среди работ по данной проблематике, в которой тесно переплелись политико-военные, военно-стратегические и научно-технические вопросы. Эту тему автор и его коллеги не раз в тех или иных вариантах рассматривали в 1990-е годы в Министерстве обороны РФ совместно с рядом видных деятелей отечественного оборонно-промышленного комплекса. Она звучала и при разработке аппаратом Совета Безопасности РФ в 1998 г. документов по ядерной политике Российской Федерации, в которой принимали участие видные ученые из Российской академии наук (во главе с вице-президентом РАН академиком Н.П. Лаверовым), институтов Минатома РФ, Генштаба Вооруженных сил РФ и других подразделений Минобороны РФ.

Тема неядерного (предъядерного) сдерживания затрагивалась при рассмотрении роли высокоточного дальнобойного оружия в неядерном оснащении различными отечественными специалистами, военачальниками.

В дальнейшем автору не раз приходилось публично выступать на эту тему в отечественных СМИ. Она нашла свое отражение и в его научных публикациях, в том числе тех, которые затем частично появились в наших электронных СМИ[259].

Автор выражает искреннюю признательность за участие в обсуждении этой темы в ее разных ракурсах, за важные замечания, соображения, рекомендации целому ряду своих коллег: Ю.Н. Балуевскому, В.А. Веселову, В.П. Володину, Н.Н. Ефимову, A. В. Лиссу, В.Я. Потапову, П.П. Скороспелову, Е.А. Федосову, B. Е. Фортову и др.

* * *

В последнее десятилетие в России ядерному оружию оправданно придавалось особое оборонное и политическое значение… В этом полностью отдавали себе отчет те, кто занимался и занимается проблемами обеспечения обороноспособности и национальной безопасности нашей страны.

Одной из важных вех в развитии ядерной политики России было принятие в 1990-х годах ряда решений в этой области, в том числе Советом Безопасности РФ в июне 1998 г. Данные документы, в частности, предусматривали сохранение трехкомпонентной структуры стратегических ядерных сил, нестратегического ядерного оружия (оружия тактического и оперативно-тактического назначения), развитие ядерного оружейного комплекса России и др.[260] Эти решения во многом сохраняют свою значимость и в настоящее время.

Альтернативы ядерному сдерживанию в системе международных отношений нет, однако к нему нельзя относиться как к чему-то неизменному, данному. В этой сфере происходят динамичные изменения, которые необходимо не просто учитывать, но и осуществлять нам самим, опираясь на собственный и зарубежный опыт, на новейшие тенденции в развитии военного дела, в средствах ведения вооруженной борьбы. Весь комплекс сил и средств, обеспечивающих надежное ядерное сдерживание для России, должен постоянно развиваться, совершенствоваться – как в техническом, так и в военно-стратегическом, оперативном и тактическом плане. Требуют своего развития и политико-военные доктринальные установки, связанные с ролью ядерных сил и средств, как стратегических, так и нестратегических.

Одной из важнейших тенденций 1990-х годов, нашедших отражение в нынешней военной доктрине России, было фактически «понижение порога» при применении ядерного оружия в случае крупной военной угрозы России, ее жизненно важным интересам. В утвержденных Президентом Российской Федерации в марте 1999 г. «Основных положениях политики Российской Федерации в области ядерного сдерживания» отмечалось, что применение ядерного оружия допускается только в качестве крайней меры пресечения критических угроз национальной безопасности России и ее союзников, когда все иные меры не смогли этой угрозы устранить. При этом говорилось, что ядерное оружие может быть применено в случае вторжения на территорию РФ или другого нападения на Российскую Федерацию, ее союзников или на государство, с которым она имеет обязательства в отношении взаимной безопасности (без оговорок, с применением или без применения ядерного оружия). Иначе говоря, спектр ситуаций, когда может быть применено ядерное оружие, в 1990-е годы в политике РФ стал выглядеть по-иному, нежели в ядерной политике СССР, провозгласившего в свое время политику неприменения первым ядерного оружия.

В Военной доктрине Российской Федерации 2010 г., как отмечается рядом российских специалистов, порог применения ядерного оружия был несколько поднят, хотя официально он остается ниже того порога, который был официально объявлен при существовании СССР. В этом документе говорится: «Российская Федерация оставляет за собой право применить ядерное оружие в ответ на применение против нее и (или) ее союзников ядерного и других видов оружия массового поражения, а также в случае агрессии против Российской Федерации с применением обычного оружия, когда под угрозу поставлено само существование государства» (ст. 22)[261].

Установление такого «ядерного порога» в российской военной доктрине во многом было обусловлено слабостью сил общего назначения России в условиях нарастания политико-военной неопределенности в мире, явного увеличения роли военной составляющей национальной безопасности. Предстоят еще годы и годы наращивания закупок вооружений и военной техники, совершенствования системы управления во всех ее звеньях, интенсивной оперативной и боевой подготовки и т. п. для того, чтобы отечественные силы общего назначения вышли на тот уровень, которого требуют интересы национальной безопасности России.

Многие специалисты и политические деятели обоснованно подвергают сомнению однозначность ценности «понижения ядерного порога», особенно применительно к ситуации, когда нам противостоят соизмеримые по своему ядерному потенциалу «оппоненты». Отмечается, что в результате все менее убедительной может стать угроза применения ядерных средств, пусть даже сугубо выборочным порядком, не по реальным целям, а где-нибудь в пустыне, лишь для «демонстрации решимости» к их применению и т. п.

Уже несколько десятилетий одним из «краеугольных камней» обеспечения стратегической стабильности является наличие способности подвергшейся нападению стороны в ответном ударе нанести нападающему «неприемлемый ущерб». Ряд отечественных и зарубежных специалистов справедливо обращают внимание на то, что научная оценка масштабов неприемлемого ущерба отсутствует[262]. Но это не означает, что не надо стремиться к выявлению на научной основе по крайней мере рамочных параметров «неприемлемого ущерба»; это, безусловно, междисциплинарная комплексная задача, требующая серьезнейшей работы ученых разного профиля.

В Военной доктрине Российской Федерации, утвержденной Президентом России 5 февраля 2010 г., используется, по нашему мнению, более адекватный термин «заданный ущерб агрессору в любых условиях обстановки» (и. (в) ст. 27)[263].

В реальном планировании боевого применения СЯС и других ядерных сил и средств в любой ядерной стране приходится определять число боевых блоков, доставляемых до целей, прежде всего с учетом их мощности в тротиловом эквиваленте. При этом в ряде случаев немаловажную роль призваны играть и ряд других поражающих факторов ядерного взрыва (ПФЯВ), вторичные и даже третичные последствия применения ядерного оружия. Так что на практике вопрос о «неприемлемом ущербе» как об одном из важнейших показателей эффективности всего комплекса сил и средств ядерного сдерживания всегда стоит перед государственным руководством и высшим военным командованием ядерного государства.

