Наука побеждать. Авантюра (СИ)

   Собрались все выжившие офицеры в кают-компании. Отправив солдат под присмотром прапорщиков и унтеров вылавливать остатки британского экипажа, а также устанавливать на борту дредноута нашу власть, мы расположились за громадным столом, где могли бы разместиться все офицеры Западной армии и эскадры Гершеля. Настроение царило в кают-компании крайне мрачное, не смотря на то, что вроде бы только что совершили невозможное. Взяли на абордаж британский дредноут.

   - Так что же делать, господа офицеры? - открыл наше импровизированное собрание майор Семён Карлович Версензе, командир первого батальона нашего полка. - Надо решать, и быстро. Времени у нас в обрез.

   - Верно, - согласился с ним подполковник Панкаршин Сергей Павлович - командир третьего батальона Новгородского гренадерского полка, самый старший по званию офицер среди нас. Командиры полков с первыми батальонами остались на "Гангуте" и должны были помогать фузилёрам его экипажа обороняться от возможных абордажей вражеских дирижаблей. - Времени у нас в обрез. Британцы высадят на борт десант, как только увидят, что мы не подаём опознавательных знаков. Один-два абордажа мы отобьём, сил хватит, но после...

   - Можно поступить крайне жестоко, - предложил майор Губанов, - но в полном соответствии с логикой войны.

   - А именно? - спросил подполковник Панкаршин.

   - Согнать в трюм всех матросов из экипажа и перебить их, с солдатами поступить также, - начал излагать наш командир, и я ужаснулся его словам. - В общем, чтобы на дредноуте не осталось ни единого британца. Нам же стоит запереться в десантных шлюпках, что стоят на нижней палубе. Когда же британцы, обнаружив, что весь экипаж перебит, отбуксируют дредноут к суше, мы десантируемся и будем прорываться к французам в Испании.

   - В вашем плане есть несколько серьёзных изъянов, - возразил ему штабс-капитан Диметров Максим Бисерович - старший из офицеров третьего батальона Могилёвского пехотного полка, беглый болгарский борец с османами, по-русски он говорил чисто, но с едва заметным акцентом. - Во-первых: каким образом, запершись в десантных шлюпках, узнаем о том, что дредноут летит над сушей, а не над морем. Во-вторых: можно ведь и дать отпор британским воздушным судам, не забывайте, что на его борту установлены новейшие паровые орудия. Ну и в-третьих: где вы найдёте людей, которые перебьют безоружных пленных британцев?

   - Управлять дредноутом мы не можем, - покачал головой Губанов, - ибо мои солдаты не только перебили всех его офицеров, но и уничтожили машинерию, с помощью которой, собственно, и правят этим левиафаном. Да и принудить британских канониров стрелять по своим будет очень сложно, даже под дулами наших мушкетов. Они своё дело знают, а мы - нет, даже если станут безбожно мазать, нам останется их только перебить. Что я и предлагаю с самого начала.

   - Хорошо, - не стал спорить Диметров, - но как же быть с десантом? Из шлюпок ничего не разглядишь, можно и в море десантироваться. В шлюпках на дно морское и пойдём.

   - На десантной палубе большого охранения не оставят, - резонно заметил капитан Кшиштоф Цитович, обходившийся без отчества польский офицер на русской службе, командовал он первой ротой в батальоне Панкаршина. - Их можно сработать очень быстро и без шума. А после выкинуть за борт и на их место поставить офицера, ведающего по-аглицки, и солдат. У британцев солдаты при офицере рта отрыть не смеют, тут же плетей получат, так что никто ничего не заподозрит, ежели что.

   - А есть среди нас те, кто аглицкий разумеют? - спросил Диметров.

   - Я разумею, - ответил штабс-капитан Антоненко.

   - Ну, вот и отлично, - подвёл итог подполковник Панкаршин. - Времени в обрез...

   - Но как же так, господин подполковник! - в нарушение всех уставов и воинских традиций вскричал Диметров. - Это же беззаконие! Британский экипаж у нас в плену! Мы не имеем права так с ними поступать!

