Пассажир своей судьбы [litres]

Десятый вагон. Одиннадцатый.

За окном – день. Пасмурный, серый, поэтому трудно понять: только что наступило утро или скоро начнет вечереть. Главное и удивительное (хотя пора бы ничему не удивляться), что не ночь. А ведь когда я был в ресторане, наступил вечер. Выходит, все опять поменялось, перемешалось, стрелки часов повернули вспять.

«Не забывай, – робко напомнил первый голос, – может быть, все идет как надо, а ты позабыл, перепутал».

Двенадцатый вагон оказался плацкартным.

Люди, люди… Сидят, лежат, едят, спят, хохочут, перебрасываются словами, как мячиками. Сколько же людей на свете – плохих, хороших, добрых, злых… А обо мне все забыли. Даже мать. Мне кажется, она уже не помнит, что у нее есть сын.

О попавших в круг, наверное, всегда забывают. Или, напротив, ищут и молятся? Все-таки скорее второе. А иначе откуда столько объявлений на столбах и стенах – «Помогите! Пропал человек!».

Пропавшие человеки смотрят с отпечатанных на черно-белом принтере фотографий печальными собачьими глазами. Непохожие сами на себя, они молча кричат, зовут и не могут дозваться. Ветер гладит их бумажные щеки и лбы, дождевые капли помогают плакать, а солнце сушит горькие слезы.

Может, мать сейчас тоже ходит и расклеивает эти объявления – свидетельства того, что ее сын канул в небытие? Хотя нет, конечно. Не клеит она ничего. Какой смысл искать человека в Казани, если он сел в поезд и укатил в Сибирь?

Она ведь сама это видела. Теперь я был уверен, что мать стояла там, на вокзале. Спряталась, чтобы я не заметил, и смотрела на меня издали. Думала, наверное, какой же я дурак, куда меня понесло, ведь и Дама разбилась – предупредила, чтоб не ездил…

Правильно ты думала, мама, правильно.

Вспомнилось, как она смотрела на меня перед отъездом, когда мы стояли в прихожей. Уже не пытаясь отговорить ехать, мать лишь глядела мне в глаза – тогда я не понял, что читалось в этом исступленном взгляде. Понял только теперь, что сердцем она видела не меня – тогдашнего, а меня – сегодняшнего. Чувствовала мою грядущую боль и муку, чувствовала уже в тот момент, и злилась на себя, потому что не могла предотвратить, оградить, избавить меня от страданий.

А вот и тринадцатый вагон. Несчастливое число! Можно подумать, до этого все числа были счастливые. Обычный коридор – сколько я их уже перевидал. В последнее время в моей жизни только коридоры, тамбуры, купе и окна.

Шел я медленнее, чем раньше, как будто ожидая, что одна из дверей может открыться, а оттуда внезапно выскочит кто-то и набросится на меня. Впереди, почти посередине коридора, стоял мужчина средних лет. Зачесанные назад густые каштановые волосы напоминали львиную гриву. Мужчина скользнул по мне взглядом и отвернулся.

Я почти поравнялся с ним, как вдруг стало темно. Свет за окном не меркнул постепенно, становясь из серого черным, а просто погас, и все, как будто кто-то вывернул лампочку. Охнув от неожиданности, я замер на месте. Даже ногу забыл опустить на пол, так и застыл.

– В тоннель въехали, – раздался мужской голос – тяжелый, солидный бас. Мне показалось, что я уже слышал его раньше. – Сейчас свет дадут.

И вправду, тут же, как по команде, включилось освещение. Мне стало немного стыдно: ничего сверхъестественного, всего лишь тоннель, а я чуть не заверещал от страха.

– Вот и дали, – сказал я с вымученной улыбкой.

Мужчина вопросительно смотрел на меня, будто чего-то ждал. Низкий бархатистый голос, львиная грива… Откуда я его знаю?

– Федор. – Я протянул ему руку.

– Александр.

Мне понравилось его рукопожатие, оно было быстрым и энергичным. Не люблю вялых, как дохлые рыбины, ладоней. А еще некоторые, бывает, вцепятся в тебя и трясут руку по полчаса, как щенок треплет хозяйскую тапку.

– Моросит и моросит, спасу никакого нет.

– Что? – не понял я.

– Дождь, говорю, моросит весь день, – пояснил Александр. – Что за погода? Пролил бы уж как следует – и жара. А так не поймешь, лето или осень.

– А сейчас лето? – брякнул я.

Александр, слава богу, подумал, что я шучу.

– Вот и я уж сомневаюсь! – хохотнул он, при этом уголок рта дернулся вбок.

По кривой ухмылке я его и узнал. Все встало на свои места: это же дядя Саша, сосед с нашего этажа! Гривастый, басистый, он много, часто не по делу говорил, но зато всегда был готов помочь – как Чип и Дейл. Мать иногда просила соседа то кран починить, то полку прибить, и частенько говорила, что теперь и обратиться не к кому, потому что дядя Саша…

Я вытаращил глаза, глядя на мужчину, который назвался Александром. Который и был Александром, я не мог ошибиться! Был, но никак не мог быть, потому что дядя Саша умер, когда я перешел в одиннадцатый класс.

