Пассажир своей судьбы [litres]

– Подожди минутку, сейчас кофе пить будем. Мы еще не открылись, никто не придет.

Перед тем как оказаться здесь, я заглянул в туалет. Умывался, приводил себя в порядок и решал, что делать дальше. Может быть, пора начать обживаться в поезде?

Сидя за столом в ожидании завтрака, я бездумно смотрел в окно. Видел ли я прежде места, которые проплывали мимо? Был ли мне знаком этот пейзаж – цветочный луг, синенький лесок вдали? Останавливались ли мои глаза на корявом старом дереве, что растет посреди лужка?

Черное, почти лишенное листьев, оно выглядело на редкость неуместным на пестрой цветущей поляне. Казалось, озорной великан вырвал его с корнем из земли, притащил из лесу, где оно росло и набирало силу, да и воткнул сюда, желая позабавиться. Теперь вот бедное дерево торчит на поляне – нелепое, никому не нужное, вдали от братьев и сестер. Чахнет, умирает, отбрасывая уродливую, кривую тень.

– Вот и я. Ты с молоком пьешь или черный?

Я не заметил, как подошла Надя. На подносе у нее теснились чашки, молочник, сахарница, тарелки с бутербродами и булочками. Ловкими и уверенными движениями сгрузив это добро на стол, Надя уселась напротив меня.

– С молоком и с сахаром, – ответил я. – Спасибо.

– На здоровье. Вежливый, смотри-ка. – Она лукаво улыбнулась, но мне стало не по себе. Надя намекает, что вчера я давал жару и был куда менее вежлив? – А я так и подумала, что с сахаром и молоком.

– Почему?

– Все мужчины сладкоежки, – важно ответила она, и мне стало смешно.

Показалось, что все нормально, ничего особенного не происходит: еду себе в Улан-Удэ, сижу в ресторане, завтракаю, болтаю с хорошенькой девушкой, которая строит мне глазки. Ощущение покоя, такое простое и ясное, теперь было особенно сладким из-за своей обманчивости, зыбкости. От того, что могло рассыпаться, исчезнуть в любой момент.

Оно и пропало после моего неосторожного вопроса:

– Ты давно тут работаешь?

– Всю жизнь, – ненадолго задумавшись, ответила Надя. – Всегда тут работала.

От фразы повеяло холодом и безнадежностью. Всегда. Вечно.

Наверное, она произнесла иначе, но я услышал именно так.

Вместо того чтобы перевести разговор на другую тему, я продолжил расковыривать болячку.

– Сколько тебе лет?

– У женщин о возрасте не спрашивают, – улыбнулась Надя.

Но в ее взгляде (или мне привиделось?) таилось нечто иное. Неуверенность, непонимание.

Глядя в Надины густо подведенные карие глаза, я понял: она не могла ответить, потому что не знала сколько. Потеряла счет времени, как потерял его и я, и все другие пассажиры.

Мы смотрели друг на друга со стороны, должно быть, напоминая влюбленную пару. Однако никогда еще я не был дальше от всякой романтики и сентиментальности, чем в эту минуту.

Как пишут в таких случаях, сам воздух в ресторане вдруг стал казаться наэлектризованным. Чиркни спичкой – полыхнет. По лицу Нади пробегали волны: она морщила лоб, между бровей появлялась вертикальная морщинка, губы кривились и подрагивали, будто она силилась сказать что-то, но не могла подобрать слов или решиться заговорить.

Простой вопрос вырвал ее из той пучины, где она пребывала бог знает сколько времени, и теперь Надя отчаянно старалась найти в своей памяти хотя бы далекие отголоски прежних событий.

На какой станции она села в поезд? Давно ли это было? Всегда ли носила белый накрахмаленный фартучек и кружевную наколку в волосах, или же в давние времена занималась чем-то иным, а не бегала с подносом от стола к столу?

Я ждал, когда Надя произнесет хоть слово, но она молчала. Не знаю, долго ли мы так сидели, но постепенно лицо ее стало разглаживаться. Напряженное ожидание сползало с него, как с тела змеи сползает старая кожа, и на место ему приходила всегдашняя отлакированная, глянцевая безмятежность. Больше никаких вопросов, никаких сомнений.

Никогда в жизни я не бил женщин, но тут мне захотелось дать ей пощечину. Желание сшибить, стереть с милого Надиного личика бессмысленную улыбку стало невыносимым, и я вцепился в край столешницы, стараясь сдержаться.

К счастью, в этот момент в дверь постучали.

– Ой, засиделась с тобой! – Надежда легко вспорхнула со стула. – Нам же открываться пора!

Она шла к двери и на ходу успевала поправлять одежду, улыбаться мне, приглашать непременно зайти на обед…

Не человек, а автомат. Машина, красивая кукла, запрограммированная на четко обозначенные действия, поступки, реакции. Минутный сбой чуть было не сломал механизм, но это прошло, и она вновь функционирует.

