Пассажир своей судьбы [litres]

– Выделываться будем или заказывать? Народу полно, убегаешься за день, чуть не падаешь, ноги гудят. Так еще нервы мотают.

Я невольно оглянулся по сторонам. «Убегаешься?» Что-то не похоже на наплыв посетителей. Но не будем нарываться на скандал.

– Принесите мне то же самое, – я показал на тарелки Петра Афанасьевича. – Пожалуйста.

Женщина ничего не ответила, развернулась и отошла от стола.

Я посмотрел на Петра Афанасьевича и увидел, что тот улыбается. В первый момент подумал: он смеется надо мной. Мол, ершистый мальчишка, задирает тетю, обижается на неуважительное отношение. Но потом понял, что в его улыбке нет злой насмешки, и улыбнулся в ответ.

– Она меня теперь целый час ждать заставит. Нарочно.

– Будем надеяться, что нет. Разогреет и принесет. Я пока тоже не стану есть, подожду вас.

– Ешьте, зачем ждать! – запротестовал я.

– Что же я буду челюстями работать, а вы – смотреть? Мне кусок в горло не полезет. Да и потом – все равно горячо.

Мы проезжали поле. Огромное пустое пространство, черное, словно выжженное. Где трава? Такое впечатление, что за окном не макушка лета, а ранняя весна. Мне вспомнились пожелтевшие листья на деревьях, которые я видел… позавчера, кажется. Или вчера?

– Не стоило бесить ее. А вдруг она мне в чай плюнет? – задумчиво проговорил я.

Петр Афанасьевич рассмеялся и покачал головой.

– Не стоит об этом думать. Она бы могла это сделать в любом случае, даже если бы вы засыпали ее комплиментами. Захотела бы – и сделала.

– С какой стати?

– Чтобы совершить дурной поступок или даже преступление, не всегда нужен веский аргумент, мотив. Иногда достаточно повода. Однажды мужчина убил свою жену из-за компота. Она сварила вишневый компот, да процедила неаккуратно. Одна ягода попала ему в стакан, а он пил залпом и поперхнулся. Потом выплюнул вишню и задушил жену. После говорил: «Я решил, что она меня убить захотела, нарочно ягоду оставила, чтобы я подавился». Абсурд? Разумеется. Мужичка уволили с работы, он пришел домой злой как черт, а тут жена со своим компотом. Будь она само совершенство, думаете, он не сорвал бы на ней зло? А не на ней, так на ком-то другом бы отыгрался. Такова наша природа. Не всех, но многих.

– Вы что, в полиции работаете?

– Не угадали. Я патологоанатом.

С трудом удержавшись, чтобы не присвистнуть, я с новым интересом поглядел на своего собеседника. Впервые вижу человека, который избрал своей профессией вскрывать трупы. Он что, с детства об этом мечтал? Как люди становятся патологоанатомами, работниками морга, могильщиками? Но вопрос, конечно, был глупый, и я ни о чем не спросил.

Официантка принесла мой обед быстро, прошло всего минут пять. Я поглядел на еду в тарелках, и в животе у меня заурчало: оказывается, я голоден, и еще как. С чувством поблагодарив женщину, получил в ответ брюзгливое «На здоровье!» и взялся за вилку.

Винегрет был вкусный и нарезан мелко, как мне нравится. Когда овощи в салате будто топором порублены, у меня пропадает аппетит. Один раз Неля взялась угощать меня, так я кое-как осилил пару ложек. То, что немилосердно пересолено, я еще стерпел бы, но огромные куски вареной картошки и морковки в оливье меня добили. В голове всплыла фраза, неизвестно кем и когда сказанная: «Не могу есть небрежно приготовленную пищу».

Тарелки, в которых нам принесли винегрет, тоже нареканий не вызывали: нарядные, кремового цвета, с цветочным узором по краю. Я привык есть из хорошей, красивой посуды: у матери пунктик на этот счет. Она подбирает посуду тщательно, может часами бродить по магазинам, где ее продают. Никаких тарелок, блюдечек и чашек вразнобой – только из одного сервиза. Стоит появиться малейшей трещинке или сколу, как посуда отправляется в мусорное ведро.

– На каникулы едете? – спросил Петр Афанасьевич. – Вы ведь студент, я прав?

– Был студентом. А теперь – свободное плавание.

– Бросили?

Я кивнул.

– Еду к отцу, в Улемово. Это возле Улан-Удэ. Он там живет после развода с матерью.

Он спрашивал, я отвечал. В тот момент все казалось нормальным, вполне обыденным, но я знал: это не так.

– Послушайте, Петр Афанасьевич, вы ничего необычного не замечали?

– В каком смысле? – Он доел винегрет и отставил тарелку в сторону.