Очевидно, что такое планирование должно быть достаточно гибким, чтобы у государственного руководства заранее были варианты действий в зависимости от обстановки в той или иной кризисной ситуации. Необходимо также постоянно иметь в виду восприятие государственным руководством и высшим военным командованием «оппонента», степени «неприемлемости» от применения другой стороной ядерного оружия. Этот вопрос в значительной мере лежит в плоскости политической групповой и индивидуальной, личностной психологии[264] и является весьма сложно идентифицируемым параметром. То же самое в полной мере относится и к проблеме неядерного сдерживания. Данная тема и с политико-военной, и с военно-стратегической точек зрения требует углубленной междисциплинарной проработки.

В ходе обсуждения итогов и уроков Карибского кризиса в октябре 2012 г. в Гарвардском университете ряд участников отмечали, что если бы на месте Дж. Ф. Кеннеди в октябре 1962 г. был Л.Б. Джонсон, то кризис мог бы быть еще более острым и опасным, с большей вероятностью применения Вашингтоном ядерного оружия.

Проблема политико-психологической убедительности сдерживания при понижении «ядерного порога» во взаимоотношениях как с ядерными, так и безъядерными государствами требует рассмотрения и других дополнительных мер по повышению убедительности сдерживания и соответственно его эффективности.

Такие меры связаны в том числе с развитием и возможным применением высокоточного дальнобойного оружия различных видов и типов с обычными боеприпасами, включая боеприпасы повышенного могущества. Речь может идти и о головных частях ракет с оружием на новых физических принципах[265]. Работы в этих областях десятилетиями ведутся и в нашей стране, и в США, да и в других государствах, на эту тему имеются публикации и в открытой печати[266]. В частности, следует рассмотреть вопрос об использовании взрывных магнитнодинамических генераторов (ВМГ). При этом могут прежде всего использоваться такие платформы, как подводные и надводные боевые корабли, а также дальняя бомбардировочная авиация (в наземном компоненте мы ограничены условиями Договора по РСМД). Применительно к дальней авиации еще длительное время при должной модернизации и применении высокоточных ракет повышенной дальности могут эффективно использоваться такие платформы, как Ту-95МС и Ту-160.

Сейчас в Российской Федерации активно обсуждается вопрос о создании Перспективного авиационного комплекса дальней авиации (ПАК ДА)[267]. Этот вопрос необходимо решать с учетом задачи неядерного (предъядерного) сдерживания. Новый бомбардировщик должен обладать способностью нести достаточно большое число высокоточных ракет большой дальности.

Еще в начале 1980-х годов ряд отечественных и зарубежных специалистов отмечали, что обычные боеприпасы благодаря одновременному повышению точности и мощности приближаются к ядерному оружию малой мощности. (В нашей стране на это обратил внимание такой высокоавторитетный военный деятель и технический специалист, как генерал армии В.М. Шабанов[268].)

С повышением точности наведения, которая постоянно возрастает в последние 15–20 лет, возможности боеприпасов в обычном снаряжении для поражения широкого спектра военных и экономических целей увеличиваются. При этом применение обычных боеприпасов даже самой большой мощности не сопровождается эффектами, которые неизбежно присутствуют при использовании любых видов ядерных боеприпасов, даже боеприпасов субкилотонной мощности («мини-ньюков», как их называют в США), – проникающей радиацией, радиоактивным заражением почвы, воды и др.

Некоторые отечественные и зарубежные авторы в связи с этим говорят о возможности постепенного замещения ядерного сдерживания неядерным[269].

В публикациях и дискуссиях специалистов значительное место занимает вопрос о гипотетическом поражении российских СЯС американским высокоточным дальнобойным оружием в обычном снаряжении, в чем у США имеется огромное превосходство. Заслуживает внимания анализ данного вопроса, проведенный А. Храмчихиным[270]. Храмчихин делает заключение, что «обезоруживающий ядерный удар по нашим СЯС возможен, но чисто теоретически. Он сопровождается таким количеством рисков и неопределенностей, что пренебречь им в Вашингтоне могли бы лишь в том случае, если бы отношения с Россией дошли почти до состояния войны»[271]. А.Г. Арбатов,

B. З. Дворкин, Л.А. Пикаев и С.К. Ознобищев справедливо отмечают исключительно сложный характер планирования одномоментного поражения российских СЯС неядерным высокоточным оружием, а тем более подготовки к нанесению таких ударов[272].

Совершенствование средств обнаружения (и поражения) применительно к высокоточным крылатым ракетам большой дальности (и к их платформам) может сделать такой удар еще менее вероятным.

В целом, несмотря на особую сложность нанесения обезоруживающего удара по российским СЯС с использованием высокоточного дальнобойного оружия США в неядерном снаряжении, эту тему необходимо постоянно иметь в виду, оценивая появляющиеся новые технологические и оперативные возможности, поведение оппонента в условиях того или иного обострения обстановки и проч.

В последние годы внимание и специалистов и неспециалистов привлекла отрабатываемая в США формула «быстрого глобального удара» – либо с использованием баллистических ракет подводных лодок (БРПЛ) в неядерном оснащении, либо с применением перспективных гиперзвуковых средств[273].

Автор не склонен к тому, чтобы увидеть где-то даже в отдаленном будущем адекватную замену ядерному оружию со всеми поражающими факторами ядерного взрыва (ПФЯВ) как средству сдерживания от агрессии (или даже от агрессивного политико-военного поведения в условиях острого международного кризиса). Причем в военной сфере, когда говорится о сдерживании, речь, конечно, идет о «сдерживании посредством устрашения». Любой реалистический взгляд на политико-военные аспекты мирополитического процесса предполагает, что сдерживание посредством устрашения является одним из важнейших (если не важнейшим) факторов предотвращения агрессии. И многие российские деятели, аналитики, имеющие дело с проблемами национальной и международной безопасности, еще в 1990-е годы применительно к интересам России и поведению других государств (прежде всего США) сделали вполне однозначные выводы. Так, Е. Мясников, обратившись к одной из работ автора[274], фокусирует внимание на том, что автор выступает именно за дополнение ядерного сдерживания неядерным, а не замену ядерного сдерживания неядерным[275].

Представляется, что убедительная угроза применения высокоточного дальнобойного носителя с боезарядом в обычном оснащении могла бы стать основой системы неядерного (предъядерного) сдерживания, дополняющей систему ядерного сдерживания. Потенциальный агрессор должен при этом иметь в виду, что он может рассчитывать на нанесение удара не только по его силам и средствам, непосредственно развернутым и задействованным против России, но и по ряду других объектов.

