Помоги проекту - поделись книгой:
Как показывает исторический опыт многих конкретно-исторических ситуаций, государственные руководители и военное командование в значительной мере составляют свои представления о противнике не столько на основе сообщений разведки, сколько на базе собственных впечатлений о самих странах, их народах, армиях, о государственных руководителях других стран и проч., почерпнутых как из личных контактов, так и из средств массовой информации. (Гораздо реже используются исторические, социологические или политические труды, даже популярные.) А зачастую представление о противнике формируется на основе сложных, мало понятных кому-либо умозрительных заключений, ассоциаций и т. п. Нередко все оценки разведок и дипломатического ведомства перевешиваются личными взглядами государственного руководителя о государственном руководителе другой страны.
Одним из ярких примеров этого может служить отношение И.В. Сталина, с одной стороны, к собственным разведслужбам, а с другой – к его главному «оппоненту» Гитлеру. Как горько заключает в своих воспоминаниях генерал-лейтенант М.А. Милыптейн, один из руководителей советской военной разведки в годы Великой Отечественной войны, «Сталин с упорством маньяка не доверял данным военной разведки[135]. Он решительно отвергал их, считая все сведения о подготовке Гитлером нападения на Советский Союз обычной западной, главным образом английской, дезинформацией, а то и просто провокацией. Сталин не верил не только разведчикам, но и нашим послам, которые из разных стран слали тревожные депеши… Парадоксально, но факт: вплоть до первых минут кровавой бойни Сталин доверял лишь одному человеку – Гитлеру»[136].
Сталин стал в значительной мере жертвой целенаправленной дезинформации Гитлера (осуществляя одновременно дезинформационное воздействие на Гитлера)[137]. Сталину, в частности, подбрасывалась дезинформация о наличии в руководстве нацистской Германии раскола относительно планов войны в отношении СССР – о подготовке крупномасштабных действий вермахта против британской метрополии и на Ближнем Востоке, и т. п.[138] Такая дезинформация проникала в том числе и через довольно надежную советскую агентуру, через различные резидентуры и военной, и политической разведки.
История знает примеры, когда важнейшие решения в сфере национальной безопасности принимались почти без привлечения разведывательной информации. В ряде источников, в частности, отмечается, что президент США Ричард Никсон, готовя в 1971–1972 гг. свой по-настоящему исторический поворот в американо-китайских отношениях, практически отказался от использования разведоценок, которые не давали ему главного – рекомендаций, как вести себя при прямом взаимодействии с Председателем КНР Мао Цзэдуном. Необходимые для себя сведения, оценки, ощущения Никсон получил от нескольких журналистов и писателей, на протяжении многих лет имевших доступ к Мао Цзэдуну.
Сильнейшее воздействие на формирование представлений о том или ином событии, мнений об остроте обстановки и т. п. оказывает телевидение – сравнительно молодой феномен в плане информационного обеспечения принятия стратегических решений.
Видеосюжеты часто обладают такой силой воздействия на сознание и подсознание любого человека, в том числе и высших руководителей, что играют более важную роль в принятии решений, нежели доклады разведслужб и других органов стратегического управления (представленные в виде текстов, таблиц, схем, карт и т. п., которые подчас, особенно при их обилии, с трудом воспринимаются высшими руководителями, а иногда и вызывают у них раздражение). Отсюда эффективность таких технических приемов, как подготовка доклада высшему руководству в виде видеосюжета. Но подготовка видеосюжета требует времени, а также определенного операторского мастерства, что не всегда могут обеспечить аналитики разведслужб.
В обыденном понимании разведка – это прежде всего герои-разведчики, прославившиеся своим внедрением в «логово врага» и получением тех или иных секретов. В соответствующих подразделениях госаппарата они часто именуются разведчиками-оперативниками.
При всей значимости работы «в поле» не менее важной, хотя почти неприметной для непосвященных, является работа по кропотливому отбору получаемых из разных источников данных, по проверке и перепроверке их достоверности и, наконец, по их анализу. А в конечном счете эта работа, если она действительно осуществляется на том уровне, какой требуется для принятия стратегических решений, сводится к формулированию выводов о перспективе развития тех или иных событий, о возможном поведении конкретных государственных руководителей, командующих, правительств, военных ведомств, генштабов, т. е. к разработке прогнозов (многие специалисты предпочитают говорить о «прогнозных оценках» как о менее жестких, менее обязывающих категориях материалов, предоставляемых «наверх»).
Этой работой ведают те, кого называют разведчиками-аналитиками. Им очень редко достается та слава, которая выпадает надолю разведчиков-оперативников (причем, как часто подчеркивают разведчики-профессионалы, слава достается, как правило, раскрытым разведчикам, а не тем, кто смог выполнить свою задачу и остаться нераскрытым). С точки зрения эффективности стратегического управления спор о том, кто важнее – разведчик-оперативник или разведчик-аналитик, в принципе не имеет смысла.
Е.М. Примаков, став во главе Службы внешней разведки России, на одном из совещаний в СВР сказал: «Извечный вопрос, кто важнее, разведчик-аналитик или разведчик-оперативник, должен быть раз и навсегда отброшен. Сегодня, как никогда, ясно, что без аналитического подхода невозможно успешно провести мало-мальски ценную разведывательную операцию. Без аналитического осмысления полученной первичной информации нельзя продолжать целенаправленную работу с источником. Без аналитического подхода невозможны многоходовые комбинации. Однако в то же время без использования специфических приемов и методов разведывательного проникновения в объекты нашей заинтересованности не может быть получена объективная ценная информация, составляющая фундамент любого настоящего анализа и прогноза»[139].
