Помоги проекту - поделись книгой:
Мне бы радоваться, что я не сумасшедший, что мне не мерещилось, только радости никакой не было.
Петр Афанасьевич причмокнул губами и наклонился ко мне через стол, словно собираясь поделиться секретом.
– Этот поезд – странная штука. Вы еще убедитесь. Он проезжает такие места… – Он снова мотнул головой. – За окном в одно и то же время может быть лето и зима, весна и осень. Вы увидите цветущий луг, а через десять минут – листопад. Белый день в следующий миг оборачивается предзакатными сумерками. Ночь вдруг превращается в утро, вечер – в полдень. А пассажиры! Они живы и мертвы одновременно. Им пять и пятьдесят в одно и то же мгновение. Люди в здешних вагонах проживают свои жизни по многу раз, просыпаясь сегодня младенцами, а завтра – глубокими старцами. Однажды я вышел из своего купе и встретил занятного молодого парнишку примерно вашего возраста. Мы поговорили о чем-то, потом он остался в коридоре, а я пошел в соседний вагон – и увидел его там. Только он был уже почти старик…
– Это невозможно! – громко сказал я. – Вам показалось!
Петр Афанасьевич продолжал говорить, не слушая меня и перейдя на «ты»:
– Ты попал в круг, мальчик. Теперь ты заперт. Никому не под силу вырваться из круга. А знаешь, почему? Потому что у кольца нет конца. У круга нет начала. Он нигде не начинается и нигде не может закончиться. Поезд будет курсировать по кругу вечно, и мы вместе с ним, как блохи на собачьем хвосте!
– Прекратите нести чушь! – выкрикнул я и ударил ладонью по столу. Посуда протестующе звякнула. Из двери кухни высунулась стриженая голова официантки.
– Зачем вы это делаете?
– Делаю что? Говорю тебе правду? Так ведь ты вроде писателем себя мнишь! Правда и честность – это твой хлеб. Даже выдумка должна быть правдивой или хотя бы казаться таковой, чтобы читатели верили. Будь как Ремарк – знаешь такого? Не гладь по шерстке, не закрывай глаза на беду.
– Хватит читать мне лекции! Что вы вообще…
– Ты хороший мальчик. Открытый, чистый, – гораздо тише произнес Петр Афанасьевич и улыбнулся той самой улыбкой, какой улыбался вначале. – Ты нравишься мне. Прости, что напугал. Хорошо?
Я молчал, потому что понятия не имел, что ответить.
– Ешь, пей, с девушками знакомься, пиши свой роман – и постарайся, чтобы он был хорош. Времени на это будет достаточно. Во всем есть плюсы. Пусть этот поезд никогда не остановится и не доставит тебя к отцу… Да и вообще никуда не доставит, но зато тебе больше не нужно принимать решений. А значит, ты не наделаешь ошибок и не будешь платить за них. Приходи сюда обедать, будем разговаривать о книгах. Может, почитаешь мне что-то – я с удовольствием послушаю. Возможно, мы не всегда будем узнавать друг друга, и поэтому станем говорить об одном и том же, но и это неплохо. Я с радостью буду знакомиться с тобой еще и еще…
– Нет, что это… Что вы говорите?! – Я прижал ладони к ушам, не желая слушать.
Он улыбался улыбкой, в которой были жалость и мудрость, а еще – смирение, и от этого коктейля мурашки бежали по коже. Неожиданно меня осенило, и я торжествующе завопил:
– Машинист!
– Что – машинист? – спросил Петр Афанасьевич.
– Нужно добраться до него! Пускай остановит поезд!
Мой собеседник тихо рассмеялся, но быстро стал серьезным и произнес, тщательно проговаривая каждое слово:
– Запомни, Федор. В поезде нет машиниста. Есть только Проводник. – Петр Афанасьевич произнес это слово, как имя собственное, с большой буквы. – Проводник следит за порядком. Только он знает, когда наступает время для каждого из нас. Лучше бы тебе не сердить его. Понимаешь меня?