Вопросы неядерного (предьядерного) сдерживания автору довелось рассматривать с рядом своих коллег по Министерству обороны РФ, Совету обороны РФ и Совету Безопасности РФ, с учеными и экспертами из оборонно-промышленного комплекса РФ и Российской академии наук, как отмечалось выше, еще в 1990-е годы. Разработка и реализация автором концепции неядерного (предьядерного) сдерживания в то время получила поддержку от начальников Генерального штаба Вооруженных сил РФ генерала армии В.П. Дубынина и генерала армии М.П. Колесникова, адмирала В.В. Гришанова, генерал-полковника В.П. Миронова, а также от Маршала Советского Союза Н.В. Огаркова, имевшего устойчивые взгляды на роль ядерного оружия и на происходящую революцию в военном деле.

Эта работа велась в тесной увязке с нашей совместной с отечественным ОПК деятельностью по развитию высокоточного дальнобойного оружия в неядерном вооружении. Это оружие было создано огромными усилиями и в последующий период стало поступать на вооружение наших Вооруженных сил. Имеются в виду, в частности, такие уже довольно хорошо известные комплексы, как Х-555 (глубокая модернизация Х-55) воздушного базирования и особенно крылатая ракета «воздух-поверхность» Х-101, которую характеризует (по оценке первого заместителя министра обороны РФ А.П. Сухорукова) повышенная дальность[276]. Речь шла и о развитии крылатых ракет большой дальности для многоцелевых атомных подводных лодок с пониженным уровнем шумности (этим особенно плодотворно занимались в свое время заместитель Главкома ВМФ В.В. Гришанов и вице-адмирал М.К. Барсков)[277].

Использование в определенных целях высокоточного дальнобойного оружия должно быть соответствующим образом «обставлено» политически – как акт «последнего предупреждения» в ходе военных действий перед селективным применением сравнительно маломощных ядерных боеприпасов. Это должно быть концептуально оформлено в Военной доктрине России и в оперативных документах Генерального штаба и соответствующих видов Вооруженных сил РФ. При применении такого оружия речь должна идти прежде всего об объектах высокой ценности – с точки зрения не столько денежного исчисления, сколько важности для обеспечения национальной безопасности, в том числе для ведения боевых действий. К таким объектам, в частности, относятся наземные центры радиоэлектронной разведки, крупные корабли аналогичного назначения, узлы связи, управления. Такие объекты, как правило, сравнительно удалены от густонаселенных районов, и их поражение не повлечет за собой многочисленные жертвы, как прямые, так и «сопутствующие». На более высоких стадиях эскалации, все еще в рамках «предъядерной» стадии, речь могла бы идти и об аналогичных объектах гражданской инфраструктуры, причем сравнительно удаленных от крупных городских агломераций в целях минимизации потерь для мирного населения, но позволяющих нанести агрессору ощутимый экономический ущерб, например, об электростанциях (кроме атомных электростанций), обеспечивающих энергией мегаполисы.

Уже несколько лет назад в соответствии с новой ядерной доктриной США, о содержании которой стало известно еще в 2002 г. после направления в конгресс соответствующего доклада Пентагона, было провозглашено создание «новой триады»: «старая триада» (межконтинентальные баллистические ракеты, атомные подводные лодки с баллистическими ракетами и тяжелые бомбардировщики с бомбами, крылатыми ракетами и аэробаллистическими ракетами) вместе с высокоточным обычным оружием образуют «наступательную составляющую», ПРО – «оборонительную», а третьим элементом станет инфраструктура, обеспечивающая боевые действия. Все три элемента новой триады «завязываются» широким, многомерным комплексом информационно-коммуникационных разведывательных средств. При этом следует учитывать и довольно обширную и основательную критику формулы «новой стратегической триады» со стороны ряда авторитетных зарубежных специалистов[278].

Развивая систему неядерного сдерживания, мы должны иметь в виду, что она в еще большей мере, чем система ядерного сдерживания, зависит от развития соответствующей информационной инфраструктуры – высоко интегрированных средств разведки, целеуказания, навигации (включая космическую навигацию ретрансляции, топогеодезии и др.)[279]. Значительная часть данной инфраструктуры – средства двойного назначения. Огромные усилия в этой сфере предпринимать в любом случае необходимо, причем сразу по многим направлениям, опираясь на глубокую системно-аналитическую проработку с решением вопросов развития большого числа отечественных наукоемких производств, с созданием десятков, если не сотен, новых заводов, обеспеченных кадрами высочайшей квалификации.

Задаче обеспечения предьядерного сдерживания может служить российская система космической навигации «Глонасс», создание основной части космической группировки которой удалось завершить в сложнейших условиях в середине 1990-хгодов. (Здесь нельзя не отметить плодотворные усилия командующего Военнокосмическими силами РФ генерал-полковника В.Л. Иванова и целого ряда его подчиненных, а также деятельность Комитета по военно-технической политике Минобороны РФ.) К сожалению, к концу 1990-х годов из-за финансового кризиса и ликвидации на несколько лет Военно-космических сил ВС РФ как самостоятельного рода войск эту группировку не удалось сохранить; она была воссоздана значительно позднее[280].

Решение задачи создания мощной, высокоэффективной информационно-коммуникационной инфраструктуры потребует от соответствующих должностных лиц огромного интеллектуального и физического напряжения (а во многих случаях и сверхнапряжения), высокого профессионализма, преданности делу… Наличие в Вооруженных силах высокоустойчивой к внешнему воздействию, безопасной информационно-коммуникационной инфраструктуры – это императивное требование для всей отечественной военной машины – от мотострелковых подразделений до стратегических ядерных сил. И здесь огромную роль играют различные «тонкие характеристики» систем и подсистем, на которые нередко не обращают должного внимания.

Важным фактором обеспечения эффективности системы неядерного (предьядерного) сдерживания является возможность преодоления соответствующими средствами поражения систем ПВО – ПРО «оппонента». Здесь имеются свои сходства и различия с задачей преодоления ПРО другой стороны нашими средствами СЯС[281].

Весьма интересный собственный вариант неядерного сдерживания отрабатывается Китайской Народной Республикой, прежде всего применительно к политико-военным аспектам проблемы Тайваня. По многим оценкам зарубежных и отечественных специалистов, по этому направлению НОАК создается значительная группировка баллистических ракет различной дальности в неядерном оснащении, ракет, обладающих характеристиками высокоточного оружия. У американских специалистов в последнее время особый интерес вызывает баллистическая ракета (мобильный ракетный комплекс) «Дунфэн-21Д». В ряде публикаций сообщается, что эта ракета оснащена обычной головной частью, способной к маневрированию на подлетном участке в целях преодоления ПРО. Отмечается очень высокая степень неопределенности для атакуемого применительно к эффективности этого ракетного комплекса в сопряжении с разнообразными средствами ПВО – ПРО, имеющимися, в частности, у авианосных ударных группировок (АУГ) ВМС США. Наведение ракеты обеспечивается загоризонтной РЛС, соответствующими спутниками и беспилотными летательными аппаратами[282].

Одна из важнейших задач ракетной неядерной группировки НОАК – удержать американскую АУГ от вхождения в зону потенциального конфликта вокруг Тайваня, держать АУГ на расстоянии, на котором она не может безнаказанно задействовать мощь палубной авиации.