Так ли все на самом деле? Или я просто выдумал? Ничего она не пыталась вспомнить, да и нет в ее прошлом ничего особенного. Но так или иначе, я не мог больше смотреть на нее и говорить с ней не мог.

Милая Надежда, на миг воскресив в моей душе призрачную тень надежды на спасение, тут же и похоронила ее. Я не мог простить ей такую жестокость, пусть и неосознанную.

Скомкано попрощавшись, я пошел к выходу. Девушка не понимала этой поспешности. Она тянула ко мне руки и взгляды, а мне чудилось, что Надя старается остановить меня, опутать липкой паутиной. Я ненавидел ее доброжелательный тон, призывный взгляд, гибкое, манящее тело, чужое красивое лицо.

В зал вошли люди – супружеская пара с маленькой дочкой.

– Доброе утро! – приветливо поздоровалась девочка и широко улыбнулась. Передние молочные зубы у нее выпали, отчего улыбка казалась ущербной и при этом беззащитной.

«Что вы здесь делаете?! Вы хоть понимаете, что попали в ловушку и уже не сможете вырваться?» – захотелось мне крикнуть в лицо девочке и ее родителям.

Но я, конечно, промолчал. Шарахнулся от них, побежал к двери. Они – и Надя, и эта семья обреченных – смотрели мне вслед, и глаза у всех были круглые, глупо-удивленные, как у рыб.

Оказавшись в тамбуре, я прижал ладони к лицу. Куда мне теперь идти? Некуда. Но оставаться на месте я не мог тоже, и, отдышавшись пару минут, машинально открыл дверь в соседний вагон.

Возле туалета стояла девушка. Она наградила меня подозрительным взглядом и отвернулась. Не останавливаясь, я прошел мимо. Сделал несколько шагов, уже не пытаясь понять, был я здесь или нет, и остановился у окна, ничего перед собой не видя.

Дверь одного купе была открыта, оттуда лилась громкая музыка. Хрипел Высоцкий:

Не страшны дурные вести,Начинаем бег на месте,В выигрыше даже начинающий.Красота! Среди бегущихПервых нет и отстающих,Бег на месте общепримиряющий…

«Бег на месте, – мысленно повторил я вслед за ним. – На месте».

Мать права, знаки действительно бывают. И эта песня – один из знаков.

Куда бы я ни шел, ни бежал, я все равно топчусь на месте. А значит, единственный мой шанс на спасение – вырваться из поезда. Пусть даже придется прыгать на ходу. Лучше разбиться, покалечиться, но снова попасть в нормальный мир, чем вечно курсировать по кругу в компании полуживых-полутрупов.

Я двинулся вперед по коридору. Мог бы вернуться, но не хотел проходить мимо девушки. От вагона-ресторана тоже хотелось оказаться как можно дальше.

«Как я открою двери? Они, наверное, заблокированы, закрыты, и отпереть их может только проводник».

Однако решать вопрос с ключами мне не пришлось. Того, что предстало моим глазам в тамбуре, я и представить не мог. Ко всему был готов, но к такому…

Дверей не было. Точнее, они имелись, но были замурованы – как окна в моем сне (если это действительно был сон). Не в силах поверить своим глазам, я подошел ближе, спустился по ступенькам, протянул руку и коснулся того места, где должна быть дверь. Нет, не почудилось. Ступеньки вели в тупик, упирались в гладкую металлическую поверхность на месте двери.

Я обернулся – с противоположной стороны то же самое.

«Успокойся, – приказал я себе, – паниковать еще рано. Возможно, дверь отсутствует только в этом вагоне. Нужно сходить в другой вагон, проверить».

Я пошел, хотя и чувствовал: все бесполезно. В следующем вагоне двери не окажется, как и во всех остальных. Вспомнить, были ли они прежде, пока я метался по поезду в поисках головного вагона с кабиной машиниста, не удавалось. Вроде я не замечал ничего особенного. Наверняка обратил бы внимание на отсутствие дверей… Или не обратил бы?

Двери не было и в другом вагоне тоже. Можно, конечно, обойти весь поезд, но я был уверен в бессмысленности этого занятия.

Стоило мне захотеть вырваться наружу, двери исчезли (даже если они и имелись когда-то). А может, их и вовсе не было, вместо них была лишь имитация, подделка.

Из поезда нет выхода. Оказавшись здесь, ты не сможешь уйти. Я понял это отчетливо и ясно. Но верить отказывался.

Хорошо, пусть дверей нет. Но ведь есть окна, которые можно разбить. И есть еще кое-что, о чем я внезапно вспомнил, – стоп-кран. Можно рвануть его, а затем выбить окно и выпрыгнуть.

Я оглянулся в поисках стоп-крана: вроде он должен находиться как раз в тамбуре. Но здесь его не было. Может, они не в каждом вагоне? Что ж, придется проверить, но есть ли в этом смысл? Скорее всего, стоп-крана не окажется, как не оказалось дверей.

В тамбур вышел немолодой полноватый мужчина. В руках он держал пачку сигарет и зажигалку.

– Вы не знаете, стоп-кран бывает в каждом вагоне? – спросил я.

Голова мужчины напоминала глобус – гладкая, круглая, лысая.

– А зачем нужен стоп-кран? – спросил он.

Куда логичнее было бы, начни этот человек интересоваться, с какой целью я спрашиваю. Еще он мог бы заподозрить во мне хулигана и прочесть лекцию о том, что срывать стоп-кран без веских оснований запрещено, что это повлечет за собой травмирование пассажиров, а мне грозит штрафом.

Но он не сделал ни того, ни другого, вместо этого задал абсурдный вопрос.

– Вы не знаете, для чего нужен стоп-кран? – переспросил я.

Мужчина продолжал смотреть на меня. Я жалел, что заговорил с ним, но не мог повернуться и уйти. Дело было не в вежливости. Ноги не шли: я должен был услышать, что еще он скажет.

– В нашем поезде не может быть стоп-крана, – наконец ответил мужчина. – Разве вы не понимаете?

Говорил он тихо, словно боялся, что нас услышат, и не хотел этого допустить.

– Почему? – тоже понизив голос, спросил я.

Не знаю, кто дергал меня за язык. Что бы он ни ответил, от этого будет только хуже.

– Поезд никогда не останавливается.

– А если кому-то нужно будет выйти?

– Выйти? – Он так вытаращил глаза, что я испугался, как бы они не вывалились из глазниц ему на щеки. – Но ведь все знают, что из поезда нельзя выйти! Никто не может сделать этого по собственной воле.

– Поэтому здесь нет дверей?

Мне было жутко – от его ответов, от его тона, но прекратить расспросы я был не в состоянии.

– Тем, кто в поезде, не нужны двери. Вы, видно, недавно здесь.

– Не понимаю…

– Позже разберетесь. Даже если вы покинете поезд, вы все равно останетесь в поезде.

Мужчина произнес эту невозможную, лишенную обычной, привычной логики фразу с непоколебимой уверенностью. Для него это была аксиома, не вызывающая сомнений.

– Вам лучше бы прекратить нарушать правила, – добавил мужчина. – Проводнику это не понравится.

– Проводнику? Вы так говорите, как будто он… – Я не мог подобрать нужного слова. – Кто он такой? И с чего вы взяли, что я нарушаю правила? Вы меня впервые видите!

Мужчина проигнорировал эту тираду. Он вообще как будто перестал замечать меня. Щелчком выбил сигарету из пачки и сунул в рот. Чиркнул зажигалкой, прикурил и затянулся.

– Эй! – окликнул я его. – Вы меня слышите?

Мужчина обернулся ко мне и посмотрел так, словно только в эту секунду разглядел, что находится здесь не один.

– Чего тебе, парень? – спросил он.

– Мы же с вами только что… – начал я и осекся.

Ничего мы с ним не обсуждали. Он не отвечал, я не спрашивал. И про стоп-кран не говорили, и про поезд, и насчет проводника он меня не предупреждал. Во всяком случае, для него все обстояло именно так.

– Извините, – сказал я.

Мужчина равнодушно кивнул, продолжая курить.

Он даже не подозревал о том, что минуту назад своими словами лишил меня остатков веры.

Глава 17

Мой собеседник давно докурил и ушел, а я все стоял в тамбуре, покачиваясь в такт движению поезда, слушая заунывный перестук колес.

Раньше я считал, что это веселый, бодрый, вселяющий оптимизм звук. Колеса переговариваются с рельсами на неведомом языке, жизнерадостно приветствуя каждый новый километр пути. Под этот хлопотливый быстрый говорок пассажиры мчатся вдаль, навстречу чему-то хорошему.

Теперь перестук казался похож на грохот молотков, вколачивающих гвозди в крышку моего гроба.

«Выхода нет, – громыхали колеса, – выхода нет».

В тамбур снова вышли люди. Парень и девушка. Они потянулись друг к другу, собираясь поцеловаться, и тут заметили меня. Он недовольно нахмурился, она слегка смутилась.

Интересно, как они отреагируют, если я стану задавать им вопросы? Будь у меня малейшая надежда на то, что эти ребята помнят, как оказались в поезде, при каких обстоятельствах и давно ли это произошло, я обязательно начал бы расспрашивать.

Только я уже знал: никто из пассажиров не поможет мне разобраться в происходящем. А раз так, незачем торчать тут, как бельмо на глазу, мешать парочке миловаться.

Я пошел в вагон. Даже не колебался, как сказочный Иван-царевич, куда податься – направо или налево. Мне было все равно: я и так уже все потерял.

Оказавшись в коридоре – в тысячный уже раз, – я привычно притулился возле окна. Огромный, удивительный мир, в котором я, как мне когда-то казалось, никак не мог найти себе места, сузился до этого коридора. Этого – и его многочисленных зеркальных копий, через которые я прошел и еще пройду.

«Быстрее бы забыть прежнюю жизнь, – подумал я, – принять как данность, что навсегда останусь здесь, и больше не дергаться».