– Вот теперь, кажется, понимаю. Поезд без машиниста, Проводник… Ага, конечно! А я – королева Великобритании. Вы опасный сумасшедший! Чокнулись на своих трупах. Вам лечиться надо!
Произнося это, я опустил глаза и невзначай бросил взгляд на кусок пирога, что лежал передо мной. Первой мыслью было: хорошо, что я его не пробовал. Да и как я мог бы
Выпечка была не просто испорчена – с момента, когда пирог вытащили из духовки, прошло много времени. Засохший, покрытый отвратительными зелеными пятнами бархатистой плесени, со склизкой почерневшей массой вместо…
«Никогда больше не смогу даже посмотреть в сторону яблочного пирога!»
Но это было еще не все. Замызганная, посеревшая от грязи скатерть грозила вот-вот расползтись от ветхости. Наверное, если тронуть ее, она рассыплется в руках, подобно пеплу. Крошечная дырочка, которую я недавно приметил, была теперь намного больше, она разрослась по поверхности, пожирая ткань, как ржавчина разъедает металл.
Тупо глядя на все это, я позабыл о Петре Афанасьевиче и его безумных словах. А потом, где-то на задворках сознания, возникла мысль: почему же он-то на это не реагирует?
«Не смотри на него! Не смей на него глядеть, кретин!»
Но я уже посмотрел.
Вместо Петра Афанасьевича, который минуту назад сидел за столом и пил чай, передо мной был его труп.
Он был мертв уже давно – много-много дней прошло с тех пор, как сердце перестало гнать кровь по венам и сосудам. Грязные лохмотья, бывшие когда-то свитером, клоками свисали с костей. Белоснежная шевелюра пожелтела, как выгоревшая на солнце бумага. Губ больше не было, крупные зубы, похожие на ядра орехов, оголились в подобии ухмылки. Один глаз провалился, и глазница была заполнена губчатым веществом, похожим на начинку яблочного пирога, что все еще лежал в тарелке. Второй глаз, мутный и водянистый, уставился прямо на меня. Некогда яркая голубизна была затянута белесой пленкой, но мне казалось, он все видит.
В ноздри ударил запах – густая, сладковатая вонь разложения, увядших листьев, пыли и запустения. В полнейшей тишине раздалось хриплое карканье, и я не сразу сообразил, что это мой собственный крик. Шарахнувшись от стола, я попятился к проходу, не отрывая взгляда от мертвеца. Мне чудилось, что он смотрит на меня, укоризненно качая головой, и его жуткий оскал становится шире. Я почти слышал, как он зовет меня обратно: «Куда же ты, мой мальчик? Зачем прерывать такую чудную трапезу?»
Бежать, бежать отсюда!
Только вот ноги не шли. Я врос в пол, как дерево врастает корнями в землю, и не мог уйти, лишь беспомощно вертел головой. Колени дрожали, ноги были слабыми, непослушными, как это бывает во сне, когда изо всех сил стараешься идти быстрее, но оказывается, что даже с места не двинулся.
Зал вагона-ресторана ожил вокруг меня. Он больше не был пустым – да и был ли пуст хоть когда-то? «А пассажиры! Они живы и мертвы одновременно», – всплыло в памяти.
За всеми столиками сидели люди – взрослые, дети, старики. Мужчины и женщины заказывали блюда, передавали друг другу солонки и хлеб в плетенке, подносили ко рту ложки, пробовали салаты и десерты, смеялись, разговаривали, покашливали, одергивали расшалившихся ребятишек. Звякали о края тарелок столовые приборы, открывалась и закрывалась дверь на кухню, кто-то со стуком поставил стакан на стол…
Голова закружилась, казалось, я сейчас потеряю сознание. Прижав ладони к вискам, словно боясь, что череп может треснуть, я завертелся на месте, озираясь по сторонам. Никто не обращал на меня внимания, все были заняты едой. Сквозь общий гул до меня доносились обрывки разговоров:
– …дерут за стакан земляники, представляешь?