– Поезд не делает остановок. Уже много часов. Потом еще люди… Они деваются куда-то, а на их месте оказываются другие. И проводник. Он ходит ночами по вагону и заглядывает в купе, да и вообще ведет себя… Странно как-то.

Петр Афанасьевич безмятежно улыбался, глядя на меня. Глаза у него были ясные, как небо, и ни одна тучка не набегала на эту синь.

– Что вас удивляет, Федор? Это Сибирь, здесь не так много населенных пунктов, как в средней полосе, например. Поэтому подолгу едем без остановок. Проводник следит за порядком – работа у него такая. А что люди меняются, так ведь это поезд. Кто-то садится, кому-то пора выходить. Выходит, остановки все же есть, верно?

Он говорил правильные и разумные вещи, но это был обман. Я только не понимал: он специально обманывает меня или же обманывается сам.

Петр Афанасьевич принялся за борщ. Для него тема была закрыта. Настаивать значило бы выставить себя дураком: он ведь уже сказал – по его мнению, все в пределах нормы.

– Вот вы сказали, что бросили вуз. Какой же?

– Энергоуниверситет, – рассеянно ответил я, продолжая думать о своем.

Говорить на эту тему я не люблю. Надоело. Обычно вслед за вопросом про вуз следует: и чем же не устроила прекрасная денежная профессия энергетика? Как будто не читали в детстве: «все работы хороши, выбирай на вкус», и не понимают, что на мой вкус эта хорошая работа не годится.

Но Петр Афанасьевич удивил, спросив о другом:

– Что же вы теперь станете делать? Я так понимаю, выбрали не ту дорогу и теперь ищете новую?

Неужели это так заметно?

Мне внезапно подумалось, что глупо было отправляться в поселок с непонятным названием Улемово, к отцу, которого никогда не знал, чтобы решить, как жить дальше. Это для романа сгодится, а для реальной жизни – вряд ли.

Когда мать говорила, что не стоит ехать, я сердился. Но теперь подумал: вдруг она права? Для чего я засунул себя в железную громыхающую коробку и теперь еду, как в сказке – туда, не знаю куда?

Еда перестала казаться вкусной. Аппетит пропал.

– Вы что-то погрустнели, – проницательно заметил Петр Афанасьевич.

– Борщ недосолен.

– Да? По-моему, вкусный.

Ел он аккуратно, не схлебывая и не чавкая, то и дело промокая губы салфеткой. Я повернулся к окну: теперь мы проезжали лес, который выглядел так, как ему и полагается выглядеть летом.

– Я хочу быть писателем.

– Это мне знакомо. В художники метил, – буднично ответил Петр Афанасьевич.

Значит, вот как становятся патологоанатомами: не сумев сделаться художниками. Вместо того чтобы создавать свое, принимаются препарировать созданное Всевышним.

– Что же вы пишете? Публиковались где-то?

– Сначала стихи писал. Даже на конкурсе молодых поэтов второе место занял. Но больше стихов не пишу… – Я вспомнил листок, что до сих пор лежал в моем кармане, и поморщился. – Почти. В основном рассказы, повести. В студенческой газете кое-что печатали, а один рассказ – в журнале «Моя Казань».

Я, как мог, старался сохранить невозмутимый равнодушный тон, но не удалось: слишком уж гордился этой публикацией.

– О, так это здорово! – оживился Петр Афанасьевич. – «Моя Казань» – отличный журнал, я его время от времени читаю. Раз напечатали, значит, хорошо у вас выходит!

По правде сказать, не всегда то, что печатают, так уж хорошо. Он и сам, ясное дело, это понимает. Ходит же, наверное, в книжные магазины, видит, что там продается. Но за то, что он так горячо поддержал меня, я проникся к Петру Афанасьевичу теплым чувством. К тому же он еще прибавил:

– Так, может, вам в Москву надо? В Литинститут?

Про это я тоже думал. Хотя один писатель, мы с ним в редакции журнала познакомились, сказал, что не надо. Писателя звали Ленар Сахапов. Писал он хорошо, свежо и интересно, а выглядел и жил гораздо хуже.

– Стоит теорию освоить – все, конец! – говорил Ленар. – Ничего своего уже не напишешь. Не сумеешь. Хотя, может, и без института не сумеешь тоже, но тут уж точно. Начнешь умничать, смыслы скрытые искать, воображать из себя… Скучно тебе станет. Теория в башке будет щелкать, а надо, чтобы чувство жило, чтобы полет был. Невозможно душу наизнанку по правилам вывернуть, а без этого, брат, писателю никак. Сухота одна.