Работа аналитиков разведслужб почти аналогична по методам, приемам тому, что делают политологи, социопсихологи, экономисты. Она, разумеется, должна опираться на достижения соответствующих областей общественных наук – с пониманием того, что общественные науки не являются точными науками.
Но демонстрация использования таких методов при подготовке аналитических докладов, прогнозных оценок – дело далеко не всегда благодарное, особенно если потребитель результатов работы разведки не является достаточно подготовленным в области общественных наук человеком. Роджер Хилсмен, известный американский политолог и теоретик разведки, еще в 1950-е годы обратил внимание на то, что работникам разведслужб, представляющих свои выводы, результаты анализа, приходится сталкиваться с «антиинтеллектуализмом» государственных деятелей (поскольку последние «сильно верят в силу практического опыта»). Многие деятели такого рода, писал Хилсмен, «высокомерно относятся» к носителям аналитических разработок разведок, сделанным на базе социальных наук, считая, что они хороши в теории, но представляют ограниченную ценность на практике[140].
Это замечание, сделанное полвека назад, во многих случаях сохраняет свою актуальность и в современных условиях в самых разных странах.
Создание сильной аналитической службы в разведке – задача, наделе решаемая с большим трудом – с учетом специфики культуры, доминирующей во многих разведслужбах, где ценятся прежде всего разведчики-оперативники.
Эта задача не была, в частности, в должной мере решена в СССР накануне Великой Отечественной войны. Не была она решена и в США (что вскрыло в том числе детальное расследование конгресса США в связи с внезапным нападением японцев 7 декабря 1941 г. на базу американских ВМС на Тихом океане Пёрл-Харбор).
Заслуживают внимания суждения о реальных проблемах, возникающих в формировании аналитического подразделения, которые приводит Н.С. Леонов (возглавивший в 1991 г. созданную незадолго до этого аналитическую службу всего КГБ СССР). «Знакомство с информационным хозяйством Комитета Госбезопасности вскрыло давно знакомую картину: заскорузлое местничество, слабый профессионализм и желание каждого крупного оперативного начальника “раздувать ноздри”, то есть создавать видимость, что именно он-то и держит “Бога за бороду”. Каждое главное управление или просто управление имело свой собственный информационный отдел, в который сливались несостоявшиеся или отработанные кадры… Ни один руководитель самостоятельного управления не готов был передать полученную информацию в “чужое” аналитическое управление и лишиться возможности вклада пусть ущербной и корявой, но своей информации»[141].
Эти резкие и горькие суждения применимы не только к той сложной ситуации, в которой оказались советские органы госбезопасности (включая политическую разведку) накануне распада СССР.
Выделение оценки намерений и оценки возможностей (и «вероятного противника», и союзников, и «попутчиков») как двух главных компонентов разведывательных оценок – альфа и омега работы при подготовке высшего руководства страны и высшего командования к принятию политико-военных решений.
Оценка возможностей – это выявление боевого состава вооруженных сил, находящейся на вооружении и в стадиях разработки военной техники, резервов, мобилизационного потенциала по финансовым, промышленным, сельскохозяйственным и людским ресурсам; оценка системы управления на всех уровнях, качества боевой и оперативной подготовки и др. «Высокий пилотаж» в оценке возможностей противника состоит в том, чтобы осуществлять ее не вообще, как бы в вакууме, а с учетом противодействия. Учет потенциального противодействия создает совершенно иную картину возможностей другой стороны[142]. Если речь идет о возможностях потенциального противника в отношении какой-либо третьей стороны, то решение этой задачи вполне под силу самому разведоргану, располагающему и теми и другими данными. Если же речь идет об оценке возможностей с учетом противодействия с той стороны, к которой принадлежит разведорган, то это уже значительно усложняет проблему, по крайней мере с организационной точки зрения, требуя вовлечения в такие оценки других органов системы стратегического управления. Разведка по природе своей деятельности не может располагать тем же знанием собственных военных возможностей, что и, например, орган военно-стратегического планирования.
В этом плане весьма интересен опыт деятельности особого органа, созданного в 1971 г. в Министерстве обороны США, – Управления комплексных оценок, которое изначально было организационно поставлено и вне разведки, и вне органа оперативно-стратегического планирования – Комитета начальников штабов США (в чем-то эквивалентного Елавному оперативному управлению (ГОУ) Генштаба Вооруженных сил СССР (РФ)). Управление комплексных оценок, замыкавшееся на министра обороны США (в 1971 г. это был М. Лэйрд), возглавил известный гражданский аналитик Эндрю Маршалл, который находится в этой должности уже более 30 лет (!).
Данное подразделение является носителем наиболее мощной институционной памяти, обладает уникальными знаниями по любым вопросам, касающимся как собственных вооруженных сил, так и вооруженных сил всех противников, оппонентов и союзников США.
Деятельность Управления комплексных оценок исключительно высоко оценили занявший в 2001 г. пост министра обороны США Дональд Рамсфелд, его первый заместитель Пол Вулфовиц и другие члены весьма сплоченной команды Рамсфелда – Чейни.
В силу большого веса данной группы (а во многих ситуациях и доминирующего) в системе стратегического управления США результаты деятельности Управления комплексных оценок в Вашингтоне привлекают самое пристальное внимание[143].
В представленном выше далеко не полном перечне тем для оценки возможностей мы видим как параметры, которые описываются цифрами, так и те, которые требуют прежде всего суждений, экспертных оценок, качественных заключений. Количественные сопоставления, даже там, где объект рассмотрения оценивается числами, в подавляющем большинстве случаев уже не дают той адекватной картины, какую, например, они давали в период наполеоновских войн, в том числе в ходе Отечественной войны 1812 г., когда друг другу противостояли примерно равные в качественном отношении войска наполеоновской Великой армии (со значительным нефранцузским компонентом) и Российской империи[144].
Повышенную степень сложности представляет оценка системы стратегического управления, а также управления вооруженными силами в оперативном и тактическом звеньях. Часто такого рода оценки делаются не столько разведслужбами, сколько органами, ведающими оперативно-стратегическим планированием в генеральных штабах. В этом случае открывается больше возможностей давать такие оценки в сопоставлении с собственной системой стратегического управления, что особенно ценно в конечном счете для принятия и реализации управленческих решений в области обороны. Знание «самого себя» в стратегическом управлении не менее, а иногда и более важно, чем знание противника. Часто в силу естественных психологических особенностей человеку легче трезво оценивать других людей, чем собственную личность.
Выдающимся результатом такой сопоставительной самооценки стало поведение М.И. Кутузова в ходе всей кампании 1812 г., и особенно в ходе Бородинского сражения. Кутузов полностью отдавал себе отчет (в том числе опираясь на многочисленные разведывательные оценки) в том, что он уступает Бонапарту в способности управлять на поле боя, в частности, осуществлять активные, ударные тактические действия, сохраняя в своих руках полный контроль над обстановкой. На основе этого Кутузов, во-первых, избрал при Бородине сугубо оборонительную тактику (бывшую прямым продолжением системы стратегической обороны в кампании 1812 г. Александра I – М.Б. Барклая-де-Толли – М.И. Кутузова); во-вторых, делегировал большие полномочия двум командующим крыльев своего боевого порядка – Багратиону и Барклаю. Эти полномочия позволили последним в решающие моменты сражения оперативно принимать решения, которые во многом определили результат этой гигантской битвы, не дав возможности Наполеону добиться решающей победы[145].
«Здравый смысл» говорит о том, что в разведоценках всегда лучше переоценить противника, чем недооценить. На деле это совсем не так. Часто переоценка столь же вредна, как и недооценка (это, кстати, к вопросу о пределах следования здравому смыслу). Классический пример тому – переоценка бронированное™ немецких танков накануне Великой Отечественной войны, на основе которой было принято решение в срочном порядке остановить производство противотанковых орудий калибром 45 мм и перейти к производству более крупнокалиберных пушек для задач противотанковой обороны. Но к началу войны развернуть производство более крупнокалиберных противотанковых орудий не успели; и в ходе нее выяснилось, что броня значительной части немецких танков намного слабее и вполне пробивается не только 45-миллиметровыми снарядами, но и пулями противотанковых ружей калибром 12,65 мм Симонова (ПТРС) и Дегтярева (ПТРД) и крупнокалиберного пулемета ДШК (особенно у легких немецких танков, а также трофейных чешских и французских). Большая часть немецких танковых войск была оснащена именно легкими танками (Т-П и чехословацкие танки LT-35, поступившие на вооружение «панцер-ваффе» под обозначением PzKpfw.35(t) или просто 35(t): с буквы «t» начинается немецкое слово tschechisch – чешский); тяжелых танков у немцев в 1941 г. не было вообще. В результате такой переоценки возможностей противника боеспособности РККА был нанесен весьма ощутимый ущерб.
На протяжении последних нескольких десятилетий возрастает значение данных разведки о военно-технических достижениях вероятного противника, о создаваемых им конкретных системах вооружений, об их отдельных узлах, компонентах, используемых технологиях. Самым выдающимся примером деятельности разведслужб в этой области можно считать добычу советской военной и политической разведкой американских и английских «атомных секретов», позволивших значительно ускорить создание советского ядерного оружия в конце 1940-х – начале 1950-х годов[146]. Этот успех во многом был связан с высоким уровнем организации деятельности разведки по данному проекту, с тем, что получаемые разведкой результаты немедленно шли «в дело», оценивались самыми высококвалифицированными специалистами (которых сама разведка практически не имела). Решения на проведение разведопераций (весьма трудоемких и рискованных с политической точки зрения) и на использование получаемой развединформации были в одних и тех же руках – одного из высших руководителей государства (члена Политбюро ЦК ВКП(б), куратора спецслужб Л.П. Берии, одновременно ведавшего и всем «атомным проектом», отвечавшего за него перед И.В. Сталиным).
В результате быстрого создания Советским Союзом собственного ядерного оружия сравнительно быстро возникла система взаимного ядерного сдерживания СССР – США, она сыграла важнейшую роль в предотвращении третьей мировой войны, которая могла начаться уже в начале 1950-х годов из-за войны в Корее (когда США вплотную обсуждали вопрос об использовании ядерного оружия)[147].
В 1990-е годы, как отмечают ряд западных изданий, аналогичный успех по получению «ядерных секретов» США сопутствовал китайской разведке, добывшей важную информацию для существенного совершенствования своих ядерных боеприпасов, в том числе для улучшения их массогабаритных характеристик. Прогресс в этой области способен обеспечить оснащение китайских стратегических носителей – межконтинентальных баллистических ракет наземного базирования и баллистических ракет подводных лодок – разделяющимися головными частями и тем самым существенно нарастить мощь китайского стратегического ядерного компонента.