– Не ёрзай, кому сказала! Заляпаешь платье и…
– …дикость какая-то…
– На следующей станции я сто процентов куплю…
– Девушка, я же русским языком просила вас…
– …просто не могла поверить! А Нинка говорит…
Полная блондинка визгливо расхохоталась, запрокинув голову. Маленькая девочка в розовом трикотажном платье расплакалась, сердито отталкивая руку матери, которая пыталась накормить ее супом.
Зал сверкал и переливался светом, включены были все лампы, а за окном царила тьма – оказывается, уже наступил вечер. Отовсюду наплывали ароматы готовящейся, подаваемой на стол, разложенной по тарелкам еды: жареная рыба, тушеный картофель, мясной рулет – все сразу.
Мимо меня проскользнула официантка с подносом – не та, давешняя, а совсем молоденькая, не старше меня, в короткой юбке и с задорными кудряшками. Кстати, стриженая сердитая тоже была здесь: строчила что-то в своем блокноте, принимая заказ у пожилой четы интеллигентного вида.
«Народу полно. Убегаешься за день, чуть не падаешь, ноги гудят…» – вспомнилось мне. Теперь это было похоже на правду.
Меня словно било током: все нутро дрожало, лицо горело, ныли кости и мышцы – даже те, о существовании которых я не подозревал. Может быть, температура поднялась. Хотелось заорать погромче, заставить их прекратить издеваться надо мной…
Но кого – «их»? Люди в зале просто ужинали, им не было до меня дела. Если примусь вопить и топать ногами, они решат, что я хулиган и пьяница, и примутся осуждать меня, одергивать и делать замечания.
Тогда, наверное, тех, кто устроил эту фантасмагорию, привел в действие некий адский механизм и поместил меня в центр его, замыслив свести с ума, уничтожить!
Казалось, я прозрачный, плоский и невесомый, словно сорванный с ветки осенний лист. Меня кружило, несло куда-то, и я не мог этому противиться. Я не знал, было ли все на самом деле: пропавшие пассажиры, отсутствие остановок… Где и как я провел эту ночь – и была ли ночь, а может, она только надвигается на землю, наползает сизым туманом сумерек?
Действительно ли Петр Афанасьевич говорил чудовищные вещи про поезд без машиниста или мы мирно беседовали об отвлеченных вещах и книгах? Сейчас я стоял спиной к столику, за которым мы сидели, и боялся оглянуться.
Были мы в зале одни с самого начала или все эти люди находились тут, когда я появился? Пришел я поужинать или мы с Петром Афанасьевичем завтракали, а за окном искрилось солнечным светом летнее утро?
«Мамочка, где я? Что происходит? Что творится со мной?»
– Федор!
Когда прозвучало мое имя, я не сразу понял, что обращаются ко мне. Мало ли Федоров на свете? Я не связал этот окрик с самим собой. Но голос раздался еще раз, громче и настойчивее. До меня наконец дошло, что звали меня, и я обернулся.
Петр Афанасьевич восседал за столиком – тем самым, откуда я только что выскочил. С того места, где я стоял, столик был хорошо виден: круглобокий чайник с чашками, кристаллы сахара в хрустальной сахарнице, золотистые полукружья лимона, аккуратно нарезанные куски яблочного пирога – свежеиспеченного, с аппетитной корочкой. Петр Афанасьевич, живой и здоровый, голубоглазый и седовласый, приветливо улыбался и махал рукой, подзывая меня.
– Что вы там застыли, Федя? Заблудились, что ли? Идите скорее, чай стынет!
Ни за что на свете, под угрозой жизни не смог бы я в ту минуту приблизиться к столу, сесть и как ни в чем не бывало заговорить с Петром Афанасьевичем. И уж тем более не сумел бы пить чай с пирогом.