День, когда его увезли в больницу, я запомнил очень хорошо. Шел из школы и увидел «Скорую» возле подъезда. Подумал еще: за кем приехали? Вошел в подъезд, стал подниматься по лестнице. Подошел к своей двери и увидел, что соседняя, где жили дядя Саша с женой, открыта, и оттуда выходят врачи.

Не просто выходят, а тащат носилки, а на них – человек. Узнать в нем жизнерадостного дядю Сашу было сложно: бледное, покрытое испариной лицо, было искаженно от боли; ни вечных шуток-прибауток, ни басистого смеха.

Следом за носилками шла тетя Оля с заплаканными глазами.

– Он что, умер? – спросил я.

Врач сердито цыкнул на меня, тетя Оля горестно всхлипнула.

– Типун тебе на язык, Федька! Жив. Сердце.

– Чего тогда вперед ногами выносите?

Повисла пауза. Через секунду один из медиков сказал:

– А в самом деле!

Тетя Оля заахала-запричитала, все засуетились, попытались развернуть носилки, но в тесной прихожей получалось плохо, они упирались в стену то одним концом, то другим. Пришлось пятиться назад в комнату, браться по новой. Я стоял в дверях своей квартиры, медлил, не уходил домой. Когда носилки пронесли мимо меня (уже правильно, развернув в нужную сторону), больной приоткрыл глаза.

– Спасибо, – одними губами прошептал он и хотел улыбнуться, но тот, кто обычно тянул за веревочку, на этот раз схалтурил, и фирменной дяди-Сашиной ухмылочки не вышло.

Когда я увидел соседа в следующий раз, он лежал в гробу – восковой, пожелтевший, строгий. Хоть в итоге и вынесли его из квартиры как положено, да смерть, видно, не отпугнешь, не обманешь. Приманили – она и не отвязалась больше.

Тетя Оля, не знаю уж почему, каждый раз при виде меня принималась всхлипывать и качать головой, и мне это порядком надоело. К счастью, через какое-то время она продала квартиру и переехала.

– Ты чего, Федор? Рот-то прикрой, муха залетит! – И снова знакомый хохоток, и снова короткая ухмылка, словно кто-то дернул за веревочку, привязанную к углу рта.

Я настолько опешил, что от неожиданности даже не испугался.

– Дядя Саша?

– Можно и так, конечно. Странный ты какой-то. Не пьяный? Вроде запаха нету.

– Тетя Оля тоже… с вами?

Дядя Саша продолжал улыбаться.

– Я такой тети не знаю, Федор.

– Ваша жена. Как ее зовут? – Я понимал, что выгляжу в его глазах полным идиотом, но не мог прекратить расспрашивать.

– Машей зовут, – охотно ответил дядя Саша. – Если ты ей про тетю Олю скажешь, житья мне не даст. Ревнивая, жуть! Двадцать пять лет вместе, а все не успокоится. А я говорю…

– Извините, вы не в Казани живете? – перебил я. Тот дядя Саша, которого я знал, мог говорить часами, если его не остановить.

– В Казани? – озадаченно нахмурился он, но через мгновение лоб его разгладился. – Все, теперь ясно! Ты меня с кем-то спутал, Федя.

– То есть вы не из Казани?

– В жизни там не был. Как родился в Воронеже, так и живу.

Получается, и вправду ошибся, перепутал? Но эти два человека были похожи, как горошины в стручке. Не отличишь. Внешность, голос, манеры, интонации, шуточки…

Возможно, у дяди Саши есть брат-близнец? Никогда об этом не слышал, и потом, разве родители станут одинаково называть обоих сыновей?

Или мальчиков разлучили в детстве и вырастили разные люди, так что они друг о друге знать не знают? Но это из области мексиканских сериалов.

– Наверное, вы правы, – с трудом выговорил я. – Обознался, извините.

– Ты что, какое «извините»? С кем не бывает! Может, зайдешь? Мы тут с Машей, и дочка с мужем с нами. Познакомлю, они почти как ты возрастом.

Конечно, познакомит – на то он и дядя Саша. Сама общительность и радушие. Только прежде никакой дочери у него не было. У них с тетей Олей вообще не было детей. А с Машей, выходит, есть.

Дядя Саша говорил и говорил, а мне казалось, я сейчас умру. Вот прямо тут же, в эту самую минуту упаду на пол. Да оно и к лучшему – ведь тогда все закончится. Я уже дошел до ручки.

– Так что? Идем? – Оказывается, он тянул меня в свое купе, не переставая улыбаться и болтать.

– Извините, – выдавил я, отводя его руку. – Мне пора.

– Как хочешь, – немного обиженно ответил дядя Саша и посторонился.

Проходя мимо него, я с трудом удерживался, чтобы не броситься бежать. Дядя Саша и без того не знаю что обо мне подумал.

А потом решил – какая, к черту, разница, что он думает?

И сломя голову ринулся прочь.