   - Имеем! - стукнул кулаком по столу Панкаршин. - Имеем полное право, штабс-капитан! Потому что идёт война! И законы мирного времени к ней неприменимы. Я старший по званию офицер среди вас, так что приказываю майору Губанову воплотить свои предложения в жизнь.

   - Есть, - ответил мой командир. - Господа офицеры.

   Это было одновременно прощание с теми, кто остаётся в кают-компании и приказ нам, офицерам батальона, следовать за ним.

   - Штабс-капитан Зенцов, - обратился майор к командиру первой роты, когда мы вышли из кают-компании, - фельдфебель Боев ещё служит у вас?

   - Так точно, - кивнул тот.

   - Как только батальон вернётся в расположение, пусть явится ко мне.

   - Есть.

   Расположением батальона называлась жилая палуба, очень похожая на ту, в которой мы обитали на "Гангуте". Именно туда, ориентируясь по новым надписям на табличках со стрелками, должны были вернуться наши солдаты. В расположении нас уже ждала большая часть батальона, лишь несколько взводов ещё конвоировали британцев по приказу подполковника Панкаршина в трюм дредноута. Исключения не сделали даже для обслуги паровой машины, приводившей его в движение. Это были весьма колоритные личности - голые по пояс, в одних форменных штанах, давно уже не белого цвета, перемазанные и всклокоченные, как черти, которых только из пекла вытащили.

   - Фельдфебель Боев по вашему приказанию прибыл, - браво щёлкнул каблуками здоровенный детина в идеально сидящем мундире и запачканных порохом перчатках.

   - Собери из батальона таких же, как ты, опалённых, - сказал ему Губанов, - человек сто. Вы мне понадобитесь.

   - Есть, - коротко кивнул тот - Разрешите идти?

   - Ступайте, - сказал майор. - Вы мне понадобитесь через четверть часа. Вам хватит?

   - Вполне.

   Опалёнными войной звали людей, у которых от пролитой в сотнях боёв крови совершенно отмирает совесть. Они, следуя приказу, зарежут младенца или сотворят ещё что похуже. Им всё равно, убивать или нет, для них просто нет подобного выбора. Только такие солдаты и могли выполнить приказ - и перебить весь экипаж дредноута до последнего человека.

   - Поручик Суворов, - обратился ко мне майор, - мы с вами проконтролируем фельдфебеля Боева.

   - Разрешите спросить, господин майор?

   - Спрашивайте, поручик.

   Я помолчал с полминуты, собираясь с мыслями и формулируя вопрос. Однако всё, чего смог от себя добиться звучало весьма жалко:

   - Почему я?

   - Потому, - ответил мне майор, - что из тебя, Серёжа, может выйти отличный командир. Но для этого ты должен понять одну истину войны. А именно, война - это тяжёлая и грязная работа, которую мы выбрали для себя сами.

   - Как же так? - удивился я. - Грязная работа...

   - А вот так, - с напором произнёс он. - Не стоит воспринимать её, как красивое действо, вроде парада, как разумел войну наш покойный император Павел Петрович. Для нас, солдат, война - это работа и только работа. И часть её - столь грязная и жестокая, как та, что нам придётся выполнить сегодня.

   - Господин майор, - отвлёк нас от разговора молодой поручик в старинном мундире ландунгс-команды.

   - Что у вас?

   - Я слышал, вы резню в трюме учинить собираетесь. А людей у вас для этого маловато будет.

   Офицеры ландунгс-команд "Гангута", оказавшиеся с нами на борту дредноута не участвовали в военном совете. Не потому, что к ним относились как ко второму сорту - не до того сейчас - они руководили обыском британского левиафана. Лучше них в недрах его никто не разбирался - и теперь на каждый взвод солдат, шнырявший по дредноуту, приходились один офицер или унтер из воздушной пехоты и пара солдат.

   - И что же, поручик? Я что-то не очень хорошо вас понимаю.

   - Мы, офицеры, солдаты и унтера, предлагаем свои услуги в этом деле, - сказал поручик. - Мы все хотим отомстить британцам за смерть Булатникова и его людей!

   - Отчего же? - поинтересовался майор Губанов.

