Наглое игнорирование

— Работать надо, — хмуро сказал Новожилов.

Опять развернулись цепью, только сейчас короче цепь была на одну седьмую.

Вернулись в деревню поздно и совершенно вымотанными. А тут – новое дело, бабы воют. Что? Как? А оказалось – и сюда беда пришла. Трое мальчишек подорвались в лесу – один что-то пнул ногой – и рвануло. Одного насмерть, двоих порвало сильно, увез поспешно их в город к приятелям-медикам начальник похкоманды. И теперь деревня горюет, все ж друг – другу если и не родственники, так соседи, всем теперь стало страшно. Только дух перевели, вроде война укатила обратно на запад – ан нет, семя свое посеяла. И опять саперы виноваты, получается, хоть впрямую в глаза и не попрекают, а смотрят не так, как вчера. Поди, объясняй, что там, где мальчишки окаянные шарились – не было еще зачистки, не порваться же, первоочередное – дороги и если получится – сельхозугодья, что обработать смогут, лес дальний – дело второе. Никто и слушать не будет.

Совсем тошно на душе. Пошел Новожилов к фельдшеру. Тот хмурый, руки моет – и вода с них – розовая стекает. И пахнет резким. Лекарственным чем-то.

— Давно увезли? — спросил медика.

— Нет, просто помыться не успел, у матери погибшего прямо тут сердце прихватило, пока то – да се.

— На чем подорвались?

— Ранения осколочные, так бы сказал, что граната, вероятно. Ручная. И знаете что – зря так переживаете, не вижу вашей вины совсем, а то у вас лицо черное, — размеренно сказал Иван Валерьянович.

— Бойца потерял сегодня – с трудом выговорил младший сержант.

— Кого? — удивленно вскинул глаза старик.

— Еремеева.

— Это тот, который клети делал? — опешил Алексеев.

— Он самый. Хороший был плотник и мужик надежный, — кивнул Новожилов.

— Как?

— Минное поле. Паршивое, неряшливое, мины накиданы как попало и в траве густой. Одна у него в руках взорвалась, похоже, когда взрыватель вынимал. Он, видать, не захотел безруким жить. Так и покатился вбок бревнышком, пока спиной на вторую мину не попал. И все. Был – и нету. Не найдется у вас водки – помянуть?

— Для вас – найдется. И знаете что – ведите своих ребят сюда, у меня хоть и микроскопическая комнатенка, но все же – отдельная, — деловито и сочувственно сказал старый фельдшер.

Новожилов благодарно покивал головой. Так-то он свое отделение держал, как положено, и водку вместе пить не было принято, вот кушали вместе, из одного котла – это было законом.

А сейчас решил, что стоит помянуть погибшего вместе.

И помянули. Посидели, поплакали, попели грустные песни. Был покойный Еремеев таким человеком, которых при жизни вроде и не замечаешь, просто спокойно и надежно с ними рядом жить, а вот когда помрут – так сразу словно стена в доме обвалилась, холодно и неуютно становится и понимаешь – что такой вот замечательный рядом человек был.

Утром отделение младшего сержанта Новожилова вышло работать, как обычно.

Рядом с братской могилой бойцов РККА и гражданских беженцев на холме, появилась еще одна – для бойца Еремеева и двенадцатилетнего пацаненка, так неосторожно отнесшегося к военному железу. И больше всего Новоселову хотелось бы, чтобы могил тут не добавлялось.

Капитан Берестов, снова адъютант старший медсанбата

Медики не подкачали, это Дмитрий признавал твердо. Причем и те, что лечили в городском госпитале его трудно заживающую дыру в ребрах и те, ради которых он взялся за тяжеленный и очень вонючий труд. Похоронная команда, бывшая отдельным медико-санитарным отрядом, выполнила свою работу на "отлично". Головы немецких вояк были собраны с запасом и вонища от стеллажей привлекла всех мух с округи. Трупоеды тоже постарались, не посрамив знания военврача Михайлова – потому первый этап обработки черепов к осени практически завершился. Приехавшая из ВММА бригада вольнонаемных суровых женщин прямо там же на берегу принялась дочищать, обезжиривать и отбеливать будущие экземпляры уникальной коллекции, для чего отделением Новожилова было сколочено там же еще несколько сарайчиков. В них разместили бочки и химреактивы для работы.