Я не знал, верить ему или нет. Можно ли научить человека писать? Бывает ли в сочинительстве навык? Танцоров, певцов или тех же художников учат основам мастерства, так почему писателей нельзя?

Пока так и не решил, где правда. Кстати, сам Ленар в Литинституте учился, но бросил. По его словам, понял – «перо мертвеет». А главред «Моей Казани» утверждал, что Ленар попросту загулял, запил, вот его и отчислили.

– Писательский труд самый сложный, по-моему, – сказал Петр Афанасьевич. – Со словом непросто работать, ох, как непросто! Ну, что я вам говорю, вы и сами знаете. Как там у Анны Ахматовой?

Я не знал, что Ахматова писала по этому поводу.

– Погодите, я вам прочту. – Он полез в задний карман брюк и чуть смущенно пояснил: – У меня, знаете ли, всегда с собой записная книжка. Давняя привычка. Цитаты люблю из книг выписывать, высказывания разные – что понравится. Иногда и собственные идеи кое-какие… – Петр Афанасьевич говорил и быстро листал небольшую по формату, но толстую коричневую книжечку. – Ага, вот нашел. Послушайте. «У поэта такой трудный материал: слово. Помните, об этом еще Баратынский писал? Слово – материал гораздо более трудный, чем, например, краска. Подумайте, в самом деле: ведь поэт работает теми же словами, какими люди зовут друг друга чай пить…» Как верно, а? Сложнее, чем краска! И разницы нет – поэт, прозаик. Вы согласны?

Я кивнул. Согласен, конечно, с чем тут спорить? Петр Афанасьевич убрал свою книжку обратно и снова взялся за еду.

– А сейчас над чем работаете? – полюбопытствовал он.

– Роман пишу, – признался я, хотя редко говорил об этом. – Заканчиваю.

– О чем же?

Я видел, что это не пустая вежливость, что ему вправду хочется знать, и записал еще одно очко в его пользу. Мало кто так остро и живо реагировал, когда я решался упоминать о своих литературных опытах.

– Это на стыке жанров. Детектив, загадочная история, преступление, но вместе с тем про жизнь.

– Про жизнь – это хорошо. Как называется ваш роман? Название ведь есть у него? Или пока не придумали?

– «Ловушка», – сказал я. – Возможно, потом я назову его по-другому, но пока так. Мой герой попал в сложную ситуацию, оказался в плохом месте и не может выбраться. Его обвиняют в том, чего он не делал, никто ему не верит…

Я осекся. Судьба моего героя – звали его Артуром – была в чем-то схожа с тем, что сейчас творилось со мной.

– Отчего вы замолчали? – спросил Петр Афанасьевич.

– Гречка стынет, – отрывисто сказал я. – Как потом холодное есть?

Петр Афанасьевич легонько пожал плечами, и мы взялись за кашу. Литературная тема больше не казалась важной, вместо этого она неожиданно стала опасной. Мне почудилось, что написанное в рукописи странным образом пересекается с происходящим. Словно мы как-то связаны с Артуром, и он не выдумка вовсе, а реальный человек, заключенный мною на страницы недописанного текста, брошенный в тяжелой ситуации, откуда я пока так и не нашел для него выхода.

Артур бьется там, как я бьюсь здесь. Мечется, ищет спасения, натыкаясь на чужое лукавство и бессердечие, точно так же, как и я сейчас мечусь и мучаюсь.

Глава 13

Угрюмая официантка убрала грязную посуду и принесла нам чай в пузатом чайнике с цветочками на боку, дольки лимона на блюдечке, сахар и по куску яблочного пирога. На выбор предлагался еще клубничный, но на клубнику у меня аллергия – весь покрываюсь пятнами, как леопард, и чешусь. Петр Афанасьевич решил из солидарности тоже не есть коварную ягоду.

Поначалу она хотела принести чай в стаканах, но Петр Афанасьевич попросил в чайнике, чтобы мы могли подлить себе сами, когда захочется. Солнечно-желтый лимон блестел от сока, и при одном взгляде на него сводило челюсти. Кислый, наверное, ядреный. Я бы предпочел выпить чаю с молоком, но не хотелось ни о чем просить официантку. Пирог выглядел не очень аппетитно: заветренный, да и начинки мало, а тесто толстое. Надо бы наоборот. Чего хорошего – жевать булку?

– Вы не слишком молоды для романа? – спросил Петр Афанасьевич, размешивая сахар в чашке.

Я слегка опешил. Думал, мы уже закончили говорить о литературе. Он увидел, что тема перестала меня радовать, и заговорил о другом: дети, внуки, природа-погода. Сначала я слушал вполуха, потом как-то втянулся, даже интересно стало, но сейчас не мог точно вспомнить, о чем он рассказывал. И вот нате вам – снова про роман.