В американских источниках говорится о заявлении начальника Генштаба НОАК Чен Бингзевиюле 2011 г. о том, что дальность «Дунфэн-21Д» – 2700 км; это на 80 % больше, чем оценивали возможности «Дунфэн-21Д» большинство американских экспертов. В то же время американские эксперты отмечают, что китайцы еще не испытывали этот ракетный комплекс по движущимся морским целям[283].

* * *

Ядерное сдерживание при всей его значимости – это не панацея в обеспечении национальной безопасности России. За счет него невозможно (и даже опасно) пытаться парировать, нейтрализовать весь спектр политико-военных угроз безопасности нашей страны. Чрезмерное упование на ядерное сдерживание в политике национальной безопасности России вредно и даже опасно. Ядерной мощью можно лишь частично компенсировать слабость в экономических и политических сферах, в силах общего назначения. Так что в числе прочих мер ядерное сдерживание должно быть дополнено эффективным неядерным («предъядерным») сдерживанием. Это стало бы и важным средством предотвращения «эскалационного доминирования» со стороны «оппонента» в условиях острого политико-военного кризиса[284].

Как писал в начале XX в. российский историк и идеолог развития военно-морского флота П.И. Белавенец, постоянная «готовность нападений на территорию врага удержит его от нападения на наши земли»[285]. Этот неоправданно забытый автор справедливо подчеркивал, что данная истина была верна всегда и будет верна до тех пор, пока будет существовать война и войска как на суше, так и на море.

Глава 7

Размышления о Карибском кризисе в контексте проблемы стратегической стабильности[286]

Карибскому кризису (именуемому в США «Кубинским ракетным кризисом») посвящено большое число исследований – исторических и политологических – и в нашей стране, и за рубежом, особенно в США.

Это был острейший за всю мировую историю ядерный конфликт[287]. В октябре 1962 г. две сверхдержавы, СССР и США, вплотную подошли к широкомасштабной войне с массированным использованием ядерного оружия. Классик современной политической науки, профессор Гарвардского университета Грэм Т. Аллисон оценивал возможные потери сторон в случае возникновения такой войны как минимум в 100 млн человеческих жизней для обеих сторон и других стран, которые могли бы быть вовлечены в этот конфликт.

Сведения о развитии Карибского кризиса по-разному доходили до советского и до американского народа. Советские власти довольно долго в течение октября 1962 г. хранили молчание. В силу специфики американской политической системы в США эти события скоро стали достоянием СМИ. Есть свидетельства того, что у части населения Соединенных Штатов данные сведения вызвали панику, связанную с реальностью угрозы возникновения войны с применением ядерного оружия. Как писал в своей книге «Лихолетье» бывший заместитель начальника первого Главного управления (ПГУ) КГБ Н.С. Леонов, работавший в то время в Мексике, в тот момент «через северную границу Мексики на юг хлынула лавина американских беженцев», «вереницы машин с прицепными домиками нескончаемо вились по горным дорогам», «создались трудности с расселением, снабжением медикаментами, продовольствием»[288].

У меня есть личные впечатления о событиях того исторического момента. Отец, в то время инженер-подполковник ВВС, работал в центральном аппарате Минобороны СССР. В один из этих октябрьских дней он пришел домой с работы поздно, взял полевую форму с портупеей и кобурой для пистолета и снова отправился на ночное дежурство. Перед уходом он сказал маме, что если завтра не придет со службы и от него не будет никаких звонков, она должна срочно покупать билеты на поезд и везти меня с младшей сестрой к его родителям в деревню в Архангельскую область. Мама сама была дочерью офицера Советской армии и работала преподавателем английского языка в военных организациях. Никаких вопросов отцу она задавать не стала, понимая, что отвечать он не имеет права.

В ходе этого конфликта в боеготовность высокого уровня были приведены вооруженные силы обеих сторон. Надо иметь в виду, что такая мера, оправданная с сугубо военной точки зрения и служащая средством оказания политического воздействия на оппонента, может вести и к повышению вероятности случайного и несанкционированного использовании оружия, в том числе ядерного. Меры, обеспечивающие предотвращение случайного и несанкционированного применения ядерного оружия, надежнее, как правило, работают в условиях невысокого уровня политико-военной напряженности.

В ходе Карибского кризиса не раз возникали ситуации, когда в том или ином сегменте противостояния гигантские военные машины не находились полностью под контролем высших должностных лиц обеих сторон. Имели место и другие случайности, которые могли бы еще больше обострить ситуацию, приблизить ее к возникновению войны с применением ядерного оружия. К таким случаям, например, может быть отнесено то, что произошло в момент ареста в Москве американского и английского шпиона полковника ГРУ О.В. Пеньковского (23 октября 1962 г., по-вашингтонски 22 октября). Последний, как писал известный американский политолог Р. Гартхофф, работавший в тот момент в ЦРУ, в момент своего ареста успел передать закодированный сигнал и о своем аресте, и о том, что Советский Союз готовится вот-вот начать войну[289]. Хорошо разобравшись в психологических особенностях Пеньковского, явно имевшего завышенные представления о своей личности, о своей роли в истории, его кураторы из КРУ решили не докладывать даже своему непосредственному начальству[290]. Так что Пеньковский не смог усилить настрой в Вашингтоне в пользу немедленного решения Карибского кризиса военными средствами… Можно представить себе, как могло бы использоваться сообщение «ястребами» в вашингтонском ЭКСКОМ’е (Исполнительном комитете)!

Следует отметить, что в тот период у советской и американской сторон не было сколько-нибудь отработанных общих представлений о стратегической стабильности. Более того, такого исключительно важного понятия вообще практически не существовало; оно появилось значительно позже. В военно-доктринальных установках обеих сторон преобладала ставка на победу в войне с применением всех видов вооружений, в том числе ядерных. И в Соединенных Штатах, и в Советском Союзе в то время велись активные научно-исследовательские и опытно-конструкторские работы по созданию стратегической противоракетной обороны. Многими в то время в обеих странах возлагались большие надежды на возможности ПРО, на создание противоракетного «щита», способного защитить страну от массированного ракетно-ядерного удара.

Позднее, к концу 1960-х годов оптимизма в отношении возможностей стратегической обороны у обеих сторон заметно поубавилось. В значительной мере это было связано с развитием технологий разделяющихся головных частей для баллистических ракет стратегического назначения и специальных средств преодоления ПРО. (На рубеже 1960—1970-х годов важные выводы о весьма ограниченных возможностях потенциального оружия направленной энергии (лазерные и пучковые средства) были сделаны, по свидетельству академика Е.П. Велихова, рядом ведущих советских физиков, прежде всего академиком Л.А. Арцимовичем. Эти выводы, основанные на знании фундаментальных законов физики, баллистики, во многом актуальны и в наше время.)

