Политико-военные и военно-стратегические проблемы национальной безопасности России и международной безопасности

В современных условиях действенность ДНЯО, несмотря на то что его участниками являются уже 189 государств (в том числе, по оценке Белферовского центра Гарвардского университета, возглавляемого одним из крупнейших американских политологов-международников Грэмом Аллисоном, около 40 государств, способных создавать и производить ядерное оружие), многими обоснованно подвергается сомнению – особенно после того, как ядерными державами стали Индия и Пакистан, а КНДР (Северная Корея) провела ряд испытаний ядерных устройств и ракет-носителей. Но альтернативы этому Договору, соответствующему режиму нераспространения, пока никто не выработал, и режимы, обеспечивающие его выполнение, явно нуждаются в укреплении и развитии.

Однако нет никакой убежденности в том, что, если даже Россия и США пойдут на значительные сокращения своих стратегических ядерных арсеналов, это окажет воздействие на такие страны, как КНДР и Иран, в плане их отказа от приобретения собственного ядерного оружия. Каждое конкретное решение о приобретении или неприобретении той или иной страной собственного ядерного оружия определяется весьма специфическими, конкретно-историческими обстоятельствами. Так было, например, с ЮАР, которая уже имела небольшой ядерный арсенал, но в 1980-е годы отказалась от него, прежде всего благодаря давлению со стороны США и Великобритании и в силу ряда внутриполитических причин.

Положения стратегической стабильности начали формулироваться учеными, военачальниками, а затем и государственными руководителями сторон после резкого наращивания стратегических ядерных сил СССР и США и интенсивных научно-исследовательских и опытно-конструкторских работ (НИОКР) в области противоракетной обороны конца 1950-х – начала 1960-х годов.

И в США, и в СССР велись масштабные работы по развитию систем противоракетной обороны, в том числе с использованием на перехватчиках боевых частей (БЧ) с ядерным боезарядом. Это было, в частности, одной из наиболее приоритетных работ известного КБ-11 в г. Сарове (позднее ВНИИЭФ). Одновременно советские ядерные оружейники разрабатывали боевые части для баллистических ракет стратегического назначения, способные выдержать воздействие поражающих факторов ядерного взрыва ракет системы противоракетной обороны противника[174].

Поначалу в разработках противоракет (ПР) имелись весьма обнадеживающие (с технической и даже оперативно-тактической точек зрения) результаты; один из таких результатов был получен коллективом во главе с П.Д. Грушиным. Им была разработана противоракета В-1000 – для применения в составе экспериментального наземного комплекса средств ПРО системы «А»[175]. При создании этой ракеты ОКБ Грушина совместно с ведущими научно-исследовательскими организациями страны решило ряд уникальных по сложности задач. В 1957 г. противоракета В-1000 осуществила экспериментальный перехват и поражение осколочной боевой частью боеголовки баллистической ракеты большой дальности, двигавшейся со скоростью более 3 км/с.

В дальнейшем все большее внимание стало уделяться использованию в головных частях противоракет специальной боевой части – ядерных боезарядов[176].

Среди проектов систем ПРО территории страны того периода можно отметить систему «Таран», разрабатывавшуюся КБ во главе с В.Н. Челомеем, который в то время занимался преимущественно созданием систем для наземного компонента стратегических ядерных сил СССР, для Ракетных войск стратегического назначения (РВСН)[177]. В это время уже в широких масштабах велись работы над системой объектовой ПРО по проекту «А-35», которыми руководил Г.В. Кисунько. Эскизный проект системы «Таран» предполагал три рубежа перехвата баллистических ракет противника. На дальнем рубеже (над северными границами СССР) перехват должен был осуществляться противоракетой, созданной на базе челомеевской ракеты среднего класса УР-100 с ядерным боезарядом мощностью 10 Мт[178]. Предполагался и средний рубеж перехвата боевых блоков (до 1000 км). На этом рубеже он также должен был осуществляться противоракетой на базе ракеты УР-100. На данном участке противоракета оснащалась спецбоеприпасом несколько меньшей мощности, в силу чего требовалось более точное ее наведение на цель. Противоракеты средней дальности оснащались системой наведения с радиокомандным наведением на конечном участке. Ближний перехват в этом комплексе предполагался на базе системы С-225 разработки КБ-1 под руководством А.А. Расплетина (после А.А. Расплетина данный коллектив на протяжении многих лет успешно возглавлял выдающийся ученый-оружейник Б.В. Бункин).

Стрелковые комплексы дальнего и среднего рубежей системы «Таран» могли также осуществлять перехват космических аппаратов на низких орбитах, т. е. обладали противоспутниковыми возможностями. Радиолокационное обеспечение системы «Таран» предполагалось осуществлять системой секторных многоканальных радиолокационных станций (РЛС) типа ЦСО-С разработки Радиотехнического института (РТИ) под руководством одного из крупнейших отечественных ученых и инженеров А.Л. Минца.

Аванпроект был разработан в июле 1964 г., однако после отставки Н.С. Хрущева (у Челомея работал сын Н.С. Хрущева Сергей – выпускник МВТУ им. Н.Э. Баумана) работы по системе «Таран» были свернуты[179].

После этого работы по данному направлению были полностью сосредоточены на создании системы «А-35» и ее последующих модификаций[180]. Над этим работал, как уже говорилось выше, коллектив во главе с Г.В. Кисунько[181].

В 1960-е годы Г.В. Кисунько представил и проект создания противоракетной обороны территории страны («Аврора»), реализация которого требовала огромных затрат (решение о разработке аванпроекта по этой системе было принято в 1965 г.)[182]. Кисунько предлагал создавать систему «Аврора» в три этапа: для защиты Москвы, европейской части, а затем азиатской части СССР. Для обнаружения целей и целеуказания стрельбовым комплексам планировалось использовать два кольца радиолокационных станций А.Л. Минца дециметрового и сантиметрового диапазонов[183]. (К этому времени становилось все более очевидным, что создание ПРО территории страны требует гигантских, непомерных затрат. Отражением этого было, например, заявление Маршала Советского Союза И.С. Конева в ходе заседания Совета обороны о том, что конструкторы такими проектами «хотят разорить всю страну»[184].)