Промычав что-то невнятное, я рванулся к выходу. Люди, кажется, оглядывались, говорили что-то мне вслед. Возмущенно клокотала стриженая официантка, Петр Афанасьевич растерянно окликал меня по имени.
Или, возможно, все это звучало лишь в моем воображении, а на самом деле за спиной был пустой зал, полный пыли, старой рухляди и гниющих отбросов.
Зал, полный жутких теней и чужих воспоминаний.
Глава 14
– Если в бочку с медом сунуть ложку дерьма, будет целая бочка дерьма. И не спорь!
– Я не спорю, Димон, но и ты пойми! А платить кто будет – Пушкин? Безвыходная ситуация.
– Ни хрена не безвыходная! Бабка моя рассказывала, как мать ее ночью на мороз выкинула. Засунула в сугроб. Прокормить не могла, лишний рот, ну и… А бабка выжила – там не простой сугроб оказался, а навозная куча. Тепло было. Утром мать пришла – девчонка живая. Решила, что это знак.
– К чему ты это?
– К тому. Вот там, в сугробе, была безвыходная ситуация!
– Чего у тебя все про одно – то дерьмо, то навоз.
– А потому что жизнь такая.
В тамбуре курили двое подвыпивших мужичков, и на секунду, когда я увидел их, испугался, как бы они не остановили меня, не заговорили. Общаться сейчас я ни с кем не мог. Всюду были обман, иллюзия, сплошной ужас.
Страх и отчаяние гнали меня, как охотничьи псы гонят волка. Вагон за вагоном, купе и плацкарт, без остановок… Не глядя по сторонам, я несся вперед, двери хлопали мне вслед, и хлопки казались издевательскими аплодисментами. Мне нужно было добраться до машиниста. Больше я ни о чем не думал, не позволял себе думать.
К тому моменту, как наткнулся на этих философов в вытянутых трениках, я промчался уже через восемь вагонов. В боку резко закололо, меня согнуло, как от удара, и я был вынужден остановиться, сделать передышку. Пытаясь прийти в себя, облокотился на стену. Мужики поглядели на меня слегка осоловевшими глазами и продолжили беседу.
Я не слушал, о чем они говорят. Не до того было: остановившись, я вновь принялся размышлять, и окружающая действительность обрушилась на меня, как поток горячей лавы, ошпаривая мозг. В голову, как ни гони их прочь, лезли мысли о случившемся в вагоне-ресторане. Сознание мое раздвоилось: призрачные голоса, перебивая друг друга, нашептывали каждый свое.
Один уговаривал пойти в купе и прилечь, отдохнуть до прибытия поезда – он старался убедить меня, что я болен, сошел с ума.
Второй торопил: беги дальше, выясни! Поговори с тем, у кого есть ответы. Тебя дурят, водят за нос – нужно узнать, кто за этим стоит!
Был еще и третий голос. Поначалу слабый и невнятный, он набирал силу с каждым пройденным вагоном.
«Все бесполезно, – говорил он. – Тебе некуда идти. Нет никакого машиниста, Петр Афанасьевич прав. Остановись, что толку ходить по кругу, как цирковая лошадь?»
А если это правда? Люди часто пропадают, выходят из дома и не возвращаются, и никому – ни родным, ни полиции не удается отыскать их следов. Исчезновение списывают на преступников, маньяков и бандитов. Но вдруг все иначе? Что, если они, как и я, по какой-то неведомой причине попадают в круг, оказываются запертыми там, откуда не могут вырваться?!
Кто знает, сколько их – кругов: на земле, в воздухе? Может статься, Бермудский треугольник и другие аномальные зоны – это как раз такие круги. Ты ступаешь нечаянно, застреваешь внутри, и пути обратно уже никогда не будет… Никогда!