Комплексные исследования по катастрофическим медикобиологическим и экологическим последствиям войны с применением ядерного оружия практически отсутствовали. (Такого рода исследования стали достоянием достаточно широкого круга политиков и военных в СССР, США и ряде других стран лишь в 1980-е годы; в нашей стране в общедоступном варианте они появились прежде всего благодаря усилиям академиков Е.П. Велихова, Е.И. Чазова, Е.Е. Голицына, В.В. Александрова, Е.Л. Стенчикова, А.С. Гинзбурга и др.) Но осознание таких последствий постепенно происходило в умах как советских, так и американских руководителей, а также определенной части профессиональных военных, не говоря о ряде ученых в обеих странах, которые имели достаточно знаний по этим проблемам.

Кульминацией кризиса можно считать 13 дней в октябре 1962 г. с момента обнаружения американской авиафоторазведкой строящихся стартовых позиций советских ракет, способных нести ядерные боезаряды, на Кубе (14 октября).

Решение высшего руководства СССР о размещении ракет на Кубе было принято после того, как с американской стороны была предпринята попытка свержения революционного правительства Фиделя Кастро, установившего дружеские отношения с СССР: 17 апреля 1961 г. на Кубе, в заливе Кочинос была высажена бригада кубинских эмигрантов, подготовленных американскими инструкторами и оснащенных американскими спецслужбами[291]. Провал операции ЦРУ больно ударил по репутации и политическим позициям молодого президента США Джона Ф. Кеннеди внутри страны, по отношениям США со многими латиноамериканскими странами. (В момент кульминации Карибского кризиса Джону Кеннеди было 47 лет; Н.С. Хрущеву – 66 лет, и у него, разумеется, был значительно более богатый политический и военный опыт. Но Кеннеди, выпускник Гарвардского университета, сын видного бизнесмена и дипломата, имел очень хорошее образование и обладал сильной командой единомышленников.)

И после провала этой попытки вокруг Кубы усилиями США продолжала оставаться весьма напряженная обстановка. В Гаване и Москве знали, что на Кубу была нацелена крупная группировка ВМС, ВВС, сухопутных войск и морской пехоты США, проводились различные масштабные учения американских вооруженных сил, имевшие явную антикубинскую направленность.

У советского руководства было вполне достаточно оснований опасаться за судьбу кубинской революции, за судьбу дружественного нам режима, правительства, взявшего по примеру СССР однозначный курс на строительство социализма. Наличие такого правительства, получение нового союзника

СССР именно в Западном полушарии, остававшимся уже почти сто лет исключительно сферой влияния США, было дерзким вызовом Вашингтону. Куба, несмотря на свои небольшие размеры, оказалась одним из важнейших звеньев глобального противостояния двух сверхдержав, имевшего идеологическое, политическое, социально-экономическое и военно-стратегическое измерения[292].

Но при всей важности кубинской темы центральную роль в советско-американских отношениях того периода, по оценкам многих отечественных специалистов, играл «берлинский вопрос».

Следует также иметь в виду, что еще с конца 1940-х – начала 1950-х годов США разместили вокруг СССР целый ряд своих авиационных баз с самолетами, способными нести ядерное оружие. Позднее к этому были добавлены и базы с ракетным оружием, в том числе на территории Турции. Наконец, необходимо сказать и о развертывании в акватории Мирового океана близких к территории СССР подводных стратегических ракетоносцев США с ракетными комплексами «Поларис», оснащенными ядерными головными частями. Так что у СССР были все основания осуществить то же самое в отношении США[293]. Учитывая только-только начавшееся размещение на стартовых позициях советских МБР, размещение советских ракет средней и промежуточной дальности было вполне оправданным с военно-стратегической точки зрения – при условии размещения на Кубе достаточно большого числа советских ракет. Следует иметь в виду и то, что в указанный период Советский Союз отставал от США в развитии технологий для морской составляющей стратегических ядерных сил. Для преодоления этого отставания потребовался длительный период времени.

Весь вопрос состоял в том, как это было реализовано в политическом плане… Политико-дипломатическая подготовка размещения советских ракет на Кубе практически не велась за пределами собственно советско-кубинских отношений. И в политическом, и в военном плане она осуществлялась в глубокой тайне. Был подготовлен проект секретного советско-кубинского Договора о размещении советских Вооруженных сил на территории Республики Куба. Большую роль в этом сыграл Генеральный штаб (ГШ) Вооруженных сил СССР, особенно Главное оперативное управление ГШ. По ряду сведений, советское руководство планировало, что о размещении советских ракетно-ядерных средств на Кубе будет объявлено во время визита Н.С. Хрущева на Кубу в ноябре 1962 г. Хрущев собирался поставить в известность американскую сторону в ходе этой поездки, заехав по пути в США.

Вызывает только недоумение, почему ни политическое руководство, ни военное командование не предвидели вероятности раскрытия этой тайны в результате реализации довольно элементарных возможностей американской авиафоторазведки применительно к строящимся стартовым позициям ракет. Этот вопрос остается одной из загадок Карибского кризиса. Американские эксперты позднее выражали удивление, что ракетные позиции строились по уже известной американской разведке конфигурации – идентичной той, которая использовалась на территории СССР (и была идентифицирована на основе данных, полученных средствами американской спутниковой фоторазведки)[294]. Все другие меры маскировки (и дезинформации) при переброске группировки войск и техники были, как отмечали позднее американские эксперты, довольно эффективными[295].

В ходе круглого стола «Долгое эхо Карибского кризиса» ФМП МГУ и ИПМБ РАН генерал-полковник В.И. Есин (принимавший молодым лейтенантом участие в операции «Анадырь», в размещении ракетных комплексов на Кубе) давал довольно исчерпывающее объяснение тому, почему не были приняты меры по маскировке строительства стартовых позиций ракет Р-12, которые не позволили бы американской воздушной разведке их обнаружить. Есин, в частности, отметил, что изначально вопрос о маскировке строящихся позиций не был должным образом отработан ни на политическом, ни на военном уровне. Среди посетивших Кубу высокопоставленных военных в делегации члена Политбюро Ц,К КПСС Ш.Р. Рашидова, как отмечает Есин, не было специалистов по маскировке. Хотя можно было бы предвидеть, что проблемы с маскировкой возникнут в силу, по словам Есина, «крайне скудной маскировочной емкости кубинского ландшафта».

Сыграла свою роль слабая обеспеченность направленной на Кубу дивизии РВСН средствами маскировки; в частности это касалось маскировочных сетей: поскольку ракетчики не знали, куда они направляются, то взяли с собой два комплекта – зеленые сети и сети белого цвета. К тому же нашим войскам на Кубе были поставлены крайне жесткие сроки оборудования позиций ракет, приведения их в состояние боевой готовности. Работы шли круглосуточно; грунт был очень тяжелый, каменистый, а значительная часть работ велась вручную; строительной техники не хватало; взрывные работы были запрещены, чтобы предотвратить демаскировку проводившихся работ.