Глава 15

Четырнадцатый, пятнадцатый – я промчался через эти вагоны не останавливаясь, не оглядываясь.

Не успев затормозить, толкнул старушку, которая несла банку с кипятком. Хорошо, что банка была неполная, вода не пролилась, но бабуся все равно заругалась мне вслед, не слушая моих торопливых извинений.

Никто не преследовал меня, да я и не убегал, а, скорее пытался догнать. Вернее, добраться до правды: истина ждала меня в вагоне машиниста.

Встреча с дядей Сашей вызвала новые вопросы – хотя куда уж больше, их и так выше крыши. Но теперь появилась очередная версия происходящего. Варианты и предположения множились, обрушивались на мою несчастную голову.

Итак, я только что встретил мертвеца.

Однако на покойника Александр похож не был: он дышал, разговаривал, шутил. У него была другая биография и иная жизнь с женой, дочерью, зятем. Получается, он умер в моем мире, привычном и нормальном, откуда меня по какой-то причине выбило, и появился в поезде.

Может, этот Александр – двойник того, которого я знал? Астральная копия. Я понятия не имел, что такое «астральная копия», но определение казалось достаточно запутанным и мистическим, чтобы объяснить случившееся.

Но если это так, если дядя Саша мог жить сразу в нескольких мирах, вселенных – в чем там еще, то и я, выходит, тоже могу! Возможно, мой двойник уже давно добрался до Улан-Удэ, пока я здесь ломаю голову над происходящим.

Хорошо, но ведь Александр, которого я встретил, понятия не имел о существовании того дяди Саши, который был моим соседом. А я помню всю свою казанскую жизнь.

«Возможно, это временное явление, и скоро ты тоже позабудешь. Ты уже и сейчас до конца не понимаешь, где сон и где явь», – рассудительно заметил один из голосов, поселившихся в моей голове.

Проходя через очередной тамбур (впереди был уже семнадцатый вагон), я не удержался и ударил кулаком по стене. Не рассчитал силы удара: боль была сильной, я даже испугался, не сломал ли руку.

Пошевелил пальцами и кистью – нет, не сломал. Спасибо и на том.

Постояв минуту, я открыл очередную дверь.

«Может, там, за ней, то, что мне нужно?»

Нет, снова нет. Передо мной простирался очередной коридор очередного вагона. Разочарование было не таким сильным, как раньше, я привык к нему, но вдруг ощутил себя мучеником, обреченным на истязания.

«Иду, как Христос на Голгофу», – глупо подумал я и поморщился: нелепица, к тому же и кощунственная. Хотя вообще-то я неверующий.

Как бы то ни было, мне нужно идти вперед – сейчас это мой путь. Весь жизненный выбор сузился до этой тропки вдоль закрытых дверей и пялящихся на меня равнодушных окон.

Я шел, и мне казалось, что в действительности я стою на месте, а двери и окна по обе стороны движутся, убегают мне за спину. Как знать, может, все именно так и было.

Провалилась же Алиса в кроличью нору, в перевернутый вверх тормашками мир, в Зазеркалье, где пироги сначала раздают гостям, а потом уж режут. Мне тоже достался кусочек: я должен прямо сейчас съесть его и лишь потом узнать, мал он или велик, свеж или испорчен. Мой ли это кусок, или я взял чужое по ошибке.

Одна из дверей купе оказалась открытой. Непроизвольно заглянув внутрь, я увидел девушку в короткой летней юбке и белом лифчике, стоявшую прямо напротив входа. В руках у нее была блузка, которую она намеревалась надеть. На полке позади нее сидела еще одна девица и красила губы.

Заметив меня, девушка в лифчике ничуть не смутилась. Я резко отвернулся, а она рассмеялась резким, как пощечина, смехом и кокетливо проговорила:

– Какие мы стеснительные! Надо же!

Ее подруга тоже захохотала. По-видимому, я казался им смешным чудаком. Почему, интересно? Или они ждали, что я, узрев плохо прикрытые прелести (кстати, весьма скромные), немедленно ввалюсь к ним в купе?

– Не зайдешь?

По всей видимости, ждали. Вопрос прозвучал громко, девушка выглянула в коридор. Но я не обернулся и не замедлил шага.

В другое время, будь я в другом состоянии, может, и остановился бы.

А может, все равно прошел бы дальше.

Я не ханжа, аксиому «дают – бери, бьют – беги» знаю. Только должна же быть в девушке хоть какая-то загадка? Хоть один вопрос, на который мне захотелось бы ответить?

Стараясь не обращать внимания на язвительные замечания и эпитеты, которыми награждали меня веселые подружки, я пересек коридор и зашел в туалет. Мне требовалось сделать передышку, умыться холодной водой.

Семнадцать вагонов. Я прошел семнадцать вагонов. Пролетел навылет, как пуля. Но на самом деле за моей спиной их должно остаться намного больше, ведь двигался и вел отсчет я не от самого последнего.

Помня, в каком состоянии отправился на поиски вагона-ресторана, я не мог сейчас быть ни в чем уверен. Но все же, кажется, обычно вагон-ресторан располагается примерно в середине состава.