   - Месть, сударь, - резко бросил морской пехотинец, - дело святое! Нас, воздушных пехотинцев, считают отребьем, да мы, по сути, отребье и есть. Я, лично, угодил на "Гангут" за растрату казённых денег. Мне предложили выбор - или каторга или солдатчина или воздушная пехота, правда, с сохранением звания. Но Булатников был не из таких. Мы поначалу почитали его блаженным - сам в воздушную пехоту пошёл, хотя, как говорят, мог бы служить и в лейб-гвардии, восторженный такой, дурачок, в общем. Но потом... Он ведь письма писал, в военное ведомство, да и на высочайшее имя. Ответов, правда, не получал, но не это важно. Булатников единственный изо всех нас пытался хоть что-то изменить. За это его уважали. Все воздушные пехотинцы "Гангута". И теперь нет от нас пощады британцам! Мы за Булатникова всех горло порвём, как говорил подпоручик Зериани из "диких" частей. Он к нам за кровожадность угодил. Не щадил ни своих, ни чужих.

   - Вот оно как... - протянул я.

   - Всё ясно, - сказал, как отрезал Губанов. - Помощь вашу принимаю. Собирайте людей и отправляйтесь в трюм.

   - Есть, - ответил поручик, так и не представившийся нам.

   К трюмному помещению, где держали пленных британцев, вёл длинный коридор, показавшийся мне тогда бесконечным. Я стоял перед дверьми и провожал глазами шагающих солдат. Опалённых войной с одинаковыми ледяными глазами и бойцов ландунгс-команд "Гангута" в мундирах петровских времён.

   Войдя в трюм, мы выстроились в три шеренги. Три сотни солдат с мушкетами против почти пяти пленных, сбившихся в кучу в дальнем углу. Среди них были офицеры, на коленях вымаливавшие милость, сулившие златые горы, по крайней мере, я так думаю, но были и те, кто стоял, высоко подняв голову и с презрением глядя на нас. Они одёргивали ползающих по полу товарищей, правда, те, в большинстве своём, не обращали на них внимания или отмахивались, бросали злобные реплики и продолжали умолять. Кто на английском, кто на ломанном русском или вполне сносном французском.

   - Огонь весь шеренгами, - начал командовать майор Губанов. Он страшно изменился в лице - побледнел до почти мелового цвета, губы плотно сжаты, по виску катится капелька пота. - Дать три залпа. Выживших добить штыками. - Он снова замолчал на несколько секунд, а затем вскинул руку и не своим голосом выкрикнул: - Пли!

   Дальнейшее помню весьма смутно. Треск мушкетных залпов, пороховая вонь, крики боли, лёгкий перезвон примыкаемых штыков, стук каблуков по палубе... Очнулся я уже за пределами жуткого трюма. Мимо вновь шагали солдаты, правда теперь их мундиры были залиты кровью. Я же стоял у дверей и отчаянно боролся с позывами к тошноте. Коридор был не просто бесконечным, нет, он, казалось, тянулся и тянулся, а по нему шли и шли сотни - нет, тысячи! - солдат и среди них ухмыляющиеся британцы в красных мундирах, простреленных и истыканных штыками. Но вот наваждение сгинуло, последний солдат прошёл через другие двери и майор Губанов захлопнул их. И тут я не выдержал.

   Рвало меня долго и мучительно. А когда я, наконец, разогнулся, первым, что увидел, был майор, протягивающий мне платок.

   - Благодарю, - с трудом сказал я, принимая его и вытирая лицо. - Значит, не выйдет из меня офицера?

   - Отнюдь, - покачал головой майор Губанов. - Ты повёл себя весьма достойно. То, что стошнило, это нормально. Ты - человек молодой, не успел ещё душой зачерстветь. А вот то, что ты, Серёжа, крепился до тех пор, пока солдаты не пройдут по коридору, и не показал им своей слабости, лучшая тебе аттестация.

   (из рапорта полковника Энтони Брукса члена экипажа дредноута "Беллерофонт", руководившего операцией по захвату дредноута "Гиппогриф")

   После обнаружения в трюме "Гиппогрифа" тел убитых матросов и канониров, а также солдат, расквартированных на его борту, я приложил все усилия к поиску чёртовых русских, сотворивших это. Мои солдаты, казалось, перевернули весь дредноут, но заглянуть в десантные шлюпки никто не додумался. Быть может, потому, что до того никто не прятался в них, ведь расположиться внутри каждой могло не более взвода, а русских на борту "Гиппогрифа" никак не могло быть меньше пяти-шести батальонов. Выходит, они набились в них, как сардины в бочки. Также меня смутил тот факт, что на десантной палубе постоянно дежурил пост - полувзвод солдат во главе с лейтенантом. Как выяснилось несколько позже, русские без шума перебили их незадолго до десантирования и подменили своими людьми, которые и сбросили шлюпки. Дрались они до последнего, и никого из них в плен взять не удалось.

   В своё оправдание хочу заметить, что хоть я и приказал своим подчинённым найти русских, если они спрятались на борту "Гиппогрифа", однако они слишком сильно шокированы резнёй, которую те учинили.

   Когда же десантные шлюпки были сброшены - это оказалось неожиданностью, как для меня, так и для флотских офицеров, занявших мостик "Гиппогрифа". Также выяснилось на борту дредноута нет ни единого орудия, которое могло бы уничтожить десантные шлюпки. Но ведь до того никогда не возникало и необходимости в подобных орудиях.

   Я лежал на нагретой солнцем земле и смотрел в небо. Небо над Кадисским заливом. Шлюпки вполне удачно были сброшены. За редким исключением, вроде той, в которой сидел я. Радовал, хоть и не сильно, тот факт, что в этой шлюпке не было никого из моего взвода.

   Проследив за посадкой всех солдат и унтеров взвода, я понял, что места мне уже не осталось. Передав командование Кмиту, я отправился к соседней, на ходу пожав руку поручику из Новгородского гренадерского, что со своими людьми оставался прикрывать нас и должен был в нужный момент запустить механизм сброса шлюпок. Он отлично понимал, что им не пережить этого злополучного дня, наполненного кровью и смертью. Я втиснулся внутрь шлюпки, не имевшей ничего общего с тем, к чему мы привыкли обозначать этим словом. На самом деле это была стальная коробка, явно предназначенная для гораздо меньшего количества народа. Мы простояли в ней несколько часов, хотя, скорее всего, прошло куда меньше времени, но для меня, как и для многих, оно тянулось словно патока. Это было настоящей пыткой. Стоять почти без движения, стиснутым плечами дюжих гренадер, дышать - почти нечем, от жары по спине то и дело бегут струйки пота. Но самым страшным испытанием была неизвестность. Быть может, прямо сейчас распахнутся створки дверей шлюпки и на нас обрушится шквал свинца. Даже когда шлюпки были сброшены и ненадолго повисли между небом и землёй, неуклонно набирая скорость, устремившись к земной тверди, у меня проскочила предательская мыслишка: "А вдруг с нами решили не возиться - и попросту сбросили в море".

   Потом был удар о землю, затем ещё один и ещё. Вот тут-то я понял, что что-то идёт не так. Шлюпку подбросило в воздух, закрутило вокруг своей оси - створки распахнулись и я, как и многие солдаты, стоявшие в ней, вылетели из неё. Мне повезло. Меня швырнуло в воду довольно далеко от берега. Я отчётливо видел тела солдат и офицеров, разбившихся о прибрежные камни, и тех, кто пытался выбраться из десантной шлюпки, стремительно погружающейся воду.

   Сражение при Трафальгаре ещё шло, хоть и подходило к концу, и в воде плавало изрядное количество обломков кораблей. Уцепившись за один из них, я привязал себя шарфом и отдался на волю волн. Где-то вдали гремели пушечные залпы, корабли Вильнёва и Нельсона продолжали сражение. В небе оно также было в самом разгаре. Казалось, над Кадисским заливом повисло громадное облако сизоватого дыма, скрывшее сцепившихся воздушных левиафанов. Я не знал, кто выигрывает сражение на море и небе, однако хорошо осознавал, для меня оно закончено.