Тем не менее американской авиафоторазведке, отметил В.И. Есин, не удалось обнаружить позиции двух других дивизионов данного ракетного полка дивизии РВСН, размещавшейся на Кубе.

В спешном порядке формировалась группа советских войск на Кубе во главе с командующим генерал-полковником И.А. Плиевым численностью более 40 тыс. человек. Ядром этой группы была дивизия Ракетных войск стратегического назначения, оснащенная 40 ракетами средней и промежуточной дальности Р-12 и Р-14, которые предназначались для использования в ядерном варианте[296]. Дальность ракеты ракетного комплекса Р-12 составляла 2200 км, комплекса Р-14 – 4500 км. У комплекса Р-14 ракета могла нести легкий боевой блок в 1 Мт или тяжелый в 2,3 Мт[297]. Предполагалось, что на «острове свободы» должны быть также размещены бомбардировщики Ил-28, способные нести ядерное оружие, ракетные комплексы «Луна» тактического назначения с ядерными боезарядами, ракетные комплексы «Сопка» береговой обороны, тоже с ядерными головными частями. К тому же на Кубе размещались четыре отдельных мотострелковых полка. Эти части должны были обеспечивать прикрытие ракетных полков РВСН и других технических частей. Их задачей было также оказание помощи Революционным вооруженным силам Кубы в уничтожении морских и воздушных десантов противника и контрреволюционных групп в случае их высадки на острове. Отдельные дивизионы ракет «Луна» предполагалось использовать совместно с мотострелковыми полками; соответственно эти дивизионы были подчинены оперативно командирам мотострелковых полков. Ставилась задача участвовать в уничтожении морских и воздушных десантов противника, а кроме того, нанести удар по американской военной базе на Кубе Гуантанамо. В группе советских войск на Кубе имелись также части ВМФ СССР, которые имели свои задачи. Важным компонентом группы войск должны были быть две дивизии Войск ПВО. Боевое обеспечение истребительной авиации и зенитноракетных войск (ЗРВ) радиолокационными средствами возлагалось на радиотехнические войска группы (РТВ)[298].

Генерал армии А.И. Грибков, занимавший в то время пост заместителя начальника Главного оперативного управления, пишет о том, что задание разработать в срочном порядке план операции по размещению на Кубе такой группы войск был получен Генштабом от высшего руководства СССР в начале мая 1962 г.[299]

Все данные, имеющиеся в настоящее время, говорят о том, что по замыслу советского руководства это были средства сдерживания в отношении представлявшегося тогда вполне возможным крупномасштабного американского вторжения на Кубу в целях свержения власти Фиделя Кастро, кубинской Коммунистической партии. С этой точки зрения поставляемые на Кубу советские ядерные боеприпасы и средства их доставки советское руководство считало «оборонительным оружием». О том, что СССР размещает на Кубе только «оборонительное оружие» (не раскрывая того, что под этим подразумевается) советское руководство по разным каналам продолжало убеждать американскую сторону до самого последнего момента, когда Вашингтон смог на основе данных детальной авиафоторазведки показать, что на Кубе размещаются ударные ракетно-ядерные и авиационные средства[300]. О наличии на Кубе только оборонительного советского оружия говорил 18 октября во время своего пребывания в Вашингтоне и министр иностранных дел А.А. Громыко[301]. Напомним, что уже с 14 октября американское руководство имело фотографии спешно возводимых позиций для советских ракет средней и промежуточной дальности.

Переброска такой группировки советских войск на Кубу потребовала проведения специальной операции под кодовым названием «Анадырь». Она была закодирована под стратегическое учение с перебазированием войск и военной техники морем в различные районы Советского Союза[302]. Для ее успешного осуществления были предприняты самые масштабные меры обеспечения секретности, включая переодевание в штатскую одежду и выдачу гражданских документов всем военнослужащим, отправлявшимся на Кубу. Даже командующий группой советских войск на Кубе генерал Плиев вынужден был отказаться от военной формы и оставить свое удостоверение в Генштабе, получив паспорт на имя Ивана Александровича Павлова. Как писал Грибков, «стоило немалого труда убедить его отныне работать и жить под псевдонимом»[303].

Для большей части советских военнослужащих перевозка в тесных трюмах кораблей была серьезным испытанием для их здоровья и психики.

Генерал А.И. Грибков, опубликовавший в свое время весьма важную работу о подготовке и проведении операции «Анадырь», писал о том, что применение ракет средней и промежуточной дальности для нанесения ударов по объектам в США могло осуществляться командованием группы советских войск на Кубе и командиром дивизии РВСН только с санкции Верховного главнокомандующего, т. е. Н.С. Хрущева. Что касается применения ракет тактического предназначения «Луна» (напомним – с ядерными боеприпасами), то их поначалу было разрешено использовать Плиеву в случае острой необходимости (при отсутствии связи с Москвой) без санкции Кремля[304]. Такая ситуация могла возникнуть, если бы началась широкомасштабная американская операция по вторжению на Кубу, которое не удавалось бы остановить с применением лишь обычных, неядерных средств. По некоторым сведениям, чуть позднее, вдогонку были отправлены указания министра обороны СССР Р.Я. Малиновского генералу Плиеву о том, что ракеты «Луна» могут быть применены только с санкции высшего советского руководства[305].

Как отмечал В. И. Есин на семинаре «Долгое эхо Карибского кризиса», на деле в тех условиях решение о запуске ракет Р-12 мог принять командир дивизиона (расчет полетного задания производился непосредственно в дивизионе), и даже командир батареи в звании майора мог самостоятельно осуществить пуск ракеты. То есть возможности для несанкционированного (и даже случайного) пуска ракет в тех условия существовали. Есин сказал в ходе этого семинара, что офицеры его дивизиона приняли решение осуществить пуск ракет в случае начала налетов американской авиации даже без распоряжения командования.

В целом меры секретности и дезинформации сыграли свою роль в обеспечении скрытности военных перевозок таких больших масштабов (и на огромное расстояние), причем в условиях полного господства на море и в воздухе вооруженных сил США на подавляющей части пути с соответствующими возможностями для ведения американцами разведки. Тем более удивителен тот факт, что советской группой войск не были приняты масштабные и адекватные меры по маскировке строительства стартовых позиций ракет средней и промежуточной дальности. Возможно, это было прямым следствием спешки, в которой строились стартовые позиции ракет на Кубе, и сложности размещения, обустройства столь разнородных сил и средств, входивших в группу[306].

Но надо иметь в виду, что в то время размещавшиеся на Кубе ракетные комплексы не были оснащены электронными «замками», разблокирование которых осуществлялось бы непосредственно из Москвы по решению Верховного главнокомандующего с использованием специального подразделения Генштаба Вооруженных сил СССР. Как отметил на упомянутом круглом столе «Долгое эхо Карибского кризиса» генерал-полковник В.И. Есин, ракетные комплексы средней дальности начали оснащаться кодоблокировочными устройствами сразу же после Карибского кризиса. На ракетах Р-12 и Р-14 установили кодоблокировочные устройства с использованием известных счетных машин «Феликс», которые были включены в пусковую цепочку. Позднее появились полностью электронные кодоблокировочные устройства.