В рамках проекта «Аврора» также предполагалось использование ядерных боезарядов на противоракетах, которыми, как считалось, будет решена задача «ядерной селекции»[185]. В эскизном проекте вопросы построения системы «Аврора» были отработаны к лету 1967 г.[186]

Следующим этапом в работе над противоракетной проблематикой в СССР стала деятельность по созданию системы «А-135», которая осуществлялась уже с учетом Договора по ПРО 1972 г. Важное место в каждой из этих систем занимали вычислительные комплексы (ЭВМ), в разработке которых принимали участие коллективы во главе с В.С. Бурцевым и С.А. Лебедевым. Ведущая роль в разработке системы «А-135» принадлежала коллективу во главе с А.Г. Басистовым; последний, помимо прочего, внес весьма существенный вклад в отработку оперативно-стратегических взглядов, концепций объектовой ПРО г. Москвы (хотя ту работу, по идее, должен был бы проделать Генштаб ВС СССР и командование войск противовоздушной обороны (ПВО) страны). Разработки коллектива во главе с Басистовым по данному направлению являются ярким примером воздействия научно-технических проблем на вопросы военной стратегии и оперативного искусства.

В конце 1960-х – начале 1970-х годов и для СССР, и для США стала очевидной иллюзорность надежд на создание ПРО, способной обеспечить защиту территории страны от сколько-нибудь масштабного ядерного удара (и огромная, запредельная стоимость таких систем)[187]. Обнаружились серьезные проблемы с применением ядерных боеприпасов на противоракетах, на которые ранее в обеих сверхдержавах возлагались большие надежды[188]. Тогда речь шла преимущественно о системах ПРО с использованием наземных противоракет; однако и в СССР, и в США появлялись также первые наброски ПРО с космическими боевыми станциями (КБС).

На основе понимания всего комплекса проблем, связанных с развитием систем ПРО (и серии серьезных системно-аналитических разработок), министр обороны США Роберт Макнамара в 1967 г. на советско-американской встрече в Глассборо предложил советскому премьеру А.Н. Косыгину ограничить прежде всего системы противоракетной обороны СССР и США[189]. В конце 1960-х годов Макнамара доказывал, что сколько-нибудь масштабная противоракетная оборона не нужна ни нам, ни американцам, поскольку самая опасная ситуация складывается именно тогда, когда противоракетная оборона есть у обеих сторон: оба противника думают, что они могут прикрыться «щитом» от ответного удара, и эскалация кризиса идет гораздо быстрее. Макнамара обратил внимание и на колоссальную стоимость противоракетной обороны территории страны. Такая логика сначала была с негодованием отвергнута А.Н. Косыгиным. На своей пресс-конференции после встречи с министром обороны США Робертом Макнамарой А.Н. Косыгин сказал: «…какое оружие следует рассматривать как фактор напряженности – наступательное или оборонительное? Думаю, что оборонительные системы, которые предупреждают нападение, не являются причиной гонки вооружений, а представляют собой фактор, предотвращающий гибель людей. Некоторые рассуждают так: что дешевле – иметь наступательное оружие, которое может уничтожить города и целые государства, или иметь оборонительное оружие, которое может предупредить это уничтожение. В настоящий момент кое-где имеют хождение теории, что следует разрабатывать систему, которая дешевле. Такого рода “теоретики” спорят и о том, сколько стоит убить человека – 500 тыс. долл, или 100 тыс. Может быть, противоракетная система дороже стоит, чем наступательная, но она предназначена не для убийства людей, а для сохранения человеческих жизней… Для решения проблемы безопасности есть другие пути, куда более надежные, пути, которые действительно могли бы устроить человечество. Вы знаете, что мы высказываемся за то, чтобы вообще прекратить ядерное вооружение и уничтожить запасы ядерного оружия»[190].

Но вскоре советская сторона встала на позицию признания дестабилизирующей роли ПРО, ибо подобного мнения придерживались к тому времени и ряд ведущих отечественных ученых и специалистов.

Специальная исследовательская группа во главе с Мортоном Гальпериным в 1968–1969 гг. провела исследование состояния долгосрочных перспектив развития всего стратегического баланса США – СССР, в первую очередь по таким компонентам, как численность баллистических ракет, самолетов стратегической авиации, числа ядерных боеголовок, обеспеченных средствами доставки. Были исследованы соотношение сил и возможности его изменения и в области обычных вооружений. Кроме того, проведен анализ научно-технических возможностей обеих сторон, а также экономических и политических факторов развития вооруженных сил США и СССР.

По словам М. Гальперина, оказалось невозможным избежать вывода о том, что никакая из имеющихся американских стратегических программ не способна дать нам то превосходство, которое мы имели в 1950-х годах. Г. Киссинджер, ставший в 1969 г. специальным помощником президента по вопросам национальной безопасности, на основании доклада группы Гальперина (работавшего ранее с Г. Киссинджером в Гарвардском университете) сделал вывод о недостижимости для Соединенных Штатов стратегического превосходства над СССР, по крайней мере в 1970-е годы, о чем он и информировал президента Р. Никсона. И Никсон согласился с этими выводами (имея данные, оценки из других источников и все больше доверяя Киссинджеру, его основательности, логике, авторитету ученого). По некоторым данным, Никсон еще до своего вступления на пост президента США ознакомился с трудами Киссинджера (непростыми для большинства американских политиков) и ряда других западных ученых, мысливших в той же парадигме, что и Киссинджер. Среди них можно отметить британского ученого Алистера Бакена, долгое время возглавлявшего Международный институт стратегических исследований в Лондоне.

Следует вспомнить, что в это время Киссинджером была разработана и введена в «операционный оборот» формула «пятиполюсного мира» (США, СССР, КНР, Западная Европа и Япония), поддержанная Р. Никсоном. Такой «пятиполюсный мир» в значительной мере существовал лишь виртуально, но введение в оборот этой формулы было весьма удачным. Оказалось, что она обладает тем, что можно назвать операционной функцией.

Эта формула сыграла важную роль в выходе США из глубочайшего внешнеполитического и политико-военного кризиса того периода, в заключении серии договоров между США и СССР, в обеспечении «прорыва» в американо-китайских отношениях, что в том числе сделало менее болезненным поражение США во Вьетнаме.

В 1972 г., через пять лет после советско-американского саммита в Глассборо, в Москве президент США Р. Никсон и Генеральный секретарь ЦК КПСС Л.И. Брежнев подписали Договор об ограничении систем противоракетной обороны – в одном «пакете» с Временным соглашением о некоторых мерах в области ограничения стратегических наступательных вооружений. В 1974 г. был подписан Протокол к Договору по ПРО, который еще больше ограничивал масштабы деятельности сторон в этой области.

Договор об ограничении систем ПРО имел огромное политико-военное, военно-стратегическое значение. К тому же он стал примером тщательной проработки множества военно-технических и юридических вопросов. На основе строгого соблюдения принципа равенства и одинаковой безопасности сторон договор наложил весьма существенные, жесткие ограничения на количественный состав, структуру отдельных элементов, качественные характеристики и дислокацию систем противоракетной обороны СССР и США. Было запрещено создавать, испытывать и развертывать другие виды и типы ПРО: морского, воздушного, космического или мобильно-наземного базирования, создавать ПРО территории всей страны, а также размещать системы ПРО вне национальной территории двух держав.

Эти ограничения фактически заморозили более чем на десятилетие наращивание и модернизацию вооружений в данной сфере, хотя разработка ряда технических проектов в лабораториях и конструкторских центрах не запрещалась.

Согласно Договору об ограничении систем ПРО каждой из сторон разрешалось размещать системы ПРО или их компоненты только в двух районах радиусом 150 км. В каждом районе можно было иметь не более 100 пусковых установок противоракет и не более 100 противоракет на стартовых позициях.

Количественные и качественные ограничения были предусмотрены также для радиолокационных станций ПРО в каждом из двух указанных районов. Запрещалось: создавать, испытывать или развертывать многозарядные или быстро перезаряжаемые пусковые установки противоракет; придавать ракетам, пусковым установкам и РЛС, не являющимся компонентами ПРО, способности решать задачи противоракетной обороны или испытывать их в этих целях; развертывать РЛС предупреждения о нападении стратегических баллистических ракет, кроме как на позициях по периферии своей национальной территории с ориентацией вовне. Для рассмотрения вопросов, касающихся выполнения принятых обязательств и повышения жизнеспособности договора, была создана Постоянная консультативная комиссия (с местоположением в Женеве). По протоколу к Договору об ограничении систем ПРО, подписанному 3 июля 1974 г., стороны обязались ограничиться лишь одним из двух предусмотренных договором районов размещения систем ПРО: советское руководство выбрало район вокруг столицы, а руководство США – район в расположении шахтных пусковых установок МБР. При условии демонтирования или уничтожения систем ПРО в указанных районах стороны имели право развернуть системы ПРО или их компоненты в другом разрешенном по договору районе: СССР – в расположении шахтных пусковых установок МБР, а США – вокруг столицы[191].

В Договоре по ПРО 1972 г. предусматривалось, что система ПРО может быть только наземной и стационарной. При этом Договор допускал создание систем и компонентов ПРО «на иных физических принципах» («перспективные разработки»), но они также должны были быть наземными и стационарными, и параметры их развертывания – предмет дополнительных согласований. В любом случае они могли развертываться только в одном районе.

Строгие количественные и качественные ограничения на системы ПРО в 1972 и 1974 гг. сделали еще более безосновательными надежды на снижение собственных потерь в ядерной войне до приемлемого уровня и соответственно перечеркнули саму идею достижения сколько-нибудь реальной победы в ядерной войне. (Сразу же следует заметить, что это отнюдь не означало отказа ученых, конструкторов, военных с обеих сторон от попыток найти выход из сложившегося советско-американского «ядерного пата».) Поскольку невозможно снизить свой ущерб от ответного удара другой стороны, постольку фактически лишается смысла и первый упреждающий удар. И хотя названные стратегические соображения, связанные с ограничением систем ПРО, не получили тогда ни в США, ни в СССР безоговорочного единодушного признания, тем не менее они сыграли важную роль в ослаблении международной напряженности, ибо способствовали как определенному уменьшению взаимных страхов и подозрений двух держав, так и развеиванию опасных иллюзий относительно возможности выживания в термоядерной войне и эффективного применения ядерной угрозы в политике.

Тем самым фактически в договорно-правовом виде были оформлены общие советско-американские подходы к обеспечению военно-стратегического равновесия, хотя в официальных двусторонних документах и не говорилось о принципах стратегической стабильности[192].

В тот же период был сформулирован принцип равенства и одинаковой (равной) безопасности сторон при ведении дел в области ограничения и сокращения стратегических наступательных вооружений, о котором ни в коем случае нельзя забывать и в современных условиях.

Тогда СССР и США вышли на весьма высокий уровень своих стратегических ядерных арсеналов, значительно оторвавшись от КНР, Франции и Великобритании, имея, кроме того, весьма крупные арсеналы тактического и оперативно-тактического ядерного оружия; и если число носителей для СЯС обеих сторон стабилизировалось в первой половине 1970-х годов, то численность боезарядов на них быстрыми темпами нарастала за счет оснащения МБР и баллистических ракет подводных лодок (БРПЛ) РГЧ ИН. Интенсифицировались и разработки РГЧ ИН, способных маневрировать на конечном участке траектории в целях снижения вероятности их поражения средствами противоракетной обороны.

Параллельно с заключением соглашений по ограничению стратегических вооружений стороны продолжали интенсивно работать над совершенствованием средств доставки ядерного оружия и самих боеприпасов. Особые усилия прилагались (и прилагаются) для повышения их точности наведения до такого уровня, чтобы они могли уверенно поражать высокозащищенные цели, включая шахтные пусковые установки межконтинентальных баллистических ракет и соответствующие пункты управления, начиная с высшего государственного уровня.

Совершенствовались и средства противолодочной борьбы, направленные на эффективный поиск, обнаружение и уничтожение атомных подводных лодок другой стороны, входящих в морскую составляющую стратегических ядерных сил сторон (МСЯС). Ускоренными темпами развивались в 1970-е годы и неядерные средства поражения повышенной точности, которые можно было бы устанавливать на носителях большой дальности, отнесенных к категории стратегических; в сочетании со значительным увеличением точности наведения на цель это рассматривалось как потенциальная угроза для ряда компонентов стратегических ядерных сил сторон. Все это создавало научно-техническую основу для эрозии стратегической стабильности.

Одновременно обе стороны занимались разработкой технологий, различных способов, систем, повышающих боевую устойчивость СЯС в условиях применения против них ядерного оружия. Это касалось:

а) различных дополнительных вариантов базирования межконтинентальных баллистических ракет на подвижных стартах (ПГРК, БЖРК, воздушного запуска – БРВЗ и др.)[193];

б) снижения шумности атомных подводных лодок и увеличения глубины их погружения;

в) снижения заметности для самолетов стратегической авиации и крылатых ракет большой дальности;

г) повышения дальности баллистических ракет подводных лодок, что значительно увеличивало площадь акваторий для боевого патрулирования стратегическими подводными ракетоносцами.

В определенный момент в 1970-е годы ряд специалистов с обеих сторон пришли к выводу о невозможности осуществления сколько-нибудь эффективной противолодочной борьбы в отношении подводных стратегических ракетоносцев при произошедшем к этому времени скачкообразном возрастании дальности для БРПЛ, практически ставшей равной дальности МБР. Однако это не означало и не означает, что попытки добиться новых, «прорывных» результатов в развитии сил и средств противолодочной борьбы были оставлены (и в отработке соответствующих контрмер, препятствующих эффективной деятельности сил и средств ПЛО). В США, в частности, для решения соответствующих задач продолжают выделяться весьма значительные средства. Неконтролируемое и неограниченное развитие сил и средств противолодочной борьбы вместе с различными средствами ПРО также несет в себе угрозу стратегической стабильности.

Соответственно развивались и разного рода элементы теории ядерного сдерживания, которые строились не только на возможности обмена взаимно самоубийственными «ударами возмездия» по крупным городским агломерациям, но и на возможности удара по другим объектам, что позволяло бы завершить войну с применением ядерного оружия тем или иным вариантом «победы».

Серьезному испытанию стратегическая стабильность подверглась в первой половине 1980-х годов, когда ухудшились советско-американские отношения в целом (ввод советских войск в Афганистан, объявление президентом СШАСоветского Союза «империей зла» и т. п.), возникла ситуация новой ракетно-ядерной конфронтации в Европе (баллистические ракеты средней дальности (БРСД) «Пионер» (по натовской классификации СС-20) с советской стороны и БСРД «Першинг-П», крылатые ракеты (КР) наземного базирования – с американской стороны)[194] и угроза отказа США от Договора по ПРО (в связи с выдвижением программы СОИ)[195].

В этот период США активизировали военную деятельность вблизи территории Советского Союза.

Кроме того, снова возросла опасность перенесения гонки вооружений в космос за счет создания противоспутникового оружия на новой технологической основе, к чему были готовы обе стороны. Причем эта угроза могла стать реальностью значительно раньше, чем создание какого-либо варианта широкомасштабной противоракетной обороны, как следствие реализации результатов НИОКР по программе СОИ. Практически любое средство противоракетной обороны автоматически является и противоспутниковым средством, включая даже наземные ракеты-перехватчики как с ядерными, так и с неядерными головными частями. И поражение спутника, движущегося по предсказуемой, заранее известной орбите, является значительно менее сложной задачей, чем поражение ракеты, а тем более боевых блоков, которые к тому же обладают высокой степенью защищенности хотя бы для того, чтобы не подвергнуться разрушению при входе в плотные слои атмосферы.

Параллельно с развертыванием разнообразных НИОКР по противоракетной обороне в США в 1980-е годы интенсифицировались работы по созданию различных противоспутниковых систем; аналогичные работы велись и в Советском Союзе. Это было менее заметно для широкой общественности, но многие специалисты в обеих странах отчетливо понимали, что соперничество в области противоспутниковых вооружений крайне опасно, противоспутниковое оружие могло бы создать угрозу в том числе так называемым национальным техническим средствам контроля (разведспутникам), ставшим неотъемлемой частью обеспечения соглашений между СССР и США в области стратегических вооружений. Противоспутниковое оружие угрожало бы и средствам первого эшелона систем предупреждения о ракетном нападении (спутникам со средствами обнаружения факта старта баллистических ракет), а также ряду других элементов спутниковой «космической инфраструктуры» обеих сторон.

В целом уровень взаимного недоверия между СССР и США в тот период заметно возрос. Он стал во многом напоминать ситуацию 1950-х годов.

Парирование угроз национальной безопасности осуществлялось с советской стороны масштабными усилиями как военно-технического, так и политико-дипломатического порядка. Немаловажную роль сыграло и концептуальное (доктринальное) оформление политико-военного курса Советского Союза в виде формулы «асимметричного ответа» на СОИ, о чем подробнее будет идти речь далее. Что касается предотвращения гонки вооружений в космосе, то здесь прежде всего следует отметить объявление Генеральным секретарем ЦК КПСС Ю.В. Андроповым на встрече с группой видных сенаторов США в Москве одностороннего советского моратория на вывод в космос (испытания) противоспутникового оружия[196].

Было объявлено, что этот мораторий будет действовать до тех пор, пока другая сторона будет воздерживаться от такого же рода действий[197]. На взаимной основе данный мораторий действовал вплоть до недавнего времени. Он явил собой образец параллельных мер по ограничению гонки вооружений, которые не оформлены в договорно-правовом порядке, в виде каких-либо двусторонних соглашений. Такого рода меры на двусторонней или многосторонней основе вполне могут применяться и в современных условиях.

В 1985 г. США произвели одно испытание противоспутникового оружия (ПСО) по реальной мишени в космосе, сбив спутник на низкой орбите экспериментальной ракетой СРЭМ-Альтаир (воздушного базирования); однако конгресс США тут же заблокировал дальнейшие испытания, обрезав соответствующие ассигнования. Многие члены обеих палат законодательного органа США и видные эксперты хорошо помнили о моратории на испытания ПСО, объявленном Андроповым, и считали крайне вредным и опасным развертывание советско-американского соперничества и в этой сфере. С тех пор по молчаливому согласию обеих сторон действовал взаимный мораторий на такого рода испытания – вплоть до февраля 2008 г., когда ракетными средствами морского базирования по решению высшего руководства США был сбит собственный разведывательный спутник, выработавший свой ресурс. (Несколько ранее свою способность сбивать спутники на околоземной орбите продемонстрировала и КНР.) Следует отметить, что эти акты уничтожения спутников не являются результатом использования специальных противоспутниковых средств.

С военно-технической точки зрения в такой демонстрации средств поражения спутников практически ничего нового нет. Поражение этого американского спутника было осуществлено прежде всего для политической демонстрации американских возможностей в данной сфере, для подтверждения американского курса на сохранение полной «свободы рук» в космосе применительно к вопросу об использовании силы, о развитии в том числе противоспутникового оружия. Китайское же испытание можно рассматривать как демонстрацию Соединенным Штатам уязвимости их космической инфраструктуры.

Американская политика в отношении деятельности в космосе в XXI в., которая начала формулироваться в 2001–2002 гг., выглядит по крайней мере двойственной.

С одной стороны, провозглашается особая значимость всех космических систем для гражданских и военных задач, отмечается их значительная уязвимость для противоспутниковой деятельности оппонентов (и прямо указывается на растущие возможности КНР по противоспутниковому оружию), а с другой – делаются весьма явственные намеки на то, что сами США не будут отказывать себе в том, чтобы развивать такие средства поражения и военными средствами обеспечивать защиту собственных космических аппаратов. Комментируя последний тезис, можно отметить, что создать достаточно эффективные средства активной защиты космических аппаратов объектового характера еще сложнее, чем какую-либо ограниченную объектовую противоракетную оборону. Так что можно предположить, что речь в американской политике и военной стратегии может пойти об иных средствах и способах, не исключающих возможности нанесения упреждающих ударов по силам и средствам других стран, которые могут рассматриваться как угроза деятельности США в космосе (с учетом принципа упреждающих действий в случае угрозы важнейшим интересам национальной безопасности Соединенных Штатов, заложенного в «Стратегии национальной безопасности США» 2002 г.).

Как уже отмечалось выше, более чем за год до американской акции по поражению спутника ракетой морского базирования, 11 января 2007 г. КНР, по сообщениям западных СМИ, произвела одиночное испытание противоспутникового оружия наземного базирования (скорее способности наземной ракеты сбивать спутники), продемонстрировав США, что, как гласит английская поговорка, «нельзя швыряться камнями, живя в стеклянном доме». Это была демонстрация простейшего противоспутникового оружия.

Уже на протяжении нескольких десятилетий имеется широкий набор потенциальных противоспутниковых средств.

Технологии для их создания разработаны еще в конце 1950-х годов (а по ряду параметров даже ранее). Противоспутниковые системы могут быть наземного, морского, воздушного и космического базирования, они предполагают использование как кинетических средств поражения, так и оружия направленной передачи энергии (лазеры, ускорители частиц), различных средств радиоэлектронной борьбы (для нарушения функционирования спутников нет необходимости их физически уничтожать – достаточно их «ослепить», нарушить их связь с Землей, для чего и могут применяться прежде всего разнообразные средства радиоэлектронной борьбы (РЭБ), в том числе радиоэлектронного подавления (РЭП) и т. п.).

В начале 1980-х годов в СССР и США наиболее продвинутыми были НИОКР по созданию систем с использованием тяжелых истребителей МиГ-31 (перехватчик) и F-15 (многоцелевой самолет) соответственно с двухступенчатыми ракетами – «убийцами спутников»; эти ракеты предполагалось пускать с самолетов в верхних слоях атмосферы, поражая спутники на низких орбитах. (В 2000-е годы в США вновь вернулись к идее использовать все тот же F-15 (последних модификаций) как самолет-носитель, несущий ракету, обладающую как противоспутниковыми, так и ограниченными противоракетными возможностями.)

К противоспутниковому оружию относились и различные варианты «космических мин», которые заранее могли бы размещаться на соответствующих орбитах.

Упомянутое китайское испытание 2007 г. стало первой в своем роде проверкой сравнительно несложных противоспутниковых технологий за прошедшие 20 лет[198]. Помимо еще четырех ведущих ракетно-ядерных держав (США, Российской Федерации, Великобритании, Франции) обладателем подобных средств в ближайшее время может стать по крайней мере Индия.

* * *

Сердцевиной современного военно-стратегического баланса служит его наиболее опасный и разрушительный компонент – ядерные силы и средства, прежде всего стратегического назначения. При этом существует тесная связь как между рассматриваемыми по отдельности наступательными средствами сторон, так и между средствами наступления и обороны – и у противостоящих друг другу сторон, и внутри вооруженных сил каждой из них. В то же время существенное влияние на степень устойчивости баланса, особенно в ситуации «ядерного пата», оказывают силы общего назначения и обычные вооружения.

Само понятие стабильности позволяет судить, насколько легко вывести рассматриваемый объект (в данном случае «суперсистему» стратегического ядерного взаимодействия) из существующего состояния[199]. Это понятие отражает прежде всего степень вероятности возникновения ядерной войны при данном соотношении и структуре военных (в первую очередь стратегических) потенциалов сторон. Главным аспектом стабильности является наличие некоего потенциального барьера, преодоление которого в результате внешних возмущений означало бы переход военно-стратегической «суперсистемы» в новое качественное состояние – от взаимодействий, характерных для мирного времени, к взаимодействию, определяемому принципиально отличной военной логикой, логикой, ведущей к ядерной, стратегической войне.

Этот потенциальный барьер формирует группа политико-военных факторов, главным из которых можно считать соотношение:

а) политических и военных целей войны с применением ядерного оружия в различных масштабах и в разных вариантах;

б) возможностей использования силы для разрешения кризисных ситуаций, существующих на данный момент материально-технических средств ведения такой войны;

в) соответствующих последствий их применения.

Устойчивость равновесия определяется и параметрами, от которых зависит, насколько легко одной из сторон нарушить сложившийся баланс и добиться превосходства и насколько трудно другой стороне нейтрализовать контрмерами эти шаги и восстановить равновесие.

Понятия равновесие и стабильность, прежде отражавшие по сути одно и то же состояние стратегического соотношения сил сторон, еще в первой половине 1970-х годов (когда начался массовый переход от моноблочных ракет к носителям с разделяющимися головными частями с индивидуальным наведением на цель – РГЧ ИН; в этом процессе СССР отставал от США на несколько лет) стали все заметнее расходиться в своем значении[200].Термин равновесие скорее отражает количественные параметры существующей ядерной «суперсистемы», тогда как понятие стабильность характеризует ее качественное содержание. Ведь равновесие может быть устойчивым, а может быть и неустойчивым. Возникающее различие не сводится к семантической нетождественности двух рассматриваемых понятий, а имеет глубокий практический смысл, поскольку позволяет выделить главные проблемы, определяющие возрастание или снижение риска ядерных конфликтов[201], вплоть до возникновения ядерной войны.

Задача поддержания военно-стратегического равновесия с учетом существующего потенциала ракетно-ядерных вооружений не предполагает обязательного поддержания точного симметричного равенства сил сторон по числу носителей боевых блоков и бомб (их совокупному «мегатоннажу»), по забрасываемому (выводимому) весу[202]. Огромная разрушительная сила ядерного оружия до определенных пределов нивелирует различия в размерах арсеналов сторон, в технических характеристиках отдельных компонентов их стратегических сил.

Надо постоянно иметь в виду, что ядерный взрыв отличается не только чрезвычайно высокой концентрацией выделяющейся энергии, крайне малым (доли микросекунды) временем ее выделения, но и многообразием поражающих факторов; большая часть энергии выделяется в виде кинетической энергии продуктов ядерной реакции, нейтронного и гамма-излучения.

Среди поражающих факторов ядерного оружия (ПФЯО), помимо ударной волны и светового излучения, следует назвать проникающую радиацию, радиоактивное заражение, электромагнитный импульс (ЭМИ). Различаются шесть видов ядерных взрывов: воздушный, высотный (выше границы тропосферы Земли – выше 10 км), надводный, наземный, подводный и подземный. Последний производится с выбросом или без выброса грунта (камуфлетный). Основные поражающие факторы подземного ядерного взрыва – мощные сейсмические волны в грунте; подземный ядерный взрыв с выбросом грунта сопровождается к тому же образованием воздушной ударной волны и сильным радиоактивным загрязнением местности. Характерной особенностью этих взрывов является образование воронки выброса, размеры которой зависят от мощности, глубины взрыва и типа грунта. Подземные взрывы предназначены для особо точного поражения заглубленных сооружений повышенной прочности.

Высотный ядерный взрыв в современных условиях представляет интерес как источник ЭМИ (и суперЭМИ), выводящих из строя прежде всего чувствительную электронику военных и гражданских систем[203]. Наземный ядерный взрыв осуществляется на поверхности земли или на такой высоте, при которой светящаяся область взрыва касается поверхности земли; такого рода взрывы применяются также для поражения подземных и прочных наземных целей[204].

Образовавшееся военно-стратегическое равновесие обладает тем, что видный отечественный специалист по проблемам стратегической стабильности (и ракетным системам) А.А. Васильев назвал в свое время динамическим диапазоном. (Генерал-майор В.З. Дворкин применительно к данному феномену употребляет понятие запас устойчивости.) Наличие такого диапазона, понимание его масштабов создают весьма важные условия для маневра на переговорах по ограничению и сокращению ядерных вооружений, для выработки умелых и гибких подходов к формулам договоренностей.

Этот динамический диапазон (запас устойчивости) до определенных пределов поддается количественно-качественной оценке; он может уменьшаться по мере сокращения ядерных арсеналов сторон. Но при совершенствовании структуры и состава стратегических сил и принятии ряда других мер динамический диапазон можно сохранять в достаточно значительных масштабах. В современных условиях расчет этого динамического диапазона представляется особенно важной и актуальной задачей для нашей страны при выработке подходов к строительству стратегических ядерных сил (СЯС) и к переговорам по ограничению и сокращению таких вооружений.

В наиболее обобщенном выражении в основе стратегической стабильности лежит неспособность каждой из сторон нанести такой упреждающий удар (или удар в назначаемое время), который вывел бы из строя если не все, то подавляющую часть ядерных сил и средств другой стороны, которые могут быть использованы в ответном ударе возмездия. Многие специалисты справедливо отмечают весьма значительную техническую и оперативную неопределенность, связанную с возможностью нанесения массированного синхронизированного удара (ракетного «залпа» по нескольким сотням с лишним целей одновременно), способного поразить все шахтные пусковые установки (ШПУ) МБР. Натурный эксперимент такого масштаба невозможен, а имитации на ЭВМ неспособны снизить степень неопределенности до достаточно убеждающего уровня. К тому же при ядерном ударе баллистические ракеты будут запускаться не по обычным испытательным траекториям, которые не включают в качестве конечной точки территории другой стороны, а по боевым, существенно отличающимся от испытательных, что, по мнению многих специалистов, также увеличивает неопределенность в смысле точности боевого применения и МБР, и БРПЛ, и других ракетных средств[205].

Существует также проблема, связанная с поражением одной и той же цели несколькими боевыми блоками (для обеспечения надежности ее поражения), – с так называемым эффектом братоубийства боезарядов, вызванным влиянием мощного наземного взрыва предыдущей боеголовки на последующую в результате поднятых в атмосферу частиц грунта. Иными словами, после того как взорвутся первые боезаряды, поднятые взрывом частицы грунта неизбежно создадут препятствия для точного попадания в цель остальных боеголовок. Однако сколько-нибудь надежная оценка «братоубийственного эффекта» представляет собой исключительно сложную задачу[206].

По мнению многих специалистов, такая оценка практически невозможна в силу наличия московского Договора о запрещении ядерных испытаний в трех средах (включая проведение наземных ядерных взрывов), участниками которого являются СССР, США и Великобритания[207]. Так что данный Договор, не имея прямого отношения к ограничениям на число носителей и боевых блоков (боезарядов), вносил и, безусловно, вносит свой вклад в обеспечение стратегической стабильности. Весьма высокой степенью неопределенности характеризуется также оперативная и техническая надежность синхронизированного единовременного залпа тысяч (или даже сотен) ракет. Таким образом, это тот случай, когда повышенная степень неопределенности для обеих сторон способствует повышению устойчивости военно-стратегического равновесия, а не наоборот. И опять-таки одним из средств, обеспечивающих такую стабилизирующую неопределенность, является соответствующий ограничивающий договор.

Но если даже гипотетически представить самый «высокоточный эффективный удар» с применением ядерных боезарядов, выводящий из строя МБР, то он будет иметь огромные побочные последствия для жизни многих миллионов людей, о чем убедительно свидетельствовал целый ряд исследований. По некоторым американским расчетам (1980-х годов), в случае удара лишь по одним только американским МБР, дислоцированным в малонаселенных районах США, потери среди мирного населения (в первую очередь в результате выпадения радиоактивных осадков) могут составить от 5 до 18 млн человек[208]. При нанесении ударов по более широкому классу военных целей (числом до 1200) с использованием 3000 боеголовок потери среди населения США, по оценкам американских ученых У. Догерти, Б. Леви, Ф. фон Хиппеля, составят от 13 до 34 млн человек – в зависимости от направления движения масс воздуха в момент взрывов и некоторых других факторов[209].

С уменьшением мощности боезарядов и сокращением числа целей для поражения ядерными боеприпасами, а также с повышением точности наведения боевых блоков на цели такого рода «побочный эффект» может быть значительно меньшим, однако все равно речь будет идти о гибели миллионов людей.

Стабильной ситуация считается тогда, когда страна-агрессор не может прикрыться от ответного удара возмездия (наносящего «неприемлемый» или «сопоставимый» ущерб) стороны, подвергшейся нападению, своими средствами противоракетной обороны. Количество боезарядов, которое требуется для нанесения «неприемлемого» (непоправимого) ущерба самому крупному государству, по оценкам сегодняшних экспертов, значительно меньше, чем считалось раньше. Такие выводы делаются на основе более глубокого осознания всего комплекса последствий ядерных взрывов, в том числе вторичных и даже третичных, особенно при ядерных взрывах в крупных городских агломерациях, способных вызвать явление «огненного шторма»[210]. Огромную роль играют и медикобиологические последствия ядерных взрывов[211].

В настоящее время большинство отечественных и зарубежных специалистов сходятся в том, что величина неприемлемого ущерба не может быть зафиксирована: для каждого государства уровень такого ущерба определяется ее политическими, социальными, историческими, экономическими факторами. Более того, масштабы «неприемлемого» ущерба могут быть разными в восприятии высших руководителей одной и той же страны. Успешное нападение и победа невозможны, если нападающий не в состоянии предотвратить ядерное возмездие или как минимум снизить его мощь до «приемлемого» уровня. В этом и выражается в наиболее агрегированном виде суть стратегического ядерного сдерживания. (В свою очередь, «приемлемый уровень» – величина весьма и весьма условная; она может значительно варьироваться у различных государственных деятелей в рамках одной страны, не говоря уже о странах с различной историей, национальными менталитетами, политическими культурами, религиями и проч.)

Соответственно в условиях «ядерного века» эффективность наступления измеряется прежде всего его способностью поразить ядерные средства другой стороны и систему их управления как в абсолютных, так и в относительных масштабах. А сила обороны, в свою очередь, проявляется в способности стратегических средств выжить даже в случае внезапного нападения и нанести уничтожающий ответный удар. Именно это и является главным фактором защиты в соотношении ядерных сил сторон: оборона выражается в наличии убедительного потенциала сдерживания вероятного агрессора от нападения, а не в традиционной форме буквального отражения такого нападения. При этом надо постоянно иметь в виду, что под воздействием сложной совокупности политико-психологических факторов с появлением мотивов и форм поведения далеко не рационального характера даже частично эффективная противоракетная система может породить у государства, обладающего ею, опаснейшую иллюзию возможности отбить менее мощный ответный удар другой стороны, после того как он будет ослаблен и дезорганизован внезапным ядерным нападением[212] на ее стратегические силы, а также и систему их управления и связи.

При более глубоком рассмотрении факторов и условий обеспечения стратегической стабильности можно отметить следующее: стабильной следует признать такую ситуацию, при которой каждая из сторон, если ее силы подверглись упреждающему (первому) удару, сохраняет способность в первом ответном ударе восстановить нарушенное равновесие за счет поражения соответствующих сил агрессора. Обеспечение последнего критерия является наиболее сложной задачей – и в научно-техническом, и в оперативно-стратегическом, и в управленческом плане.

Стабильность подразумевает обоюдную уверенность обеих держав в надежности их потенциалов ядерного сдерживания.

Безусловно, среди важнейших условий стратегической стабильности – обеспечение таких политических (и политиковоенных) условий, при которых у каждой из сторон отсутствуют стимулы для применения ядерного оружия первой. (В современных международно-политических условиях такие стимулы вроде бы практически не имеют места; однако они могут эвентуально появиться в условиях развития той или иной стадии кризиса, перерастающего в ядерный конфликт; следовательно, эта устойчивость должна сохраняться в течение сравнительно длительного времени, несмотря на воздействие таких возмущающих факторов.)

При профессиональных расчетах формул стратегической стабильности определяются сравнительные боевые возможности сторон, причем наиболее важную роль играют их оценки в динамике, при реализации различных сценариев обмена ядерными ударами. Соответственно учитываются не только количественные, но и качественные показатели систем вооружений, комплексов, отдельных компонентов стратегических ядерных сил сторон, что требует весьма сложных математических моделей, программного обеспечения, наличия соответствующих аппаратных возможностей и др.

Естественно, значительная часть таких качественных характеристик остается секретом у каждой из сторон; однако многие из этих характеристик стали фигурировать в договорных советско-американских документах[213]. При этом «на поверхности» в наиболее обозреваемой части соглашений всегда остается численность ядерных боезарядов и их средств доставки, т. е. те показатели, которыми, как правило, оперируют в публичной политике. Но и при равном количестве ядерных боезарядов и средств доставки у обеих сторон можно иметь неустойчивую ситуацию, низкий уровень стратегической стабильности.

Среди угроз стратегической стабильности следует отметить опасность вывода из строя наземных и космических компонентов системы предупреждения о ракетном нападении (СПРН), системы контроля космического пространства (предназначенной для выявления «опасных спутников» и выдачи целеуказаний для системы противокосмической обороны)[214], космических средств (спутников) связи, навигации, разведки и целеуказания и т. п.[215] На этот аспект стратегической стабильности сегодня вновь необходимо обратить самое пристальное внимание, кроме того, огромную роль играют системы боевого управления стратегическими ядерными силами, которые обеспечивают доведение команд на пуски и контроль за состоянием своих СЯС, за степенью их боеготовности, надежности.

В современных условиях контуры систем управления комплексов предупреждения о ракетном нападении и систем боевого управления применительно к стратегическим ядерным силам и в Российской Федерации, и в США разделены; они «замыкаются» лишь на уровне высшего военного органа и высшего государственного руководства.

Главком РВСН Вооруженных сил СССР Н.И. Крылов в 1960-е годы, когда создавались войска ракетно-космической обороны, настаивал на том, чтобы соединения, призванные решать задачу предупреждения о ракетном нападении, вошли в состав РВСН, а не в состав войск ПВО страны. Обосновывал он это крайне малым лимитом времени на принятие решений об ответно-встречном ударе[216].

Подобные предложения командования РВСН обоснованно не встретили поддержки со стороны государственного руководства СССР. Наличие такого предельно замкнутого контура весьма опасно с точки зрения возникновения «войны по ошибке». И фактически принятие предложения Крылова означало бы исключение высшего государственного руководства страны из контура системы принятия решений на применение стратегического ядерного оружия.

В свое время в печати появлялись сведения и об идеях такого рода в США. Но в обеих странах было признано опасным оставлять вопрос о принятии решения о нанесении ядерных ударов по сигналам СПРН в руках самих исполнителей такого удара, т. е. в руках командования стратегическими ядерными силами, даже в ущерб возможности нанесения ответно-встречного удара, угроза которого может играть немаловажную сдерживающую роль.

В данной работе вопросы деятельности СПРН, систем контроля космического пространства (СККП)[217] и других отмеченных выше компонентов рассматриваются в самом общем виде; на деле по ряду параметров они играют не менее важную роль, чем собственно средства поражения. Соответствующие государственные руководители и военачальники должны во всей полноте осознавать значение этих средств, хотя они имеют и менее «рапортоемкий характер», нежели собственно ударные средства.

Устойчивость военно-стратегического равновесия обеспечивается как односторонними мерами военно-технического и оперативно-стратегического порядка, так и на взаимной договорной основе (или на основе договоренностей, не оформленных в виде договоров), с использованием разнообразных процедур верификации (проверки) соблюдения договоров[218]. Крайне важно при этом, чтобы разрешение ситуации носило равноправный и взаимовыгодный характер.

В наиболее обобщающем виде стратегическую стабильность целесообразно определять как состояние, которое обеспечивается запасами устойчивости, позволяющими компенсировать влияние внешних и внутренних возмущающих факторов; к подобным факторам можно отнести научно-технические прорывы контрпартнера, снижающие вклад отдельных систем вооружения, собственные провалы в реализации каких-либо систем, входящих в состав основных компонентов стратегических ядерных сил, и т. п.[219]

Еще на рубеже 1970—1980-х годов в США возник вопрос об оснащении неядерными боезарядами не только крылатых ракет большой дальности, но и межконтинентальных баллистических ракет, а также (чуть позже) баллистических ракет подводных лодок. Так что этот вопрос, рассматриваемый в текущем десятилетии, в США имеет давнюю (и во многом поучительную) предысторию. К концу 1970-х годов обе стороны добились весьма серьезных результатов по повышению точности МБР и по повышению неуязвимости боезарядов наступательных средств по отношению к средствам их перехвата. Рост точности снова поставил вопрос об уязвимости ряда компонентов СЯС, системы боевого управления каждой из сторон.

Огромные средства вкладывались в развитие сил и средств противолодочной борьбы, но развитие подводных стратегических ракетоносцев все время уходило вперед (еще в 1970-е годы произошел скачкообразный рост дальности для БРПЛ, многократно расширивший акватории для боевого патрулирования атомных подводных ракетоносцев; росли и глубины погружения атомных подводных лодок). Вместе с тем важным ограничением оставалась глубина, с которой подлодки были способны осуществить эффективно (и безопасно) пуск баллистических ракет.

* * *

Для того чтобы иметь «запас прочности» в обеспечении надежного ответного удара, России необходимо развивать широкий спектр сил и средств, которые можно с высокой степенью надежности использовать в разных вариантах такого удара, и регулярно (крайне дозированно, с тщательным просчетом ожидаемого и требуемого политико-военного эффекта) демонстрировать способность нанести такой удар. Именно на этом прежде всего базируется эффект сдерживания, конкретная политика по развитию систем вооружения. На этом сфокусирована теория ядерного сдерживания[220]. Необходимы глубоко продуманные комплексные и многоходовые «стратегические жесты». Это должен быть не «чистый пиар», а тщательно выверенные действия, опирающиеся на реальные научно-технические и оперативно-стратегические возможности и достижения нашей страны, иначе можно лишь нанести ущерб «оборонному имиджу» России; и не отдельные демонстрационные пуски ракет, а целый комплекс реальных и виртуальных мероприятий, демонстрирующих нашу способность прорвать ПРО другой стороны и сохранить в боеготовом состоянии значительную часть ядерного арсенала (и средства доставки, разумеется) после упреждающего ядерного или комбинированного удара противника.

К таким мерам относится и рост боевой устойчивости группировки наших стратегических ядерных сил при воздействии «контрсиловых» средств противника – как ядерных, так и неядерных. Эти «стратегические жесты» должны учитывать элитарную и массовую политическую психологию в стране-оппоненте (при этом следует хорошо знать механизмы принятия решений в такой стране по политико-военным проблемам, особенно в условиях кризисной ситуации) применительно к конкретным политическим деятелям, находящимся в данный момент у власти. Так что еще раз отмечу, что задача обеспечения стратегической стабильности – это во многом политологическая тема и тема для тех, кто занимается политической психологией. Она требует наличия как глубоких фундаментальных, так и прикладных знаний.

Каждая из сторон должна осознавать, что ответные действия того, кто подвергся агрессии, исключают возможность рационального использования упреждающего (первого) удара.