Судя по довольному виду фельдшера Алексеева – все шло к тому, что коллекция будет создана в срок и полностью использует свой научный потенциал. Было чем гордиться – отобранные для коллекции уже голые 4500 черепов и несколько сотен второсортных – с незамеченными вначале повреждениями или еще чем бракованные, типа двух негритянских, тоже годны были в дело, например, для работы курсантам. И это не считая собранных трофеев – от штабных фургонов и грузовиков до винтовок и патронов.

Этому больше всех был рад сам начпох. Он здорово вымотался на этой непривычной для командира РККА работе, сам бы не поверил, если бы ему кто пару лет назад сообщил, что он будет разбираться и в пахотном деле и в хитростях финансового и вещевого снабжения и в коневодстве и в сотне совсем разных вещей. А – пришлось вникать. Ей-ей командовать пехотным взводом было куда легче и проще. Сейчас все бывшие в прошлой безмятежной жизни лейтенантские хлопоты и трудности виделись смешной щенячьей возней. Сбор трупов, уже вздувшихся и потекших продолжался интенсивно. Смрад разложения казалось пропитал Берестова до костей, летом пришлось из избы перебираться в палатку – воняли работники инфернально, да и сам командир не отставал. Приходилось заводить по два комплекта одежды – один для работы, второй – для визитов к порядочным людям. Только частой баней да стирками и спасались. И еще – трофейным немецким одеколоном. А тем временем прибыли бригады строителей – стали рубить дома в погоревших деревнях, строили новые избы взамен сожженных – наспех, быстро и не особо качественно, но и то было хорошо оказывается правительство помнило о нуждах селян. Это воодушевляло, хотя Новожилов ходил зеленый от злости и мало что не кусался – лезли за лесом чертовы балбесы штатские куда ни попадя и потом приставали с претензиями – самыми разными, от того, что человек подорвался, до того, что пилы ломаются – в деревьях осколки и пули застряли, их на доски пилят и вылетают зубья к чертовой матери.

Все время грызло начпоха то, что все как-то нескладно на фронте выходит. Первомайский приказ Верховного Главнокомандующего вызвал резкий подъем настроения у всех, видно было, что вот сейчас в 1942 году немца дожмут, ан глухие слухи про провал прорыва блокады Ленинграда и окружение 2 Ударной армии, упорные позиционные бои под Ржевом мешали старлею верить в это безоглядно, хотя внутренне он и сам смирился с тем, что домолотят фрицев без него. Но – все же сомневался. И как в воду глядел – рухнул фронт под Харьковом и немцы поперли как заведенные, словно снова блицкриг проворачивали.

Совинформбюро глухо сообщало об оставленных городах, обычным гражданам это мало что говорило, забиваясь реляциями о победах РККА, но стреляный воробей начпох понимал – это катастрофа. Немец – ПРЕТ! И потери наших – колоссальные. У довольно богатой команды реквизировали почти весь транспорт, оставив всего один грузовик, сильно обездолили в плане бензина и если бы не хитромудрость командования – осталась бы похкоманда вообще пешей. Оставалось радоваться, что с пахотой успели местным помочь в самый раз.

А потом пал Севастополь, фрицы уже лезли на Кавказ. В эти дни казалось, что уже и все. Дорвутся до нефти – и кранты! Старший лейтенант подал рапорт о переводе его кем попало на фронт, но ответ был резкий и злой – делай, что положено и не петюкай!