Профессор Г.Т. Аллисон в своей недавно (июль/август 2012 г.) опубликованной статье в журнале «Foreign Affairs» отмечает, что такие «замки» отсутствовали, например, и у американских ядерных средств авиационного базирования, дислоцированных в Турции и нацеленных на целый ряд объектов на территории Советского Союза[307]. Такие «замки» отсутствовали и на четырех советских дизельных подводных лодках, которые в рамках операции «Кама» были в спешном порядке направлены в район Кубы (с Северного флота ВМФ СССР) с ядерными торпедами на борту. Поход этих лодок осуществлялся в неимоверно трудных условиях (температура в отсеках доходила до плюс 50 °C). Командиры кораблей и их экипажи подвергались запредельным нагрузкам, испытывали мощные стрессы. Мы все должны отдать должное их выдержке, мужеству, высочайшему профессионализму, позволившим предотвратить опаснейшие инциденты, которые тоже могли послужить «спусковым крючком» для начала третьей мировой войны с катастрофическими последствиями для всех. Вспомним с благодарностью имена капитанов этих лодок: Рюрик Кетов (Б-4), Алексей Дубавко (Б-36), Валентин Савицкий (Б-59), Николай Кушнов (Б-130)[308]. Многое дает основания считать, что направление этих лодок на Кубу было крупной ошибкой советского руководства и высшего военного командования.

Разрешение кризиса потребовало колоссального напряжения сил руководства обеих стран. В США президентом Джоном Ф. Кеннеди даже был создан специальный орган ЭКСКОМ, который сыграл немаловажную роль в разрешении кризиса. В Советском Союзе эти вопросы весьма интенсивно обсуждались на заседаниях Президиума ЦК КПСС (впоследствии этот орган снова получил название Политбюро ЦК) во главе с Первым секретарем ЦК КПСС и Председателем Совета Министров СССР Н.С. Хрущевым.

Огромную роль в разрешении кризиса играли каналы связи между высшим руководством СССР и США. Главным каналом было Посольство СССР в США во главе с послом А.Ф. Добрыниным, дипломатом высочайшего уровня (которого я считаю одним из своих учителей), обладавшим высоким уровнем доверия в Москве и авторитетом в Вашингтоне. Наличие такого дипломата именно в момент кризиса и именно в Вашингтоне было большой удачей для обеих сторон.

В силу исключительной важности проблемы руководство ЭКСКОМ и ведение переговоров с Добрыниным Дж. Кеннеди поручил особо доверенному человеку – своему брату Роберту Кеннеди, официально не имевшему отношения к дипломатии (он был министром юстиции (генпрокурором) США). Однако, как показал Карибский кризис, он проявил себя умелым переговорщиком.

Наряду с официальными каналами советско-американского взаимодействия определенную роль сыграли еще два неофициальных – через резидента Первого главного управления КГБ (политическая разведка) А.С. Феклисова[309] и сотрудника резидентуры стратегической разведки военного ведомства – Главного разведывательного управления Генерального штаба Вооруженных сил СССР (ГРУ ГШ) Г.Н. Большакова. Резидент ПГУ в Вашингтоне А.С. Феклисов работал под «крышей» советского посольства через внешнеполитического обозревателя «Эй-Би-Си» Джона Скали, который имел тесные контакты с кланом Кеннеди, в том числе с президентом.

Крайне важным было то, чтобы информация при прохождении по таким каналам не подвергалась искажениям, чтобы в ней не было изъятий и не содержалось домыслов, чтобы передавалась она максимально быстро.

Канал связи Большаков – Роберт Кеннеди возник еще до появления в Вашингтоне А.Ф. Добрынина в качестве посла. Свои донесения в Москву Большаков отправлял по каналам резидентуры ГРУ, но иногда он докладывал все послу Добрынину.

Установление канала связи Большаков – Роберт Кеннеди было санкционировано, как пишет А.А. Фурсенко, Президиумом ЦК КПСС «как неофициальный канал обмена информацией»[310]. Большакову в связи с этим весной 1961 г. были направлены подробные инструкции. С мая 1961 г. по декабрь 1962 г. Большаков и Р. Кеннеди либо встречались, либо звонили друг другу 31 раз.

Госдепартамент США ревниво относился к этому контакту. Отрицательно относилось к этому и руководство ГРУ: деятельность Большакова нарушала всю военную субординацию. ФБР усилило слежку за Большаковым. По вполне понятным причинам весьма ревниво к этому каналу относился министр иностранных дел СССР Андрей Андреевич Громыко, не говоря уже о самом Добрынине (в своих воспоминаниях он говорит о Большакове лишь как о «почтовом ящике»[311]).

Как выявил в своем исследовании академик А.А. Фурсенко, в период апогея Карибского кризиса Громыко и Добрынину удалось оттеснить Большакова от конфиденциального канала связи с американским руководством. Было принято решение Президиума ЦК КПСС с направлением Добрынину инструкции, в соответствии с которой он должен был общаться с Робертом Кеннеди, «минуя всяких посредников»[312]. Но на заключительном этапе кульминационного периода Карибского кризиса, в так называемую черную субботу – 27 октября 1962 г., Роберт Кеннеди продублировал передачу сообщения для советского руководства на встрече в приватной обстановке с Большаковым после встречи с Добрыниным[313].

К контакту с Большаковым Р. Кеннеди прибег и позднее, когда основное решение по выходу из кризиса уже было достигнуто. Это произошло 9 ноября 1962 г. Кеннеди поставил вопрос о выводе с Кубы и бомбардировщиков Ил-28, подчеркнув, что конфликт по этому вопросу грозит ликвидацией достигнутых договоренностей[314].

Обладая на сегодняшний день разнообразными данными и оценками с обеих сторон, можно заключить, что в целом все эти каналы сработали оптимальным образом, без значительных искажений передаваемой информации (хотя, как показывает анализ данных, такие искажения временами и имели место). Решающая роль при этом, разумеется, принадлежала взаимодействию А.Ф. Добрынина и Роберта Кеннеди.

В современных условиях существуют технические возможности прямого общения между лидерами стран, которые могли бы оказаться в состоянии ядерного конфликта. Однако это не гарантирует прямого и быстрого взаимопонимания в силу наличия психологических и культурно-политических различий руководителей разных государств. Следует иметь в виду, что в некоторых потенциальных ядерных конфликтах налаженные прямые контакты могут отсутствовать, что резко увеличивает опасность начала обмена ядерными ударами.