   Шли часы. Битва закончилась. И в небе, и в море. Солнце закатилось за горизонт, небо затянули тучи - и грянул шторм, такой страшный, какого я не знал до тех пор. Я вцепился в спасительную доску, что было сил, обняв её так крепко, что казалось она вот-вот затрещит, и неустанно молился о спасении. Я не слишком религиозный человек, в церкви бываю только по праздникам, однако в ту страшную ночь мне оставалось уповать лишь на Господа Бога. И Он уберёг меня от пучины морской. Меня вынесло на берег ближе к утру. Я ещё нашёл в себе силы отвязаться от деревяшки и пройти несколько десятков шагов прочь от берега моря, чтобы не быть смытым обратно. А потом рухнул без сил.

   Я вот теперь лежу и смотрю на небо, с которого совсем недавно с таким грохотом рухнул наземь.

Глава 8,

В которой герой встречает старых знакомцев и знакомится с испанскими герильясами.

   Сколько часов кряду прошагал я по равнине, не знаю. Первым делом я избавился от мундира, неизвестно за кого меня могли принять. Время такое, сначала стреляют, а потом узнают - в кого. Пускай меня могли принять за дезертира, объясниться с комендантом французского гарнизона я смогу, а если попаду к испанцам - Бог даст, выкручусь.

   С такими мыслями шагал я по испанскому бездорожью, совершенно не представляя, где нахожусь. Быть может, меня вовсе занесло в Португалию, к британцам и их союзникам. Если узнают, что я русский, мне конец. Слух о резне на борту дредноута, скорее всего, уже облетел всё побережье, меня прикончат без разбирательств. Придётся полагаться на моё французское произношение. В гимназии учителя мне говорили, что оно у меня весьма хорошее, надеюсь, для британцев сойдёт и моего русского - как говорят в Европе, славянского - акцента, никто не заметит.

   Вечер застал меня в пути. Есть хотелось страшно, но добыть пропитание было нечем. "Гастинн-Ренетт" я сохранил, а вот лядунка промокла насквозь и патроны в ней к стрельбе были непригодны. Слушая завывания своего желудка, я пристроился к стволу высохшего дерева. Говорят, от голода люди ремни едят и сапоги, надо будет поискать в округе какой-нибудь источник воды, размочить кусок ремня и попробовать пожевать. Хоть какая-то пища. Но всё это - завтра. Завтра.

   Я смежил веки и тут же провалился в тяжёлый сон. Снились мне британские солдаты. Я стоял с ними плечом к плечу в тесном трюме, на голову, грудь, живот мне стекала густая, чёрная кровь, мундир медленно пропитывался ею. Я вдыхал густой, тяжёлый воздух, текущий в грудь, словно мерзкая патока. Сделав очередной тошнотворный глоток, я вздрогнул от того, что меня ткнул под рёбра какой-то британский офицер. И проснулся.

   Надо мною стояли пятеро солдат в синих мундирах во главе с сержантом.

   - Проснулся, парень, - сказал мне по-французски сержант - седоусый ветеран. - Недалеко же ты убежал.

   - Я не дезертир, - ответил я.

   - А кто ж ты, парень? - беззлобно рассмеялся ветеран. - Сидишь под деревом без мундира, зато в форменных штанах и рубашке, и при ремне с полусаблей и пистолетом.

   - Не дезертир я, сержант, - сказал я. - Я - офицер Российской армии. Мой полк был расквартирован на борту дирижабля "Гангут". Мы принимали участие в битве возле мыса Трафальгар. Наш дирижабль был сбит. Мне удалось спастись. - Я решил не упоминать о нашей эскападе на британском дредноуте. - Ночь я дрейфовал, привязавшись к доске, день шёл по берегу. Искал людей.

   - Интересный рассказ, - задумчиво протянул ветеран. - И говоришь ты как-то странно. Ну да не мне про это думать. Пошли, парень. Только саблю давай сюда и пистолет. В Уэльве с тобой будут паладины разбираться.

   - Паладины? - удивился я, поднимаясь на ноги. Солдаты окружили меня и повели примерно туда же, куда я и сам шагал.