Только теперь Петр Афанасьевич говорил как-то иначе: отрывисто, раздраженно, даже неприязненно. Я не знал, что ответить, поэтому полез в бутылку:

– А вы думаете, что хороший роман может написать только старик? Знаете, как говорят: мудрость приходит с возрастом, но иногда возраст приходит в одиночестве.

– Почему сразу старик? – поморщился Петр Афанасьевич и, избегая смотреть в мою сторону, повернул голову и устремил взгляд куда-то вбок. Теперь на меня глядело его крупное ухо. Из уха торчали пучки волос, и мне стало противно. – Но ведь чтобы делиться чем-то – мыслями, чувствами, идеями, – надо же их иметь! А какие мысли и чувства могут быть без жизненного опыта? Откуда взяться идеям – без должного осмысления? Допускаю, что вы умны и одарены сочинительским талантом, но ведь все это должно настояться, вызреть, перебродить в вас. На это нужны годы, а вы еще мальчишка! Самонадеянный мальчишка!

Что можно было ответить на это? Начать оправдываться? Сказать, что мысли и идеи у меня вполне зрелые? Привести в пример других писателей? Говорить о том, что Лермонтов, Есенин или, скажем, «татарский Пушкин» – Тукай умерли, будучи не намного старше меня, успев написать за свою короткую жизнь столько гениальных вещей?

К черту все! Мне вдруг стало скучно и досадно. Я не злился на Петра Афанасьевича. Нет, злился, но не за то, что он сказал сейчас, а за то, как повел себя полчаса назад, когда демонстрировал интерес ко мне и моим занятиям литературой. К чему был этот цирк?

– Возможно, вы в чем-то и правы, – обронил я, отпив из чашки. Чай был ароматный. Ни сахара, ни лимона я в него не добавлял. – Но про самонадеянного – это вы зря. Иллюзии о собственной гениальности мне чужды. Никогда этим не страдал. Но считаю, что человек имеет право делать то, к чему стремится его душа. Если мне нравится сочинять, то кому и что я должен? Вам, может быть? Почему бы мне не писать? Почему не работать над собой, не стараться улучшить стиль и почерк? Если бы я сказал, что выжигаю, выпиливаю лобзиком, пишу музыку, вы не стали бы высокомерно утверждать, что я чересчур молод для всего этого, что замахнулся на то, что мне не по зубам!

Я чувствовал, что горячусь, и все это неуместно и неумно, но не мог заставить себя замолчать. Наверное, произнося эти слова, я спорил не только со случайным попутчиком, которого вижу в первый и последний раз, но и с собственной матерью, которая думала в точности так же, как Петр Афанасьевич.

– Роман – это забег на длинную дистанцию. Он хорош тем, что к нему можно возвращаться! И потом, нужно писать о том, что знаешь. Даже если при этом выдумываешь и фантазируешь. Почему же у меня в мои двадцать не может быть того, о чем я хорошо знаю, что понимаю? Почему вы полагаете, что этот мой опыт – опыт молодости, живой молодости, а не воспоминаний о ней! – не будет интересен? А даже если и так, если я и брошу свой роман, решу, что он глупый и никчемный! Разве то, что я писал его, работал над ним, – разве это не нужно, не ценно и вовсе ничем мне не пригодится? Почему же не надо писать, если я верю, что именно этим хочу в жизни заниматься?

Я, пожалуй, мог бы распространяться на эту тему и дальше, но Петр Афанасьевич перебил меня. Фраза его прозвучала как удар. Шарахнула под дых и лишила воздуха.

– Потому что это желание завело вас сюда.

Сказал – и замолчал, глядя на меня. Я не выдержал, отвел глаза, посмотрел на стол. На скатерти была крошечная дырочка.

– И что? Это просто поезд.

– Он никуда вас не привезет.

В голосе не было никаких эмоций. Ни боли, ни злорадства, ни страха. Так мог бы говорить автоответчик – констатируя факт, ничего более.

– Так не бывает, – упрямо сказал я, решившись снова взглянуть на Петра Афанасьевича.

Он казался старше, чем пять минут назад. Глаза провалились, морщин прибавилось, щеки обвисли, как у бульдога. Разумеется, это только казалось: просто солнце теперь прицельно било прямо в окно, высвечивая недостатки.

– Вы понятия не имеете, что бывает, а что нет, – усмехнулся Петр Афанасьевич и тяжело, как слон в зоопарке, качнул головой. – Если не видите, что происходит в поезде, если не замечаете ничего, так вы просто слепой или глупец.

В горле у меня запершило, я закашлялся и схватился за горло.

– Но вы же сами сказали, что все нормально! Я спрашивал вас! Почему тогда вы врали?