Говоря о деятельности ЭКСКОМ, нельзя не отметить роль министра обороны США Роберта Макнамары – видного представителя американской технократии в верхнем эшелоне власти. Он предложил вариант действий Вашингтона, который помог получить время для переговоров с Москвой в целях нахождения взаимопонимания с советской стороной. Это было предложение о введении военно-морской блокады вокруг Кубы, которую американское руководство решило именовать «карантином», чтобы хоть как-то сбить остроту восприятия данной акции международным сообществом. К тому же, как отмечают Г. Аллисон и Ф. Зеликов, эксперты госдепартамента и министерства юстиции США определили, что блокаду Кубы в соответствии с «Договором о защите Западного полушария» Вашингтон мог объявлять, только проведя соответствующую резолюцию Организации американских государств, проходившую при получении за нее двух третей голосов[315].

С американской точки зрения, блокада в то же время создавала опасность того, что за этот период советские ракетчики на Кубе приведут ракеты в боеготовое состояние. Но она же давала возможность Вашингтону «поиграть мускулами»[316] (прежде всего ВМС США при американском абсолютном превосходстве в этом районе мира). Время блокады было использовано и для наращивания группировки американских вооруженных сил в целом против Кубы.

Аллисон и Зеликов пишут (в том числе со ссылкой на советские источники), что «карантин» осуществлялся выборочно и несколько советских гражданских судов пересекли линию блокады без каких-либо последствий[317].

Принятое решение о «карантине» позволило на определенное время снять вопрос о нанесении воздушных ударов по стартовым позициям советских ракет на Кубе, на чем настаивали американские высшие военные чины, прежде всего начальник штаба ВВС США генерал Кертис Лимэй. Макнамара к тому же контролировал действия военных (и особенно ВМС) по осуществлению блокады Кубы, сыграв, по ряду свидетельств, важную роль в предотвращении весьма опасных коллизий между советскими сухогрузами, входившими в зону блокады («карантина»), и осуществлявшими ее кораблями ВМС США. Макнамара следил за тем, чтобы действия даже отдельных кораблей американского флота не были чрезмерно жесткими, не вызвали дальнейшей эскалации конфликта… Это был, безусловно, крайне важный элемент взаимодействия двух противостоящих сторон в тех условиях. Такая контролирующая функция была не по душе командованию ВМС США, которое имело богатые традиции осуществления морской блокады, отработанные стандартные процедуры, но не для такого острого ядерного конфликта.

Профессор Г. Аллисон в упомянутой статье в «Foreign Affairs» справедливо обращает внимание на актуальность уроков Карибского (Кубинского ракетного) кризиса для современных ядерных конфликтов, в которые вовлечены США, – применительно к ядерной проблеме КНДР и ядерной проблеме Ирана. Он рекомендует избегать крайних вариантов в решении этих проблем: не бездействовать, но и не торопиться наносить удары военными средствами[318].

Карибский кризис подействовал, как говорится, отрезвляюще и на советское, и на американское руководство. Он нашел свою развязку во взаимоприемлемом в целом политическом решении, имевшем как публичную, так и непубличную часть. Президент США Дж. Ф. Кеннеди дал гарантии того, что Соединенные Штаты не будут вторгаться на Кубу, а руководство СССР выводило советские ракеты с Кубы (уже после того как было принято принципиальное решение по этому вопросу, пришлось переговорным путем решать и проблему бомбардировщиков Ил-28). Непубличная часть – обещание Кеннеди вывести американские ракеты «Юпитер» с ядерными головными частями с территории Турции – в скором времени была полностью реализована американской стороной.

Одним из уроков и последствий Карибского кризиса стало создание линии «горячей связи» между Вашингтоном и

Москвой, которая давала возможность в случае необходимости напрямую общаться высшим государственным руководителям (и соответственно верховным главнокомандующим) Советского Союза и США. Эта линия, во-первых, позволяла минимизировать возможные искажения во взаимной информации, во-вторых, вести прямые переговоры на высшем уровне, в-третьих, обеспечивала значительный выигрыш во времени. А время, как известно, всегда критически важный ресурс для руководителей высокого ранга, особенно в конфликтных и кризисных ситуациях. Такая линия между руководством России и США существует и по сей день и постоянно поддерживается в рабочем состоянии соответствующими службами обеих стран.

Нельзя забывать и о том, что Карибский кризис не только предостерег против повторения подобных ситуаций в будущем, но и способствовал концентрации усилий обеих сторон по наращиванию и качественному совершенствованию своих стратегических ядерных вооружений межконтинентальной дальности. Наличие таких средств в «достаточном» для убедительного ядерного сдерживания количестве было особенно важно для СССР, который с выводом своих ракет с Кубы лишился надежды иметь ракетно-ядерные средства передового базирования, способные поражать цели на территории США.

Генерал Грибков писал, что вывоз советских ракет с Кубы сопровождался досмотром наших судов американскими военными, что воспринималось нашими военными как унижение[319]… Несомненно, это отложилось в памяти, в психологии и советского государственно-политического руководства, и высшего военного командования.

В последующие годы мне доводилось слышать от наших высокопоставленных военных, что тогда говорили: такому мы больше никогда не дадим повториться. Думается, во многом под влиянием «синдрома Карибского кризиса» Советским Союзом и был предпринят рывок в развитии стратегических ядерных сил межконтинентальной дальности. А.И. Грибков в своем труде говорит о том, что в принципе 40 ракет средней дальности с ядерными боевыми блоками, размещенные на Кубе, радикально не влияли на общий стратегический ядерный баланс СССР – США. С генералом Грибковым можно поспорить, ибо эти ракеты обладали сравнительно коротким подлетным временем и были в принципе способны нанести в условиях войны «обезглавливающий» удар по значительной части американской системы государственного и военного управления. Хотя, конечно, им было весьма далеко до той точности и способности к поражению высокозащищенных (и заглубленных) целей, которой обладали американские баллистические ракеты средней дальности «Першинг-П» (их планировалось разместить в 1980-е годы в Западной Европе в ответ на развертывание советских ракет промежуточной дальности «Пионер» – «СС-20» в натовской классификации).

В 1972 г. после подписания первого соглашения по ограничению стратегических ядерных вооружений между СССР и США (Временное соглашение между СССР и США о некоторых мерах в области ограничения стратегических наступательных вооружений) того неравенства (в пользу США), которое имело место к моменту апогея Карибского кризиса, уже не было, и стороны достигли состояния, получившего наименование «паритет». (Напомним, что тогда же был подписан и бессрочный советско-американский Договор об ограничении систем ПРО, инициатором заключения которого стал Р. Макнамара – еще в 1967 г. на саммите в Гласборо; тогда СССР (в лице премьера А.Н. Косыгина) поначалу с негодованием отверг идею заключения соглашения об ограничении оборонительных, а не наступательных вооружений.) В более поздний период советской стороне (и американским сторонникам сохранения этого Договора) пришлось приложить немало усилий для того, чтобы Договор по ПРО 1972 г. как один из «краеугольных камней» обеспечения стратегической стабильности был сохранен вопреки действиям администрации Р. Рейгана с ее планами развертывания СОИ.