В современных условиях весьма важной является трезвая оценка возможности различных видов высокоточного оружия (в том числе большой дальности), беспилотных разведывательных и разведывательно-ударных самолетов, разведспутников и проч.
Причем эти оценки должны делаться не вообще, а в привязке к условиям конкретного театра. Так, например, в ходе подготовки и проведения антитеррористической операции США и их союзниками в Афганистане в 2001–2002 гг. выявилось, что данные, получаемые посредством использования разведывательных спутников различных типов и различного назначения, авиационных средств разведки, не адекватны задачам, поставленным войскам США высшим государственным руководством, – во многом и в силу характера целей (специфики военной организации талибов и их союзников), и благодаря особой сложности получения данных по горным районам такими средствами.
Между динамикой процессов, связанных с оценкой
Совершенно по-иному протекают процессы, связанные с изменением намерений высшего государственного руководства и высшего военного командования. Изменения в намерениях могут произойти в гораздо более короткие сроки, и их гораздо труднее зарегистрировать имеющимися у разведслужб «детекторами», чем изменения в возможностях[148].
Оценка намерений – это прежде всего выявление того, планирует или не планирует предполагаемый противник начать войну, а если планирует, то какую, с какими политическими и военно-стратегическими целями. Важно знать, в каких масштабах, где, на каких направлениях планируется наносить главные удары и где отвлекающие, и т. п. Исключительно важно знать и то, как противник оценивает состояние нашей стороны: вооруженные силы, систему стратегического управления и намерения высшего государственного руководства и военного командования, а также их дееспособность, т. е. все то, чем мы интересуемся у него. Еще более высокий уровень оценок намерений другой стороны обеспечивается тем, что ты знаешь не только то, что о тебе знает и думает другая сторона, но и том, что она считает, что ты думаешь и знаешь о ней. Именно наличие такого знания обеспечивает реализацию наиболее тонких и далеко идущих стратегем высшего руководства.
После неудачной для СССР советско-финской войны 1939–1940 гг. германские военная и политическая разведки весьма низко оценивали советскую систему стратегического руководства и состояние управления советскими вооруженными силами во всех звеньях. Германские разведслужбы полагали, что главная причина этого – массовые репрессии Сталина в отношении командного состава РККА и РККФ, руководства оборонной промышленности и промышленности в целом. Автору нигде не удалось найти указания на то, что о таких расчетах нацистского высшего руководства и военного командования докладывали Сталину. А эти расчеты служили едва ли не главным фактором при выдвижении Гитлером, считавшим советские вооруженные силы «глиняным колоссом без головы», максималистских политических и военно-стратегических целей в отношении СССР (полного сокрушения как вооруженных сил, так и государства) в 1941 г.[149] (Как говорил Гитлер своему ближайшему окружению накануне начала агрессии против СССР, «достаточно пнуть, и колосс развалится»[150].)
Не имея такой информации от советских разведорганов, Сталин не мог поверить в то, что у Гитлера и командования вермахта есть замысел в считанные недели полностью сокрушить советские вооруженные силы. Сталин знал о наличии примерно равных по численности сил, о значительном численном превосходстве Красной Армии в танках и авиации, об огромном мобпотенциале промышленности СССР и не мог поверить в то, что при наличии таких условий Гитлер решится на тотальную войну в форме «блицкрига» против СССР с самыми решительными целями[151].
Упрекать работников политической или военной разведки в том, что они не докладывали такую информацию, неправомерно. Подобный доклад означал бы самоубийство для докладывающего и репрессии по всей цепочке. Репрессии же и без того постигли обе главные разведслужбы накануне войны в таких масштабах, что просто приходится удивляться тому, что они еще продолжали функционировать, принося весьма приличные, а подчас и выдающиеся результаты.
Нет также никаких свидетельств того, что Сталин принимал во внимание незнание Гитлером (и его высшим военным командованием) масштабов военно-промышленного производства в СССР и мобилизационного потенциала советской промышленности на случай войны. Незнание Сталиным подлинных расчетов и оценок Гитлера в отношении советской военной мощи, системы стратегического управления привели к неверной оценке Сталиным намерений Гитлера.
Весь характер поведения Сталина в первые дни Великой Отечественной войны подтверждает вывод о том, будто он полагал, что Гитлер преследует какие-то ограниченные цели в войне, что с ним еще можно будет договориться и т. п.
В результате Сталин сделал крупнейшие ошибки при принятии политических и военно-стратегических решений непосредственно перед началом войны и в ее первые дни: наложил жесточайшие ограничения на деятельность руководства
Вооруженных сил страны по подготовке к отражению агрессии. Это стоило нашей стране дополнительных многомиллионных потерь и огромного материального ущерба, последствия чего ощущаются и в XXI в.
Оценка намерений противника требует глубокой психологической (социопсихологической) проработки главных действующих лиц системы стратегического управления другой стороны, причем не только как индивидуумов, но и как «малых групп» со своими социопсихологическими закономерностями поведения. Здесь большую роль играют уже не только разведорганы, но и независимые исследовательские центры, а подчас и журналисты, и даже писатели с острым взором, с даром понимания человека.