Берестов и не петюкал больше, корячился с порученной работой и старался сделать ее как можно лучше. И когда переехал в палатку, то не стал забирать со стены избы повешенную карту СССР. Просто, чтобы не расстраиваться. Ему было ясно, что и окруженные в Демянске немцы устояли и наоборот – наших под Вязьмой успешно фрицы разгромили. И без того расстройства хватало, например когда у него реквизировали очень полюбившуюся всем похоронщикам немецкую полевую кухню, в которой можно было приготовить сразу три блюда и развезти горяченькое по нескольким точкам. Помнил командир, как обрадовался находке неугомонного мотоциклиста Новожилова, во время постоянной саперной разведки обнаружившего в лесу эту самую кухню. Вместе то ли с ездовым, то ли поваром, сладко и навсегда заснувшем мертвым сном на облучке кухни. Все тогда еще удивились – дров у фрица было полно – а замерз. То, что сказал мудрый механик – что кухня, это не печка и топить ее с пустыми котлами – угробить вещь напрочь, встретило возражение простое – мог фриц хоть снег топить и воду кипятить – ан предпочел сесть поудобнее, сунуть руки в рукава тощей шинелки и так и отойти в иной мир, только край покрашенной белой маскировочной краской каски заиндевел от последнего дыхания. Отправился повар в яму к камарадам, башку его поместили в третью клеть, а кухня отлично послужила несколько месяцев. И все сильно горевали, утратив такую ценную штуку. Что ж, пришлось жрать сухомяткой, а то и терять время на готовку на костре, рядом со смердящими телами, неудобно, конечно, но работали дальше.

А потом отряд, по выполнении задачи расформировали, начпох получил письменную благодарность от начальника ВММА, новое очередное звание и тепло простился с подчиненными. Отметил отвальную с начальствующим составом – фельдшер тоже улучил минутку, пришкандыбал, хотя посидел очень мало "на три рюмки только", оправдывался тем, что дуры-бабы на трех черепах шиловидные отростки поломали, а на двух ухитрились повредить тонкие косточки глазниц, орбитальные пластинки. Никак без присмотра не могут, клешни пахорукие!

На том и простились, пожелав друг другу успеха и здоровья.

В кадрах бывшему начпоху прямо сказали, что если бы не потери в командном составе, то не видать бы Берестову должности, а теперь – никуда не денешься, люто людей не хватает. Особенно – обученных. И тем более – обстрелянных и с опытом.

И получил назначение свежеиспеченный капитан в такой же свежеиспеченный медсанбат свежеиспеченного танкового соединения. Все с бору по сосенке из огрызков, остатков и новобранцев. И даже танков еще нет вовсе.

Командир медсанбата с первого взгляда не понравился Берестову. Плотный, медлительный дотошный блондин, причем не понять-то ли светлые настолько волосы, то ли уже и седой. Взгляд водянисто-голубых глаз тяжелый, немигающий, змеиный какой-то.

Начштаба его про себя "Рыбоглазом" назвал. Придирчив был начмедсанбата, дотошен и недоверчив, несколько бумаг заставил переделать из-за сущих пустяков. Но все корректно, ни слова ругани или модного и привычного у пехотных командиров мата. И опять – по имени-отчеству, отчего первое время Дмитрий Николаевич вздрагивал от смеси странных чувств, когда его так окликали. Словно по времени назад вернулся. И как дождливая ночь – так жена снится. Болтали с ней о пустяках. И утром просыпался и никак не мог понять – спокойные были сны, хотя с какой стати покойники являются вот так запросто – не объясняет материалистическая наука.

Как ни странно, но в хаосе и суете формирования чувствовал себя Берестов совершенно уверенно, даже настроение было каким-то приподнятым, сам себе удивлялся. Пару раз ловил на себе немного вроде удивленный взгляд "Рыбоглаза", если только у этого безэмоционального врача возможно было проявление человеческих чувств. Просто все это уже было знакомо по формированию из ничего хорошо сколоченной команды – вот когда корячился впервые с незнакомым этом делом, лепя из обсевков свою похоронную артель – тогда все было дико, внове и страшно. А теперь – чувствовал себя на коне. И контакты наводил быстро и добывал, что надо, помогая товарищам. Жалел только, что не сообразил сунуть себе в вещмешок десяток трофейных пистолетов, дело бы пошло еще живее. Вскоре заметил, что "Рыбоглаз" как-то отцепился от него и подаваемых на подпись документов. Нет, все подписываемое начальник читал внимательно. Но теперь перестал придираться, словно бы прошел Берестов некую проверку и теперь встал на место, вщелкнулся, как патрон в магазин.

Только из-за этого и рискнул начштаба, подав одним прекрасным холодным и дождливым вечером выстраданную и вымученную "Служебную записку".

Военврач второго ранга Быстров выпученными своими буркалами прочитал все написанное, потом уставился на новатора Берестова. Тому очень стало неудобно сидеть на скрипучем старом стуле.

— Если я правильно понял, Дмитрий Николаевич, вы предлагаете создать на базе нашего МСБ вместо лечебных структур противотанковое подразделение?

Это было не так, предлагал опытный начштаба всего лишь иметь в составе санитаров пару отделений из обстрелянных, опытных бойцов с несколькими пулеметами, трофейными, разумеется, и также расчет противотанкового орудия, тоже конечно, трофейного. Лучше бы, конечно побольше, но это тот минимум – миниморум, который позволит обеспечить хотя бы некоторую защиту МСБ в пиковой ситуации. В конце концов, санитарам и так положено оружие по штату, так почему бы просто несколько не усилить уже положенное?

Потея и злясь на себя за косноязычие, которое вылезло во всем своем безобразии именно сейчас, когда надо было внятно и коротко объяснить суть, а силы и внимание тратились не на то, чтобы правильно подобрать убедительные слова, а просто внятно и понятно выговорить буквы чертовы, Берестов постарался изъяснить все как можно логичнее.

Начальник медсанбата сидел молча, по его амимичной физиономии было не понять – слушает ли он вообще или уже принял решение и ждет из вежливости, чтобы обрезать разговор, когда струйка мыслей начальника штаба иссякнет.

— Знаете, Дмитрий Николаевич, это похоже на рецидив ваших пехотных инстинктов.

Берестов молча стал краснеть лицом. "Рыбоглаз", отмерив паузу, дождавшись, когда подчиненный стал похож на свеклу, украшенную белыми паукообразными шрамами, продолжил:

— Но мне понравился ход ваших параноидальных мыслей. В вашем личном деле есть расписка о сданных печатях двух медсанбатов. В одном вы были на той же должности, что и сейчас, а вторая откуда?

Сопя носом, но сдерживаясь, капитан по возможности кратко объяснил, как попал во второй свой МСБ.

— Вы считаете, что если бы вы тогда не открыли огонь, то результат все равно был бы катастрофический? — спросил неожиданно Быстров. Этого вопроса Берестов не ожидал, но все равно уже терять ему было нечего и он выдал все, что знал об обращении гитлеровцев с пленными, ранеными и медперсоналом РККА. Знал много, не только по газетам, а собирая старательно именно эти сведения. Его самого грыз этот вопрос – а не спровоцировал ли он сдуру своей пальбой расправу над ранеными и медиками? И только когда собрал множество свидетельств того, что конец был все равно гарантирован, только без сопротивления это было бы и совсем обидно. Паршиво относились оккупанты к советским людям, не считая их за людей в принципе. Но с какой стати Быстрову об этом спрашивать? Все шло не так, как он рассчитывал, идя в кабинет к своему начальству. Ну и черт с ним!

— У вас на голове шрам, похожий на след от огнестрельного касательного ранения. В личном деле указано два других ранения, — спросил опять не о том "Рыбоглаз".

Опять пришлось пояснять, а от длинных разговоров адъютант старший уставал невыразимо. И сейчас чувствовал, что язык банально устал и болит, так, как болят мышцы ног после 30 километров марша с полной выкладкой. И взгляд начальника МСБ раздражал, чувствовал себя сейчас Берестов словно он жук на булавке, а сидящий за столом седой блондин его вертит и так и этак перед глазами, изучая внимательно и отстраненно.

«Такой же научный педант и фанатик, как тот же Михайлов. Два сапога – пара, одно слово – медицина», — зло подумал адъютант старший.

— Нехорошо, Дмитрий Николаевич. Непорядок. Потрудитесь оформить ранение как положено, через ВКК.

— Исинисе, Седхей Седхеевиш, не са тем шев! — не удержался и таки огрызнулся взмокший Берестов.

Сергей Сергеевич Быстров удивленно вытаращил свои блеклые гляделки и уставился на строптивого подчиненного неприятным, тяжелым глазом. Некоторое время мерялись взглядами, потом Берестов вздохнул и в гляделки играть прекратил. Он уже был не рад, что пустился в эскападу с новшествами и реформами.

Помолчали. Потом "Рыбоглаз" продолжил:

— Какое выполненное задание имелось в виду в благодарности от ВММА? — и опять не о том спросил. Все-таки Берестову казалось, что он пришел с важным предложением, касавшимся устойчивости функционирования всего медицинского батальона, а все о пустяках речь несущественных. Пришлось рассказывать про сбор черепов и всего прочего. И наконец-то проняло "Рыбоглаза", удивился и даже присвистнул, когда речь пошла о тысячах черепов. И даже вроде чуточку – уголками губ, улыбнулся, по-прежнему таращась водянистыми гляделками:

— Резюмирую разговор. Первое – как уже сказал, вы, Дмитрий Николаевич, приведете в порядок данные о себе. Завтра будет заседание ВКК – явитесь на осмотр и документирование ранения. В приказ, соответственно, внесем право на ношение щитка за ранение. Второе – купите в лавке военторга нашивки за ранения и потрудитесь, чтобы две желтые и одна красная у вас на кителе были размещены в соответствии с уставными требованиями. Срок исполнения – неделя.

Адъютант старший было раскрыл рот, но Быстров продолжал:

— Третье. Официального хода вашей служебной записке я дать не могу, как вы, полагаю, сами понимаете. Но неофициально – одобряю и ваше предложение о подборе санитаров из числа умелых, опытных бойцов и предложение об усилении огневой мощи нашего лечебного учреждения. Как я понимаю, в сборе трофеев у вас опыт немалый?

Берестов кивнул.

— Тогда займитесь. При первой же возможности. Насчет пушки – вы уверены, что она так уж нам необходима?

Начштаба опять закурлюкал, заново переживая впечатление от сраных немецких жестянок, которых было никак не остановить. Даже крупнокалиберная стрелковка превратила бы эти танки в хорошо прогретые банки с тушенкой, не то, что нормальная пушка. А винтовки – бесполезны были.

"Рыбоглаз" выслушал, помрачнел.

— Ладно, вы меня убедили. Заодно постарайтесь набрать и шоферов соответствующих. А я постараюсь убедить начальство, чтобы оно не вставляло нам палки в колеса. У вас все? Не смею задерживать, Дмитрий Николаевич.

Уходил после разговора Берестов со странным ощущением – то ли довольный, то ли удивленный. Странный все же штукарь этот самый военврач второго ранга Быстров Сергей Сергеевич…

Бывший уполномоченный Особого отдела Солнцев, нынче командир разведвзвода партизанского отряда

В первую секунду ему показалось, что он провалился левой ногой в яму, и сильно ударился, потому что стремительно упал набок. Не понял – откуда тут на тропинке яма?

И только перепуганные глаза пулеметчика Головина подсказали – все было и так совсем плохо, а теперь – уже хуже некуда.

— Цто?

— Вам ногу перебило, кость торчит! — лепетнул бывший танкист.

Глянул сам – замутило, голова кругом пошла. Нога, вывернутая совершенно дико в сторону, и да из кровищи торчит сахарно-белый осколок кости, нечему там другому торчать, такому яркому. Сам удивился тому, как мысли быстро понеслись, пока танкист собрался с духом и предложил тащить волоком – чего только в голове не просквозило, от совсем нелепого и глупого "А может, еще и отобьемся?" или "Головин здоровый лось. Может и утащит?", до трезвого и леденящего морозом "Все, отбегался!"

Головин как-то неприлично засуетился, то порываясь стягивать гимнастерку, чтобы перебинтовать рану драной рубашкой, то хватался за пулемет. Видно было, что растерялся парняга. А ведь обстрелянный и опытный! Смотреть на это было тошно и неприятно.

— Стой! Сколько патронов в диске? — остановил Солнцев бестолковое мельтешение подчиненного.

— Десятка два! — сразу же ответил танкист, и показалось раненому, что глаза как-то не так блеснули у него.

— Ты пулемет оставь и дуй!

— Но… — начал было возражать Головин, и заткнулся. Повалился рядом, над головами опять густо стало посвистывать – каратели сменили позиции, приблизились.

— Бегом! В смысле – ползком. Но бегом! — коряво скомандовал Солнцев, изо всех сил пытаясь дотянуться до пулеметного приклада.

Танкист (он так и бегал в матерчатом шлеме, хотя одежку с приметного синего комбеза сменил на привычную для партизан сборную полугражданскую-полувоенную) спорить не стал. Подтянул пулемет поближе, тряханул им, ставя на сошки, пожал, словно клещами плечо раненого и змеей дернул прочь, только стершиеся подковки на каблуках сверкнули.

Боль еще не врезала по сознанию, только тупо мозжило под коленом, еще не понял организм, что его прострелили и поломали и, пользуясь этим, Солнцев постарался поудобнее пристроиться к пулемету. Получалось плохо, ослаб он как-то моментально.

Думать теперь оставалось только об одном – как бы зацепить с собой кого из тех, кто уверенно и цепко вел облаву, уничтожая всех людей, оказавшихся в мешке блокирования. Немцы всерьез взялись за партизан в этом 1942 году, бросив на ликвидацию сопротивления такие силы, что уцелеть под ударом было просто не возможно. И авиация прибыла, и танки и артиллерия, не говоря уж о разношерстной пехоте – начиная с толковых, расторопных егерей и кончая прибалтами, паршиво воюющими, но замечательными палачами, особенно когда речь шла о безоружном населении. Мастеров лесного боя судьба и прицепила к отходящему, ополовиненному партизанскому отряду, где был взводным Солнцев. Отряд был еще более-менее боеспособный, много окруженцев, все же огрызался. Жрать было нечего, боеприпасов кот наплакал, все ослабли – и потому потери были страшные. И раненых не было, не могли их эвакуировать. Ранен – значит, убит. Только безвозвратные потери. Теперь самому оперуполномоченному предстояло почувствовать, что такое – попасть в эти самые потери. Поганенькая мыслишка – сдаться в плен, мелькнула на долю секунды в голове у раненого, но не прижилась вовсе. Не потому, что Солнцев был несгибаемый былинный герой и совсем уж свою жизнь не ценил. Нормальный он был человек, и жить хотел никак не меньше всех остальных. Просто был трезвым, видавшим виды опытным мужчиной. Каратели здорово обозлены тем, что сгоряча недооценили "бандитов" и потеряли вчера несколько своих, потому не факт, что настроены были кого-нибудь щадить в принципе. Да и знала Солнцева в этом районе любая собака, прикинуться рядовым балбесом, которого силой, дескать, заставили уйти в лес не получилось бы никак. И уж совсем напоследок, еще был бы шанс, будь он целым, а – раненого допросят на месте, дергая за перебитую ногу и тыкая со смешками штыками в больные места, но корячиться и волочь лежачего егеря не будут. А если соберутся тащить – так и семи пядей во лбу иметь не надо – только потому, что будут ценную добычу потрошить не торопясь, со вкусом толком и расстановкой, выпотрошат как рыбу – и повесят как собаку. Солнцев был в своей нквдшной форме, так что втереть очки кому бы то ни было из карателей совсем нереально. Так же нереально, как надеяться, что свои сумеют вытянуть. Не те харчи – даже и без носилок с телом идти быстрее сыто кормленных егерей не получалось. Голодные партизаны еле ноги волочили.

Как ни старался Солнцев, а попасть хоть в кого-нибудь из мелькавших стремительно силуэтов ему не повезло. А потом пулемет как живой рванул в сторону, ускользнул из рук, только по грубому лязгу и покореженному диску, зиявшему сверкающей ссадиной, догадался – зашли сбоку и выбили из рук машинку метким выстрелом. С трудом перекатился на спину – боль уже поднималась, еще была терпима, но от движения прострелило, словно ледяным ожогом по позвоночнику, аж ослеп на мгновенье. Закопошился плохо слушающимися пальцами, боясь не успеть наощупь. Вроде – успел. И тут увидел немцев. Совсем не там, где ожидал. С такими серьезными рожами они подходили, что уже чуть не расплакавшийся от всего навалившегося Солнцев, неожиданно для самого себя заржал таким бодрым, заразительным идиотским смехом, что и сам удивился. Хотел остановиться – и не смог.

Егерь, шедший со стороны ног, поневоле скривил губы ответной мрачной улыбкой, умело прилаживая к своему карабину сине сверкнувший штык. Это еще больше развеселило раненого, ржал Солнцев до слез, катившихся по щекам, сам это чуял и никак не мог остановиться.

— Рус, капут? — утвердительно спросил его кто-то совсем рядом.

Отвечать на такой очевидный вопрос смысла не было никакого, и Солнцев просто поднял перед лицом щелкнувшую руку. Все силы на это движение ушли, словно не руку поднимал, а многопудовую тяжесть.

Это чушь, что ручная граната Ф-1 бьет осколками метров на двести, так далеко летит пяток особо крупных кусочков чугуна, но метров на десять лимонка дает зону сплошного поражения. Гарантированного. Из пяти зольдат, подошедших к партизану на это расстояние, ни один не успел спастись. Один был убит сразу, двое – в скором времени померли, и преследователи только зря потеряли силы и время, пытаясь эвакуировать изрешеченных осколками камарадов. Преследование в тот день сорвалось, что дало товарищам Солнцева столь важную передышку.

Начальник медсанбата военврач второго ранга Быстров

Из всего положенного по штату оружия, выдано было всего двадцать винтовок. И ровно столько же наганов.

О чем он и заявил своему непосредственному начальству, бывшему уже подполковником. Начальство только поморщилось, потому как эту беду считало не самой важной – соединение формировалось в сжатое время, танковые полки, пехотные части тоже еще комплектовались в дальней дали, за пару сотен километров от расположения тыловых служб и как-то так выходило, что внимания к тыловикам – а соответственно и медицине – было оказано маловато. Не хватало куда более серьезных вещей, чем оружие для медиков.

И винтовки для санитаров были не самым важным, во всяком случае – пока.

— На складах есть манлихеры. В конце – концов нам не бои вести, а людей лечить. А на фронте сможем заменить на отечественное, — нашел соломоново решение подполковник.

— Насчет пулеметов вы не спросили? — уточнил Быстров.

— Вам бы пехотным командиром быть! Можно подумать, что все остальное у вас в полном порядке! — разозлился подполковник.

— Электростанцию на прицепе мы уже добыли, третья кухня тоже будет получена на днях. А без оружия нас любой сукин сын обидит незамедлительно, — твердо ответил начМСБ.

— А прививку от туляремии сделали, а? То-то, а должны до конца недели закончить!

— Скарификаторы не получены , — буркнул военврач второго ранга. Тут он понимал свой недочет – как ни отбрехивайся, а на фронте все должны быть уже привитыми, у немцев, румын и итальянцев – точно известно – эпидемия. И потому вляпаться в это все не готовыми и не защищенными – да никому дела не будет, что простеньких царапаторов не получили.

— Так работайте над этим! С неба ничего не свалится, — ядовито заверило начальство.

— Работаем! Но насчет пулеметов все же тоже важно. Вот там-то на нас с неба много чего высыпят, — сказал сущую правду Быстров.

— Спрашивал я про пулеметы. Посмотрели косо, но сообщили, что могут вместо самозарядных винтовок по штату положенных, выдать пулеметы "Браунинга" и… — тут подполковник вытянул бумажку и прочитал неуверенно: пулеметы "Чаучат".