   - Испанцы, - сержант оказался человеком словоохотливым и болтал с явным удовольствием. - Самые настоящие фанатики. Нацепили белые мундиры с крестами - и теперь никто им не указ. Король Жозеф, брат нашего Императора, не хочет ссориться с церковью и закрывает глаза на то, что творят порой паладины. Вот и нам командир приказал даже не смотреть в их сторону лишний раз. А паладины заняли пол-Уэльвы и запретили нам входить в кварталы, где они расквартировались. Командир же и в ус не дует, как будто так и надо. Нет. Оно, конечно, ему видней, но нельзя же так. Что бы делали эти паладины без нас, простых солдат. Кто ходит в рейды за провиантом? Гусары Жехорса. Кто обходит ближайшие деревни и борется с бандитами Годоя? Мы, солдаты. А что делают паладины? Сидят в крепости Уэльвы и форте - и носу оттуда не кажут.

   - Не просветите меня, сержант, - осторожно поинтересовался я, - что тут у вас происходит?

   - А ты, парень, не шпион часом? - с подозрением спросил сержант. - Хотя ничего особо секретного я тебе не расскажу. Про восстание Годоя в Уэльве и окрестностях каждая собака знает. Самый богатый помещик из местных, Годой его зовут, он вроде как побочный родственник бывшего испанского консула или как его там, поднял восстание против Жозефа. Он собрал себе небольшую армию из дезертиров и бандитов, во главе с неким Кастаньосом и держит Уэльву осаде. Люди Кастаньоса шныряют по округе, запугивают других крестьян, так что городу в самом скором времени грозит голод. Вот уже вторую неделю на одной рыбе живём. Лишь два или три крестьянских подворья, что расположены ближе всего к городу, ещё платят оброк, остальные - давно переметнулись к Годою. За эти последние нам то и дело драться приходится с наёмниками Кастаньоса. Вот и сейчас мы в дозоре, обходим округу, ищем разбойников и прочую шантрапу. Этих в последнее время развелось много, очень много. Бандиты, дезертиры, вроде тебя, парень.

   - Я не дезертир, - скучающим голосом сказал я. Похоже, переубедить сержанта не удастся, но я не собирался признавать себя дезертиром.

   - А мундир твой где? - вполне резонно спросил он.

   - В воде сбросил, - окрысился я. - На дно он меня тянул.

   - Ловкий ты, выходит, малый, - от души рассмеялся сержант. - Мундир сбросил, а ремень поясной на тебе как остался? И кобуры? И перевязь с лядункой? Иди, скажешь, новые нашёл? Прямо на берегу!

   Хохот сержанта поддержали остальные солдаты. Я же густо покраснел. Вот ведь дурак! Ничего получше придумать не мог.

   - А ещё, парень, - наставительно продолжал ветеран, - когда тонут, первым делом сбрасывают сапоги и ножны с оружием, те слишком сильно ко дну тянут. Куда сильней мундира, да и избавиться от них проще.

   - Верно, - склонив голову, повинился я. - Я избавился от мундира. Народ сейчас из-за войны нервный, могли бы и застрелить прежде чем разбираться.

   - Ты и мундир сохранил, - неожиданно заявил сержант. - Вон он у тебя в скатке на поясе, верно?

   - Верно, - не стал отрицать я.

   - Сейчас жарко, - бросил мне ветеран, - но как к Уэльве подойдём, надень его. Тогда получится, что мы не дезертира ведём, а офицера-союзника сопровождаем. - Он подмигнул мне и шутливо отдал честь.

   Знал бы этот пожилой сержант, имени которого я даже не знал, что этими словами спасает мне жизнь.

   Мы прошагали несколько вёрст. Я успел хорошенько проголодаться, но виду не подавал. Оставалось надеяться, что Уэльве меня всё же накормят. Но до города нам добраться было не суждено. Лёгкие всадники в зелёных мундирах с ружьями наперевес вылетели из-за поросших кустарником холмов.

   - К бою! - скомандовал сержант. - Без приказа не стрелять!

   - Верните мне саблю! - крикнул я ему.

   - Как же, - отмахнулся от меня ветеран, - чтоб ты меня ею в спину ткнул! Ищи дурака!