Постановка государственным руководством задачи для разведки в целях политики, высшей стратегии – это весьма ответственное и далеко не простое дело. На практике оно столь же сложное, требующее больших интеллектуальных усилий, что и формирование четкой политической цели и военно-стратегической задачи для высшего военного командования, особенно в условиях ограниченной войны среднего уровня.
Оптимальной является ситуация, когда задачи разведоргану (или «разведсообществу» в целом) ставятся высшим государственным руководством в диалоге с руководством разведки. Это помогает поставить для разведки реалистические задачи и избежать разочарования со стороны госруководства, в случае если предоставляемая развединформация не соответствует требованиям момента и ожиданиям, имевшимся «наверху».
У разведки, как и у двух других инструментов высшей стратегии, ограниченные ресурсы (людские, финансовые, информационные); их всегда меньше, чем хотелось бы иметь и руководителям разведки, и государственным руководителям.
Не надо забывать, что разведка – один из тончайших инструментов в государственном управлении, где «человеческий фактор» играет предельно важную роль. У разведки (как и у контрразведки) – свои «правила поведения», своя внутриинституционная этика и дисциплина, часто значительно отличающиеся от этики и дисциплины других органов госуправления, включая военное ведомство в целом.
У разведывательного механизма, как и у любого другого, есть свое «время срабатывания» на «командный сигнал» государственного руководства и военного командования.
И государственное руководство, и военное командование должны постоянно иметь в виду, что и разведчики, работающие «в поле», и специалисты, занятые обработкой информации, ее анализом, интерпретацией, и криптографы, «раскалывающие» шифры противника, – это живые люди, со своими проблемами, с различной мотивацией к сложнейшей и ответственнейшей работе, часто с собственной философией. Они требуют индивидуального подхода, внимательного и бережного отношения, если служба нацелена на добывание качественных разведданных, а не на «вал» информации.
Государственный руководитель не должен ставить перед разведкой всеохватывающие «суперзадачи» и стремиться немедленно получить ответы на все поставленные вопросы. Но в то же время он вправе требовать от разведки, особенно в кризисные, решающие моменты, максимально четких и однозначных ответов (которые включали бы и признание в неосведомленности в тех или иных темах, вопросах).
«Наверху» не должны ожидать (и требовать) от разведки «абсолютно точных данных» по всем вопросам, связанным с принятием стратегических решений. Вообще «попадание в яблочко», крупные успехи в работе разведки именно с точки зрения ее вклада в стратегические решения – это явление сравнительно редкое, особо ценное и требующее гигантской работы.
Как и в военном деле, где есть «трение войны» (феномен, отмеченный Клаузевицем, суть которого обстоятельно раскрыта выдающимся русским и советским военным теоретиком и военачальником А.А. Свечиным, успевшим поработать и на стратегическую военную разведку[152]), в тайных операциях спецслужб есть свое «трение разведки». Оно тем больше, чем более крупной является разведслужба, чем более громоздкий у нее механизм управления, чем больше дистанция от тех, кто добывает информацию, до тех, кто ею пользуется. Разумеется, «трение разведки» находится в прямой зависимости от той среды, в которой добывается развединформация – будь то «человеческая разведка» (агентурная), или разведка техническими средствами.
Государственный руководитель должен понимать, что у разведки, как у любого другого госоргана, есть институционная тяга «подстраховаться» так, чтобы всегда можно было сказать: «разведка информировала», «разведка предупреждала». Мировая практика взаимоотношений между государственным руководством и разведкой, высшим военным командованием и разведкой знает множество примеров такого рода.
Работники разведки в силу принадлежности к особой категории лиц, действующих в обстановке особой секретности и имеющие даже в условиях наиболее развитых демократий большие ограничения в правах, чем у обычных военнослужащих, значительно более уязвимы «перед лицом начальства». И самое главное – «добытчики» информации «в поле» действуют, как правило, в предельно враждебной среде, ежечасно рискуя свободой, жертвуя здоровьем, а нередко и жизнью.
Большинство разведывательных организаций крупных государств превратились в крупные бюрократии, где дистанция между лицами, добывающими развединформацию и докладывающими ее на политическом уровне, становится слишком длинной. В результате усложняются и затрудняются прямые и обратные связи между политикой, высшей стратегий, военной стратегией и разведкой, столь необходимые для обеих сторон, теряется и искажается важнейшая информация.
Штаба РККА. Осенью 1935 г. он получил воинское звание «комбриг», а еще через два месяца «комдив». С 1936 г. он продолжает работу профессором Академии Генерального штаба РККА. В 1937 г. А.А. Свечин был арестован вторично; 29 июля 1938 г. военная коллегия Верховного суда СССР приговорила его к расстрелу, и в тот же день приговор был приведен в исполнение (см.:
Бюрократизация разведслужб делает их, как правило, весьма инерционными институтами, медленно разворачивающимися навстречу новым проблемам. Большинство разведслужб в течение нескольких десятилетий «холодной войны» накопили огромную инерцию, затрудняющую их работу в новых условиях с новыми угрозами национальной безопасности. Особенно это было свойственно победителям в «холодной войне». Как сетовал автору в конце 1990-х годов один западноевропейский государственный деятель, «я требую от наших служб данных по основным террористическим центрам и руководителям и их связям с наркобизнесом в Европе, а мне несут списки командного состава Ленинградского военного округа (Вооруженных сил РФ. –
Такая инерционность в работе спецслужб, как уже говорилось, стала одной из важнейших причин того, что американские органы госбезопасности оказались неспособны предотвратить события 11 сентября 2001 г.