Петр Афанасьевич, возможно, прав: надо привыкнуть к этой мысли и перестать метаться. Здесь, в поезде, всегда будут еда и вода. Тут сухо и тепло, есть крыша надо головой и даже неплохой вид из окна.
Хочешь – пиши стихи или заканчивай роман; хочешь – читай, разгадывай сканворды, играй в карты. Будет желание поговорить, пообщаться – в вагонах полно народу. Можно с девушкой познакомиться. А можно и не только познакомиться. Интересно, рождаются ли в поезде дети?..
Да, возможно? человек, с которым ты успел подружиться, через пару часов уже не вспомнит твоего имени. Ну и что? Сегодня забыли тебя, завтра забыл ты. Не так уж плохо, даже удобно: ведь вместе с хорошим забывается и плохое, это избавляет от желания мстить и вражды. Сегодня вы поссорились, а завтра можете начать сначала, не помня обид.
Каждый день начинается новая жизнь: без груза прошлого, без зыбкой неуверенности будущего. «Вечно молодой, вечно пьяный», – как в песне поется. Не пьяный, конечно, но мне всегда будет двадцать.
Не думать о хлебе насущном, ничего не бояться, делать что вздумается и не нести ответственности за поступки – может, это рай?..
О господи, такое и в кошмарном сне не приснится!
Скрючившись, я хватал ртом воздух. Все три голоса слились в один, в ушах стоял звон, казалось, вагоны не стучали, а исходили криком. Не в силах больше терпеть, я стиснул зубы и застонал.
– Парень, тебе плохо, что ли? – спросил один из мужчин.
От него пахло пивом, рыбой и луком. Наверное, ел селедку и запивал какой-нибудь «Балтикой». Внезапно я ощутил дикий порыв схватить его за плечи и трясти до тех пор, пока голова не отвалится и не покатится по полу. Если бы таким способом можно было добиться правды, я бы это сделал.
Но он не знал ответов – да и вопросов себе не задавал.
– Все нормально, – выдавил я.
Помутнение прошло, и теперь мне хотелось, чтобы он поскорее убрался допивать свое пиво, и дружка своего прихватил.
– Ну, смотри. Нормально так нормально.
Мужчина похлопал меня по плечу и пошел в свой вагон. Его приятель, тот, что рассуждал про бочку с медом, тоже ушел прочь.
Снова я остался в одиночестве. Боль в боку постепенно отпускала. Что это был за спазм? Впрочем, какая разница? Главное, что боль прошла, и теперь я могу идти дальше.
Сколько еще осталось пройти? Мне никак не удавалось сообразить, далеко ли я от первого вагона. Хорошо хоть, что легко установить, вперед иду или назад: двигался я в ту же сторону, куда едет поезд, а значит, направление верное.
В поезде вроде бы вагонов двадцать. Бо́льшую часть я, судя по всему, прошел. Еще немного – и буду на месте.
«А если нет?! Что, если…» – снова вступил третий голос, но я приказал ему заткнуться. Нужно идти дальше, и скоро я смогу убедиться, что все в порядке.
Девятый вагон – в смысле, девятый по счету из тех, что я прошел, выскочив из ресторана.
Слышал где-то, что у японцев самой тяжкой пыткой считается пытка надеждой. Вот я бегу, верю в чудо, в то, что добрый машинист объяснит мне, что к чему, и подтвердит: через два часа поезд придет в Улан-Удэ. Я выйду на перрон, меня встретит отец, которого я не знал и не помнил, но которого сейчас хотел видеть больше всего на свете, и все пойдет-покатится своим чередом. Все будет как раньше, разве что в поезд я больше ни за что никогда не сяду. А так – снова начнется обычная жизнь, скучная и прозаическая, но такая желанная и недосягаемая.
Открывая дверь в следующий вагон, я страдал от неизвестности и надеялся на счастливый, нормальный исход так сильно и так страстно, что было жутко: если в итоге не сбудется, то сердце не выдержит, лопнет.
Поделиться книгой: