Пассажир своей судьбы [litres]

А раз так, я давно уже должен был прийти к началу. Однако не пришел.

«Ты же знаешь, почему, верно? Тебе ясно сказали: нет никакого машиниста…»

Этого не может быть. Поезд не может ехать сам по себе, кто-то должен им управлять.

«Сейчас ты убедишь себя в том, что обсчитался?»

Я рывком открыл дверь туалета, а следом – еще одну, в тамбур. Успокоиться не удалось, стало только хуже. Но стоять на месте я не мог. Меня влекло дальше – так волна уносит пловца в открытое море.

Хватит анализировать. Пока есть силы, я буду идти вперед. Человек, который идет, рано или поздно куда-то приходит.

Так сколько еще впереди? Один? Два? Максимум – четыре вагона? Где-то я читал, что в составе пассажирских поездов обычно бывает двадцать два вагона. Не знаю, так ли это. Но если так, то осталось пройти не больше пяти…

Я прошел еще восемь.

Пот противными струйками стекал по спине, лоб тоже был влажным, ноги и руки тряслись, в груди сжималось так, что становилось невозможно дышать, и перед глазами мелькали мушки, как будто я долго лез в гору. Я чувствовал резкий, кислый запах, который шел от меня, – запах страха и отчаяния. Никакой дезодорант не в состоянии замаскировать такой запах.

Пройденное мною расстояние было не таким уж большим: непонятно, почему я чувствовал себя настолько измотанным. Наверное, от постоянного ожидания: нет ничего хуже, чем ждать и догонять. А я постоянно, каждую минуту, ждал, что все закончится, и догонял свой шанс на спасение.

Я чувствовал себя хомячком, бегущим в колесе, шустро перебирающим лапками на потеху публике, или единственной в мире говорящей лошадью из старого анекдота. Ее подвешивали под купол цирка, а потом сбрасывали вниз. Рухнув, лошадь говорила: «Господи, когда же я сдохну?!»

Но, измученный, уставший, я тем не менее не хотел останавливаться. Не мог признаться себе, что все напрасно. Не верил уже, что дойду до машиниста, как давно не верил, что окажусь в Улан-Удэ… Да и есть ли на свете такой город?

Я просто шел, пока мог.

Открывая следующую дверь, я ожидал вновь увидеть перед собой вагон – купейный или плацкартный. Но то, что увидел, ошеломило меня.

Слабое, негодное слово. Но сгодится и оно, потому что все равно ни в одном языке мира не найдется слова, которое могло бы описать мое состояние, когда я увидел то, что открылось моим глазам.

Застыв на пороге, вцепившись в ручку двери, я смотрел перед собой и не понимал: я вижу это или мой больной, сумасшедший мозг веселится, выдавая дикие картины, рисуя одну иллюзию за другой.

Это галлюцинация. Должно быть галлюцинацией! Я скорее признаю себя чокнутым, как мартовский заяц, чем…

– Федя, что вы в дверях стоите? Заходите!

Но ведь бывают и слуховые галлюцинации, не только зрительные.

– Дайте пройти! – Кто-то постучал меня по плечу.

Подскочив на месте, я обернулся и увидел стриженую официантку. Она сердилась: ей нужно было зайти внутрь, а я загораживал проход.

– Вас нет! Вы мне кажетесь, – прошептал я, слишком ослабевший, чтобы выбирать выражения и сдерживаться.

– Ага, конечно, – с тихой злобой прошипела официантка и, протиснувшись мимо, прошла в зал. – Зальют глаза, нажрутся, а потом куролесят! – донеслось до меня.

Журавлиной походкой, на негнущихся ногах я подошел к столику, за которым устроился Петр Афанасьевич. К нашему с ним столику. Вон и сумка моя лежит, и нетронутый яблочный пирог на тарелке, и чай подрагивает в чашке. Я машинально протянул руку и потрогал бок чашки. Он был чуть теплым.

Кроме нас и официантки в зале сидели другие люди. Я не мог вспомнить – те же, что были, когда я в панике выбегал отсюда, или другие. Бросив взгляд на окно, я увидел, что сейчас светло – утро или день…

Да какая разница, какое сейчас время суток или даже время года?! Нет никакого «сейчас»! Как нет «вчера» и «завтра». Зачем я упорно цепляюсь за приметы обычного мира, за эти маяки, на которые мы с детства привыкаем ориентироваться? Живем от одного рубежа до другого, движемся день за днем короткими перебежками, как спортсмены на дистанции. Зимой ждем весну, потом лето. Ночью лежим в кровати и думаем о завтрашнем дне. Едва начиная день, спешим быстрее дожить до вечера. Смотрим на часы, считаем минуты от чего-то до чего-то… Торопить время – какая грандиозная глупость и ужасная расточительность!

Но сейчас даже ненужный отсчет потерял всякое значение. Какие ориентиры могут быть в мире, где ничто не имеет ни конца, ни начала? Где нет ничего нормального и даже само понятие нормы исчезло?

– Присаживайтесь, – сказал Петр Афанасьевич. – Вы странный какой-то. Хорошо себя чувствуете?

Я видел, что он взволнован и озадачен.

– Скажите… – Голос сорвался на фальцет, сломался, как у подростка. Откашлявшись, я продолжил: – Петр Афанасьевич, давно я вышел отсюда?

– Минут десять, наверное, – после секундной паузы ответил он. – Может, чуть больше.

– Я сказал, куда иду?

Мой вопрос явно удивил его. Наверное, Петру Афанасьевичу хотелось спросить, не ударился ли я головой, если позабыл, куда ушел десять минут назад, но воспитание взяло верх, и он не стал спрашивать.

– Сказал, дескать, в туалет схожу. Вас долго не было, я подумал, встретили кого-то из знакомых. Чай остыл.

Долго… По моим собственным ощущениям я шарахался по составу около двух часов. Но чему удивляться: время в поезде идет иначе. Я отодвинул стул, сел. Долил горяченького из чайника, сделал глоток. Покосился на пирог, но понял, что не смогу его попробовать. Да и есть не хотелось. А вот выпить…

– Петр Афанасьевич, помните, как вы мне про машиниста говорили?

На лице его отразилось почти комичное изумление. Вряд ли он мог бы сыграть его. Старик, конечно же, ничего не помнил: сейчас он разговаривал со мной мягко, уважительно, совсем не так, как в конце той беседы. Мне просто нужно было услышать подтверждение.

– А что я сказал? – осторожно поинтересовался Петр Афанасьевич.

– Ничего особенного. Сказали, что машиниста нет, и поезд движется по кругу, из которого никому не вырваться. Он проезжает одни и те же места и нигде не останавливается. А еще сказали, что нельзя злить Проводника.

– Нет машиниста? – протянул вконец замороченный Петр Афанасьевич. – Как я мог сказать такую глупость? Состав не может двигаться сам по себе, кто-то должен им управлять!

Я усмехнулся и сделал новый глоток.

– Почему же глупость? Никакая не глупость. Я лично в этом убедился. Вы ошиблись только в одном. Поезд не просто движется по кольцевому маршруту. Поезд – это и есть круг, кольцо. Я обошел его и снова вернулся сюда, к вам.

Петр Афанасьевич смотрел на меня испуганно и вместе с тем жалеючи, как на душевнобольного. Наверняка он решил, что я тронулся умом. Меня это не беспокоило. Когда мы увидимся в следующий раз, он и не вспомнит о нашем разговоре. А может, не вспомнит и меня. Мы заново познакомимся, будем мило общаться, и так день за днем, день за днем…

Мне захотелось вскочить и начать громить мебель. Вместо этого я сказал:

– Извините меня, Петр Афанасьевич. Просто неудачная шутка.

– Да? – Он неуверенно улыбнулся, словно спрашивая, можно ли уже начинать смеяться.

– Конечно. Только шутка. Простите, а вы водку пьете?

– Я же медик, – с достоинством ответил Петр Афанасьевич. – Разумеется, пью.

Официантка подошла к нашему столу и проговорила, обращаясь исключительно к Петру Афанасьевичу:

– Вы готовы рассчитаться? Или еще что-то закажете?

Видимо, я настолько раздражал ее, что она решила меня игнорировать.

– Пожалуй, мы больше… – начал Петр Афанасьевич, но я не дал ему договорить:

– Скажите, а водка есть у вас?

Женщина выкатила на меня глаза, как будто я попросил ее раздеться и станцевать у шеста. Похоже, я окончательно пал в ее глазах.

– Мы бы хотели выпить по рюмочке, – поддержал меня Петр Афанасьевич, рискуя тоже потерять уважение официантки. – Будьте добры.

– Пиво, вино, шампанское, вермут, – скороговоркой произнесла она, махнув рукой влево.

Проследив за этим движением, я посмотрел в ту сторону. Бар. Когда я пришел сюда в первый раз, его не было. Еще одна метаморфоза.

Новогодние украшения исчезли, зато появился бар, окна стали чище, да и в целом – я только что обратил внимание – все стало как-то иначе. Что конкретно, уловить не мог, поскольку прежний интерьер постепенно выветривался из памяти. Кажется, все было в коричнево-бежевых тонах? Или нет? Сейчас, во всяком случае, превалировал синий цвет. Не исключено, что через какое-то время занавески, сиденья и шторы в вагоне-ресторане будут бордовыми. Ну и шут с ними. Какое мне дело до штор?

Я не видел выхода, я впал в отчаяние – есть ли смысл отрицать? Самое ужасное, что еще немного, и я привыкну к этому состоянию и больше уже не стану сопротивляться. Резьба и так почти сорвана.

– Так что принести? – ворвался мне в уши голос официантки. Оказывается, она спрашивала уже не в первый раз, и терпение ее грозило лопнуть.

Ах, да, конечно. Выпивка. Я же хотел напиться. Есть вероятность, что это поможет какое-то время продержаться. Нужно ли держаться – другой вопрос. Но раз я продолжаю верить, что нужно, значит, еще не все потеряно.

Парадокс, если вдуматься: я собираюсь отключить разум, чтобы сохранить его. Потерять свое «я», растворить его в вине, чтобы сберечь хоть ненадолго. Ладно, хватит жонглировать словами.

Мы с Петром Афанасьевичем посовещались и сделали заказ.

Глава 16

– Эй, вставай! Просыпайся! – уговаривал меня кто-то и при этом тряс за плечо. Голос был женский, молодой, незнакомый.

Глаза не желали открываться.

Где я? Кто со мной? Вспомнить пока не удавалось. Мне снился какой-то странный сон. Вроде бы я ехал в поезде и все никак не мог добраться до места… Что это было за место?

Мне чудились люди, лица. Кто-то говорил со мной, и вспоминать об этом разговоре было неприятно. Еще в том сне я постоянно куда-то бежал, открывал бесчисленное количество дверей. Все время ждал чего-то, надеялся найти нечто важное, но мне не удавалось.

– Вставай же, говорю тебе, мне на работу надо!

Что это за девушка? Кто она такая? Если ей нужно на работу, при чем здесь я? Видимо, я ночевал у нее. Ничего, совсем ничего не помню…

Состояние мое было похоже на похмелье, только без тошноты: голова ватная (хотя и не болит), горло саднит, слабость, дикая жажда, когда душу продашь за стакан холодной воды. Хотелось отвернуться к стенке, чтоб никто не трогал. Как хорошо укачивает – почему, кстати, укачивает? Не важно, после разберемся. Поспать бы пару часиков.

– Пожалуйста, Федор!

Ну, вот опять. Поспать, видимо, не получится.

С невероятным трудом открыв глаза, я прищурился, пытаясь осмотреться. Глаза болели от яркого света, который бил прямо в лицо. Кровать стоит напротив окна, а комнатенка крошечная, узкая.

Кровать, столик, окошко…

Черт! Я рывком сел и треснулся головой о верхнюю полку.

– Аккуратнее! Башку расшибешь!

В голове моментально прояснилось, воспоминания вернулись – все и сразу, как будто по щелчку. То ли от удара такой эффект, то ли я просто окончательно проснулся.

Вовсе это не «комнатенка крошечная». Это купе. А про поезд, двери, и людей – никакой не сон.

На соседней нижней полке напротив меня сидела девушка. Симпатичная, молоденькая, лицо милое и смутно знакомое. Где-то я видел эти светлые кудряшки… Точно!

– Ты же официантка? В вагоне-ресторане, да? – спросил я.

И только спросив, сообразил, что запросто могу за свой вопрос схлопотать по морде. Я быстро глянул на себя и увидел, что футболки на мне нет. Пошевелил ногами под простыней. Штанов нет тоже.

«Я с ней переспал? Или ничего не было? Можно ли переспать с женщиной и начисто забыть об этом? Если был сильно пьяный, то можно, наверное. Не знаю, со мной такого не случалось. Но ведь не спросишь же у нее! Я и так уже спросил…»

Весь этот поток промчался через мои мысли в считаные секунды. Должно быть, вид у меня при этом был забавный, а то, о чем я думал, отразилось на лице, потому что девушка усмехнулась и качнула головой – туда-сюда, отрицая что-то.

– Эх ты, дядя Федя – съел медведя! У официантки, между прочим, имя есть. Забыл, значит, как меня зовут?

– Извини, я…

– Надя.

– Извини, Надя.

Надежда – какое хорошее имя. Но сейчас в нем заключалась некая ирония. Ведь моя надежда, помучив меня, успела умереть.

– Плохо тебе? – участливо спросила Надя. – Водички дать?

Я кивнул. Пить хотелось, но в целом чувствовал я себя уже почти нормально. Она взяла со стола бутылку минералки и протянула мне:

– Развею твои опасения. Ты со мной не спал.

Чуть не подавившись водой, я почувствовал, что краснею. Надя снова усмехнулась.

– Ты не мог вспомнить, в каком вагоне едешь, и я тебя сюда притащила. Нужно же тебе было где-то ночевать. Мы тут с еще одной девочкой, ее сейчас нет.

Я не стал уточнять, где девочка, меня это мало волновало.

– Мне на работу пора. – Надя встала. – Я выйду, ты одевайся. И пойдем со мной, я тебя кофе напою. – На простыню полетели мои джинсы и футболка. – Вот твои вещи.

Девушка Надя вышла из купе, оставив меня одного.

Одежда была несвежая, надевать ее было не слишком приятно. Но мне и в голову не пришло идти искать свое купе, чтобы переодеться.

Натягивая футболку и джинсы, я ни о чем не думал. Устал озадачиваться, строить предположения. О вчерашнем дне, вернее сказать, о том, что случилось после того, как официантка принесла нам с Петром Афанасьевичем бутылку белого вина, я ничего не мог вспомнить. Да и не старался. Все равно окажется, что либо пил не с ним, либо это было не вчера. Вполне вероятно, Петр Афанасьевич меня не помнит: встречу его сейчас, а он мимо пройдет, не обернется. Или вовсе нет никакого Петра Афанасьевича, патологоанатома и несостоявшегося художника.

Спустя некоторое время мы с Надеждой пришли в вагон-ресторан, и она усадила меня за столик.