Идеальным в линии «разведка – государственное руководство (военное командование)» является прямое общение лиц, принимающих решения, с наиболее ценными «добытчиками» развединформации[153]. На такое общение, в частности, нацеливает трактат Сунь Цзы, который писал, что разведчики – это «сокровище для государства». (Сунь Цзы всех разведчиков (шпионов) разделил на пять категорий, подчеркнув, что всеми пятью категориями шпионов «ведает сам государь»[154].)
В современных условиях на практике такие взаимоотношения крайне затруднены, а в подавляющем большинстве случаев и весьма опасны – как для государственного руководителя, так и для разведчика. Однако о сокращении дистанции между добытчиками информации и ее пользователями надо думать постоянно, добиваясь, с одной стороны, минимизации искажения развединформации, движущейся «снизу вверх», к лицам, принимающим решения, а с другой – грамотной постановки задач перед разведкой государственным руководством.
Ставя задачу перед разведкой, государственный руководитель в ряде случаев не может не задумываться о том, не приведет ли четкая, однозначная формулировка задачи к раскрытию его стратегического замысла противником. Это может происходить и без наличия в разведслужбе агентуры другой стороны: путем перехвата и дешифровки резидентом указаний Центра (руководства разведки) и даже просто путем внимательного наблюдения контрразведки другой стороны за тем, по каким вопросам осуществляется сбор информации ее противником.
Такие соображения обусловливают в ряде случаев легендирование постановки задачи государственным руководством для своих разведслужб. Это легендирование может осуществляться в том числе внутри собственной конкретной разведслужбы или в органе военного руководства, координирующего деятельность разведслужб.
Институционно отношения между разведорганами и органами, принимающими политические решения, гармонизируются отнюдь не автоматически, особенно в мирное время. Это же относится и к служебным взаимоотношениям между разведорганом и государственным руководителем. Существуют принципиальные различия в их modus operandi. Политический орган прежде всего публичен. Настоящая же разведка по природе своей деятельности не публична, а скрытна, максимально секретна. После акта «мегатеррора» 11 сентября 2001 г. в Соединенных Штатах противоречие между интересами политики, с одной стороны, и интересами разведки и контрразведки США – с другой, проявились, в частности, в вопросе о том, обнародовать или не обнародовать сразу же после терактов доказательства вины Усамы бен Ладена. Политически это было исключительно важно как для внутренней, так и для международной аудитории (в целях создания коалиции для ведения целенаправленных действий). Но спецслужбы были заинтересованы в максимальной засекреченности своих источников информации и методов ее получения[155].
Недаром даже в стране «самой старой демократии», Соединенном Королевстве Великобритании и Северной Ирландии, вплоть до 1980-х годов была засекречена фамилия руководителя политической разведки (в обиходе именуемой «Интеллидженс сервис»).
Разведка выходит из тени обычно вынужденно, чаще всего в связи с крупными провалами разведчиков, со скандалами, имеющими отношение к деятельности разведки за пределами отведенного ей законами «правового поля» (как это было, например, в 1970-е годы в США, когда ЦРУ обвинили, в частности, в незаконной деятельности на территории самих Соединенных Штатов, что по закону было исключительной прерогативой органов контрразведки).
Это пришлось в определенной мере сделать и отечественной политической разведке в результате распада СССР (и резкой критики в обществе КГБ СССР в период «перестройки» и в 1990-е годы), благодаря чему, как ни парадоксально на первый взгляд, она не подверглась большому «раздеванию» и «раскассированию» (в этом большая заслуга принадлежит Е.М. Примакову и его соратникам по СВР).
Деятельность разведки настолько сложна, часто настолько плохо стыкуется с остальными компонентами системы стратегического управления (руководства), что в ней во многих ситуациях регулярно проявляются некие парадоксы. Два главных «парадокса разведки» автор сформулировал еще в конце 1970-х годов, занимаясь проблемами информационного обеспечения принятия политических и военно-стратегических решений в США (а также в нашей стране, особенно накануне Первой мировой и Великой Отечественной войн)[156].
Первый парадокс можно сформулировать следующим образом: чем более ценная и нестандартная информация докладывается разведорганом государственному руководителю, тем меньше ей верят, тем сложнее она воспринимается.
Второй парадокс заключается в том, что чем более ценным агентом обладает разведка, тем сложнее реализовать в интересах «большой политики» получаемые от него важнейшие данные, так как при этом всегда возникает опасность «засветить» и «спалить» агента и целую агентурную сеть[157]. А любой настоящий руководитель разведоргана постоянно должен заботиться о сохранности, безопасности своих источников информации.
Как отмечает бывший председатель КГБ СССР (занимавший до этого должность начальника политической разведки – Первого главного управления КГБ СССР) В.А. Крючков, сведения на агентуру во всех спецслужбах – наиболее оберегаемые оперативные данные; лишь весьма ограниченный круг лиц в самой разведке и контрразведке может быть осведомлен о действующих агентах[158]. История знает немало случаев, когда государственные деятели на переговорах со своими оппонентами из других стран козыряли сведениями, полученными из разведисточников, в результате чего этот источник просчитывался другой стороной и переставал существовать.
Вместе с тем история знает случаи, когда стремление обеспечить безопасность источника информации доводило до того, что высшие руководители в критический момент лишались его крайне важной информации. Классическим примером может служить история реализации особо важной информации американской военной (военно-морской) разведкой накануне начала японской агрессии против США летом-осенью 1941 г. Тогда в отдельные периоды из списка рассылки расшифрованных американскими клиптографами (система «Мэджик») японских дипломатических телеграмм был исключен президент США – верховный главнокомандующий вооруженными силами[159]. Причина в том, что военные опасались возможных утечек от ближайшего окружения президента. Автору не раз приходилось слышать о похожих примерах от представителей разведслужб применительно и к руководству СССР.
Ветераны советской политической разведки рассказывали автору историю о том, как годами (если не десятилетиями) в специальных, особо охраняемых и засекреченных хранилищах ПГУ КГБ находились объемные документальные материалы по важнейшим вопросам военной политики западных стран. Эти материалы могли быть доложены высшему руководству после необходимой обработки прежде всего военными специалистами. Таких специалистов недоставало в политической разведке, но они были в Минобороны СССР. Тем не менее эти материалы в другое ведомство не передавались, потому что в ПГУ КГБ не хотели допустить расширения круга осведомленных о наличии данных материалов.
За последние 20–30 лет произошел гигантский рост возможностей разнообразных технических средств разведки, которыми она пользуется для получения результатов, ранее не достижимых. Развитие таких средств, явные успехи в их применении привели в ряде стран к появлению новых специальных разведорганов. Особенно это характерно для США со свойственной американцам национальной психологией упования на технологии и технические средства решения многих проблем, прежде всего в области обеспечения национальной безопасности.
Достаточно полное знание о том, что собой представляют в современных условиях технические средства разведки, дает набор инструментов, который был использован Соединенными
Штатами в ходе операции НАТО в Косово в 1999 г. Основными средствами наблюдения из космоса являлись: космические аппараты оптико-электронной разведки (в ясную погоду в любое время суток) и космические аппараты радиолокационной разведки (в сложных погодных условиях). Космические аппараты радиотехнической разведки позволяли получить данные о режимах работы радиолокационных станций и других радиоэлектронных средств ВС Югославии. Космические аппараты радиоразведки обеспечивали обнаружение и перехват переговоров по линиям связи в УКВ-диапазоне[160].
Аналогичный комплекс средств использовался во время вторжения США и Великобритании в Ирак в 2003 г.
Еще в 1980-е годы в результате развития таких средств громко звучали голоса политиков и военного командования о том, что «человеческая разведка» утрачивает свое значение. Сторонники этой точки зрения считали, что у разведки с применением технических средств, особенно спутниковых, есть очень важное политическое преимущество: в случае провала она создает гораздо меньше проблем, нежели «человеческая разведка».
Провалы в деятельности «человеческой разведки» не раз вызывали крупные политические скандалы. Значительным ущербом для советской внешней политики обернулась измена шифровальщика резидентуры ГРУ в Канаде Гузенко в 1945 г. Список агентов, который выдал Гузенко, включал многих известных за ее пределами людей – членов канадского парламента, ученых-атомщиков, руководящих деятелей компартии и некоторых лиц из других стран. Политическое значение этой информации оказалось настолько велико, что премьер-министр Канады сразу же отправился в Вашингтон, чтобы проинформировать обо всем президента США[161].
Этот скандал, использованный в СШАи Великобритании сторонниками «жесткой линии» в отношении СССР, послужил одним из сильных толчков к возникновению феномена «холодной войны». Причем произошло это в тот момент, когда Советский Союз еще весьма значительно отставал от США в создании собственного ядерного оружия, а тем более средств его доставки. Страна победоносно завершила Великую Отечественную войну, но понесла при этом гигантские потери, значительно превосходившие потери США и Великобритании. В результате движение к «холодной войне» началось намного раньше, чем Советский Союз стал к этому готов в экономическом и военно-техническом отношении.
Не меньшие скандалы вызывали инциденты с разведывательными самолетами (осуществлявшими аэрофотосъемку или радиоэлектронную и радиотехническую разведку) или с кораблями (наиболее острый кризис возник в связи с захватом КНДР американского разведывательного корабля «Пуэбло» в 1968 г.). Неоднократно возникали конфликтные и кризисные ситуации, связанные с полетами американских разведывательных самолетов У-2 (особенно в конце 1950-х – начале 1960-х годов). Но в последующие годы их функции стали преимущественно выполнять спутники оптоэлектронной разведки.
Прерванный советскими войсками ПВО полет принадлежавшего ЦРУ самолета У-2 с пилотом Г. Пауэрсом повлек за собой события, которые прервали процесс нормализации советско-американских отношений («дух Кемп-Дэвида»)[162]. Если бы этот процесс продолжался, то разрядка с весьма высокой степенью вероятности имела бы место не в начале 1970-х годов, а на 15–17 лет раньше, что могло бы позволить избежать гонки вооружений в последующие десятилетия (более обременительной во всех отношениях для СССР, чем для США) и острых кризисов, включая Карибский (Кубинский ракетный) октября 1962 г., когда обе стороны вплотную подошли к началу третьей мировой войны.
Полное право на существование имеет версия о том, что полет У-2 над СССР 1 мая 1960 г., закончившийся его поражением советскими ракетами под Свердловском, был организован в США теми, кто действительно был против «духа Кемп-Дэвида», против значительного улучшения советско-американских отношений[163].
Сторонники уменьшения упора на традиционную «человеческую разведку» громко заявили о себе в США в 1990-е годы, аргументируя это окончанием «холодной войны». (В то же время они, как правило, отмечают, что в разведке, ведущей сбор информации с применением сверхсовременных технически средств, гораздо больше средств тратится на получение первичной информации по сравнению со средствами на обработку полученной информации, ее анализ и реализацию[164].)
События 11 сентября 2001 г. показали неправоту энтузиастов ставки на ведение разведки техническими средствами. Обнаружилась неадекватность данных, полученных техническими средствами, потребностям контртеррористической борьбы и явная недостаточность усилий американских разведслужб по получению сведений с использованием «человеческой разведки».
Спор между «технарями» и сторонниками «человеческой разведки» имеет отнюдь не схоластическое значение. От его исхода напрямую зависит объем ассигнований, выделяемых на один и другой вид деятельности, а во многом и успех или неуспех разведдеятельности в обеспечении высшего руководства необходимыми данными.
Технические средства исключительно важны для получения «объективных данных» – текстов шифротелеграмм и телефонных разговоров, передаваемых данных о вооруженных силах, промышленности и т. п., снимков (полученных в оптическом, инфракрасном или в радиолокационном диапазонах). Но они не могут компенсировать получение особо важных документов, которые не передаются по техническим каналам связи, не могут того, что получает высококвалифицированная агентура от устного общения с носителями особо ценных сведений.
В силу этого «человеческая разведка», как и во времена Сунь Цзы, будет сохранять свою значимость в последующие эпохи.
При этом ее результаты должны умело комбинироваться при анализе тех или иных феноменов, событий, тенденций, рассматриваемых разведчиками-аналитиками, с результатами деятельности разведорганов, получающих информацию с помощью технических средств[165].
Глава 4
Долгосрочные проблемы обеспечения стратегической стабильности
Де-факто основные элементы подхода к стратегической стабильности применительно к ядерным вооружениям были отработаны в СССР и США преимущественно начиная с конца 1960-х годов, когда началось серьезное обсуждение проблем ограничения и сокращения стратегических вооружений, как наступательных, так и оборонительных (хотя в 1960—1970-е годы преимущественно употреблялась иная терминология). Происходило это при наличии весьма существенных различий в структуре стратегических ядерных сил (СЯС) сторон, в политической и стратегической культурах сторон.
Но эти различия нивелировались осознанием политическими элитами сторон (со все более заметным присутствием в них технократии и неотехнократии) реальностей техноэволюции в ракетно-ядерной сфере, которая примерно следовала логике развития науки и техники. Важную роль играли и накопленные к тому времени оценки относительно сверхразрушительных последствий войны с применением ядерного оружия, доступные для понимания политиками.
Ядерная война (а точнее, война с массированным применением ядерного оружия) уже тогда стала рассматриваться большей частью политических элит, лидеров оборонно-промышленных комплексов как акт самоубийства, хотя работы над все более современными средствами практического ведения ядерной войны продолжались и в том, и в другом государстве высокими темпами. «Работала» память руководителей обеих стран об ужасах Второй мировой войны: во главе государств стояли представители того поколения, которое принимало участие в этой войне. Они помнили и союзнические отношения между СССР и США в борьбе против нацизма. В памяти политических элит обеих сторон был весьма свеж Карибский кризис (Кубинский ракетный кризис) октября 1962 г., когда СССР и США оказались на грани войны с применением ядерного оружия друг против друга[166]. (По ряду оценок, в случае возникновения тогда ядерной войны между СССР и США погибло бы около 100 млн американцев и жителей Советского Союза, а одновременно десятки миллионов человек в Западной и Восточной Европе[167].) Сразу же после Карибского кризиса в июне 1963 г. между Москвой и Вашингтоном была установлена линия «горячей связи», действующая и по сей день. В августе 1963 г. был заключен московский Договор о запрещении испытаний ядерного оружия в атмосфере, в космическом пространстве и под водой, который стал важным вкладом в обеспечение стратегической стабильности[168].
В 1968 г. был заключен многосторонний Договор о нераспространении ядерного оружия (ДНЯО). В соответствии со ст. 6 этого Договора, как уже отмечалось выше, официальные ядерные державы брали на себя обязательство «в духе доброй воли вести переговоры об эффективных мерах по прекращению гонки ядерных вооружений в ближайшем будущем и ядерному разоружению, а также о договоре о всеобщем и полном разоружении под строгим и эффективным международным контролем». (Индия, в частности, создавала свое ядерное оружие, постоянно критикуя СССР и США (РФ и США) за невыполнение ими в должной мере положений данной статьи Договора о нераспространении ядерного оружия.) Страны же, по состоянию на 1967 г. не имевшие ядерного оружия, отказывались от его приобретения.
Четыре видных американских автора (Дж. П. Шульц[169], У.Дж. Перри[170], Г.А. Киссинджер[171], С. Нанн[172]) выступили с получившей широкую известность статьей «Мир без ядерного оружия» (опубликованной в газете «Wall Street Journal» 8 января 2007 г.), подчеркивая, что в ДНЯО зафиксировано тем самым обязательство всех ядерных держав – его подписантов избавить мир от ядерного оружия[173]. В дальнейшем эти авторы не очень-то акцентировали тему всеобщего и полного ядерного разоружения; да и в самой их статье 2007 г. имелся ряд осторожных замечаний и оговорок на эту тему.
Поделиться книгой: