Наглое игнорирование

Спрятал бумажку в карман обратно и не без интереса спросил:

— Вы всерьез считаете, что сможете отразить налет бомбардировщиков пальбой из таких пукалок?

— Мой начштаба уверен, что, во всяком случае – напугаем.

— Ага, и напуганные враги разбегутся в разные стороны. Лучше о скарификаторах позаботьтесь. Прямо сегодня оформите через финотдел – есть тут в городке жестяных дел артель – вот у них и закажите. Вы понимаете всю серьезность размещения непривитого контингента в условия эпидемии? — хмуро глянул подполковник на неразумного, но строптивого подчиненного.

— Точно так, понимаю.

— Если понимаете – чего же не выполняете? Это преступное легкомыслие! — жестко отчехвостило начальство, добавило еще пяток замечаний и убыло горделиво.

Возразить было нечего. И это было весьма печально. Создавать с нуля считай полевую больницу, да еще подвижную, да в сжатые сроки, да еще в условиях страшной нехватки всего, что необходимо, а необходимы тысячи позиций самых разных – от фармакопеи и санитаров до грузовиков и хирургического инструмента – задачка весьма нетривиальная. Так еще и такая гадость. Как сделать всегда получаемые без проблем в виде расходного материала ерундовые вроде скарификаторы вот так посреди провинциального городка – опытный врач не очень представлял. К тому же проблем при формировании и обеспечении медсанбата действительно было много, рождалось учреждение в муках и корчах. Впрочем, любая проблема решаема. А то, что "ничего не делай сам, если есть толковый зам" – он помнил хорошо. В конце концов, за пулеметы головомойка получена, так что пусть и капитан пехотный получит свою долю радости.

Приказал вызвать Берестова и тот явился незамедлительно.

— Дмитрий Николаевич! Пулеметы мы получить сможем, старый хлам, судя по всему из польских трофеев, но на складе есть "Браунинги" и "Чаучаты", — порадовал сходу Быстров. Он рассчитывал увидеть какие-то эмоции на физиономии подчиненного, но изуродованное лицо ничего не выразило. Тогда начальство перешло ко второй части выступления:

— У вас есть план прививок, но встала проблема неожиданного свойства по его исполнению. Нам не поставили инструментарий для прививочной работы. Начмед предлагает сделать их самостоятельно, изыскав возможности на местах.

Опять лицо у капитана, как деревянное божество. Натурально, идол.

— У противника эпидемия туляремии. Это дополнительно к тому, что у них и так есть дизентерия и сыпной тиф.

Тут Быстров убедился в том, что зажатый и стесняющийся обычно много говорить при других людях, адъютант старший с ним уже почти стесняться прекратил, потому как Берестов позволил себе усомниться в том, что у врага все так плохо. Кроме того дал понять, что про туляремию (она в его устах получила гораздо более экзотичное название, потому как выговорил он на свой манер) слыхом не слыхал. Это только подзадорило флегматичного начальника медсанбата. И порадовало, что попытки разговорить своего нелюдимого подчиненного, сработали. Вот и отлично, совершенно не нужен в работе зажатый НШ, ему командовать людьми надо.

— Не слыхали про туляремию? — удивленно уточнил Быстров.

— Нет.

— Милое заболевание. Разносится грызунами, есть районы, где эта инфекция имеется всегда, в дремлющем виде. При отступлении уборку урожая провести не получилось, осталось все на полях, зерно осыпалось. Грызуны при этом изобилии жратвы размножаются чудовищно – и всегда среди них эта самая туляремия, псевдочума, если так понятнее, как раз и вспыхивает обязательно. Биологический закон регулирования популяции. С наступлением холодов больные грызуны лезут в тепло, в блиндажи, избы, а путей передачи инфекции этой хвори несколько – через зараженные продукты и воду, аспирационно, даже кровососущие насекомые ее переносят. Естественно, что пройдя по областям, где туляремия дремлет, враг эту хворь получил в полном размере, слыхал я, что их эпидемслужбы работали в плане предотвращения чумы, а туляремию они знать не знают – вот как вы. С гигиеной у этих европейцев дело обстоит кисло, кипятить воду перед употреблением у них возможностей нет, значит пьют оттуда, куда гадят больные мыши. То же и с продовольствием. Мыши гадят – немцы жрут и пьют. Так что, полагаю, дела у них уже плохи, — проинформировал своего начштаба военврач второго ранга.

— Что нам девать надо? — взял коня за рога Берестов.

— Учитывая, что холодное время уже наступило, и мы скоро соприкоснемся с зараженными массами врага – проводится вакцинирование. Сами бутыли мы уже получили, вопрос в пустяке – на кожу палочкой наносится капелька вакцины, потом скарификатором кожа царапается и в кровь поступает ослабленная зараза. Вырабатывается стойкий иммунитет, то есть полная защита. Так вот – нет скарификаторов. Вы их видели, когда у вас брали кровь из пальца на анализ – кусочек жести с острым шипиком на одном конце. Поставок не будет, рекомендовали самим найти тут артель жестянщиков, — просветил ситуацию начальник медсанбата.

— Дасдешите выповнять? — спокойно спросил капитан. Видно было, что это для него не самое трудное поручение.

— Выполняйте. Образец возьмите у старшей сестры – есть у нее штук пять последних, как НЗ. А нужно, чтобы на весь коллектив хватило и еще сотен шесть на будущее в запас.

Берестов кивнул. Уже поворачиваясь, остановился и не удержался – спросил, как болезнь эта течет. Удовлетворенно выслушал про жар до 40 градусов, слабость, вялость, нарушение сна, рассеянность внимания, воспаление лимфатических узлов и свищи. Когда услышал, что может быть легочная и бубонная форма – усмехнулся недобро. Показалось даже Быстрову, что ему нравится представлять – как болеет противник.

Что удивительно – через пару дней уже можно было вести вакцинацию, из чего нашлепали самодельных скарификаторов, оставалось только догадываться, но приказ СанУпра об обязательной вакцинации военнослужащих РККА выполнили в срок, еще и с походом. А потом начштаба с гордостью показал полученные пулеметы – оказавшиеся скорее автоматическими винтовками БАРы и те самые "Чаучаты", на деле бывшие печально известными пулеметами Шоша – как и все французское оружие странно выглядевшими и какими-то несуразными. В руках они тоже сидели неусадисто, неудобно.

Старый лейтенант на складе, когда выдавал это оружие, предупредил, что лучше в полукруглые магазины Шоша не набивать больше 18 патронов, тогда клинить будет меньше и реже. Так что и Шоша получились автоматическими винтовками, только вдвое тяжелее, чем СВТ или АВС. Тем не менее, Берестов был рад и такому, хотя патроны были тоже какие-то подозрительные и в очень малом количестве. На первое время хватит, а дальше можно будет разжиться оружием – и от раненых, которые привозили свое с собой и сдавали в МСБ, или от врага – наступавшая зима давала надежду на то, что опять немцев попрут, плохо они воевали зимой. К слову – и снова у врага не было зимней одежды, чего понять адъютант старший уже не мог никак – полтора года войны уже, а вермахт так и не утеплился по погоде, что ни в какие ворота уже не лезло, о чем он говорил начальнику не раз. Даже не головотяпство, а дурь какая-то беспросветная, чего от пунктуальных немцев было никак не ожидаемо. Капитан при этом прямо говорил, что не так уж эти немцы и умны, только мешает это видеть привычно вколоченное уважение к этой вроде как культурной европейской публике. Какая тут культура, когда глянешь, что они тут вытворяют, культуртрегеры и цивилизаторы.

Набранные санитары не воодушевляли, третий сорт, опять же и не хватало их до штата, но и тут оставалось рассчитывать на то, что удастся подобрать из легкораненных кого получше. То, в каком состоянии убыл на фронт МСБ, можно было охарактеризовать словом "терпимо". Но не более. Хуже было то, что боевые части тоже не блистали ни количеством, ни качеством техники, видно было – сметали по сусекам, что можно было. Это беспокоило Быстрова, само название корпуса подразумевало, что он будет на острие удара, а медсанбат должен держаться самое большее в часе езды до передовой. И как бы не приехали с той стороны всякие механические сволочи за тот же час.

В день отправки опять влез поперек доли Берестов – пообещали ему ранее невиданные им ампулометы, заковыристые агрегаты, состоящие из трубы на примитивном станке. Стреляли они стеклянными шарами с килограммом самовоспламеняющейся на воздухе горючей жидкости КС. Вышибало шар из ствола выстрелом холостого охотничьего патрона, а попав в цель и разбившись расплескивал смесь вокруг и она бодро вспыхивала. Самовозгорающейся смеси в хрупких стеклянных шарах только и не хватало медсанбату!

Взвинченный и запаренный, несмотря на зверский мороз, Быстров, и так изрядно замороченный хлопотами отъезда, с трудом сдержался, чтобы не возопить дурным голосом, чехвостя старательного не ко времени капитана прилюдно.

Только то остановило, что рядом сновали посторонние и подчиненные, а военврач второго ранга помнил про этику. Дорвутся ли до медиков враги, сумеют ли старые мужики, всученные в санитары, попасть куда надо из такого странного агрегата – вопрос большой. А вот таскать в багаже медсанбата хрупкие стеклянные шары со сгущенным керосином, который горит почти как термит и вспыхивает от соприкосновения с воздухом начМСБ не хотел категорически. Только пожара от десятка литров КС не хватало!

С сотней хлопот – а отправились, вроде не потеряв и не забыв чего важного.

Сначала было непонятно, куда направлены. Потом стало ясно – на Сталинград.

И как прибыли, так сразу же пошли вперед. В городе плотно сидела куча злых, голодных, больных и замерзших немцев. Дрались они отчаянно, но до Волги так и не смогли пробиться толком. А прибывший корпус врезал по обеспечивавшим фланг немцев румынам. И совершенно неожиданно для начальника медсанбата проломил с самыми малыми потерями оборону, стремительно рванув по тылам. Скоро стало известно – с противоположной стороны города точно так же прут навстречу другие соединения РККА, то есть немцам явно светит мешок – или котел, кому как нравится.

Полностью МСБ развернули перед началом наступления, а оказалось – что вхолостую, чему медики были очень рады, окружив прибывших малочисленных раненых заботой и вниманием, невозможным при густом потоке пострадавших. Пришлось быстро сворачиваться и поспешать следом за боевыми частями, першими вперед оголтело.

Сначала Быстрова удивило то, что в заснеженной степи густо попадались битые танки, не понял – почему так мало раненых, потом понял – это следы боев по прошлому году, потом уже пошла битая техника незнакомых очертаний и с непривычными опознавательными знаками – румынская, конечно. Со всеми делами устраивать экскурсии было некогда, но вот начштаба явно попал в свою стихию и чувствовал себя как рыба в воде, моментально воспользовавшись навыками трофейщика.

Мало того – с его подачи и разрешению вышестоящего начальства два десятка легкораненых были оставлены при медсанбате в команде выздоравливающих, чтобы как ценные спецы по излечению вернулись в свои подразделения. И большая часть из них в игрища капитана Берестова включилась с азартом, мальчишки же тоже.

Быстров только диву давался. Ему было странно, что с одной стороны начштаба, например, не понимал, что надо документировать свои ранения как положено и потом это будет делать сложнее, это сейчас вроде легкое ранение – пустяк, а по мирному времени вовсе не так выходит, там от любой царапины публика в обморок падает, легкое же ранение – далеко не царапина, тем более – полученное во время боевых действий.

С другой стороны в память запали случайно услышанные слова танкиста с орденом Красной Звезды на груди и рукой на перевязи, который не заметил медика и поделился своими впечатлениями с товарищами таким образом:

— А капитан уже вполне жуковито соображает! Годный вполне хоботун!

И это прозвучало как самая искренняя похвала.

Единственно, что смущало – не подведет ли под монастырь своими эскападами парень с простреленным лицом? Медсанбат что-то уж больно быстро стал набирать трофеи, по недавнему времени такое и боевому полку бы не снилось. С другой стороны пяток французских грузовиков оказался более, чем полезным приобретением. И это только то, что в глаза кинулось. И да, Быстров чуточку напугался, когда размечтавшийся капитан помыслил вслух, что здорово было бы с помощью танкистов из команды выздоравливающих оживить хотя бы один танк, простоявший тут с прошлого года. И пару дней военврач второго ранга посматривал – не появился ли уже в хозяйстве реанимированный танк. Потом наваждение прошло, а опасение все-таки осталось.

Капитан Берестов, адъютант старший медсанбата.

Наконец-то судьба улыбнулась ему – и самой широкой, в тридцать два зуба, улыбкой. Мало того, что удалось не потерять никого во время переброски к фронту (еще и трое приблудилось пехотинцев, отставших от своего эшелона – то ли случайно, то ли по умыслу), так и развертывание перед наступлением прошло более-менее гладко. А потом оказалось, что планируемое количество раненых было рассчитано ошибочно – в расчете на немецкое сопротивление, а надо было бы делить на румынский коэффициент. В итоге вышло красиво – работы медикам, считай, и нету, можно было делать то, что обычно невозможно из-за постоянной перегрузки нечеловеческой – а именно проверить умение личного состава, поучить его всякому полезному как следует, не ужимаясь, не урывками.

И начал капитан с шоферов. Паршивое дело, когда водитель блуждает со своей машиной, не понимая, куда ему ехать, или выбирает идиотский маршрут, слишком длинный, или – наоборот срезая по-дурному – вваливаясь в непролазную грязь или снег и застревая там вместе с ранеными, для которых часики тикают не секундами, а драгоценными каплями крови, вытекающими из ран, просачивающимися через спешно наложенные повязки. Каждая минута дорога, когда речь идет о медицинской помощи и глупая потеря времени – работает как немецкий пулемет с обученным расчетом, добивая раненых без пощады.

Потому капитан усилил учебу для транспортного взвода, помогая в этом его командиру. А попутно и сам садился в кабину к тому или иному шоферу, обучая его на местности отыскать тот или иной путь и вернуться на базу максимально быстро. Сначала публика подумала, что любит увечный на машинах кататься, многие-то до войны и вблизи технику не видали, не то, чтоб как баре ездить, потому по себе судили. Но ошиблись.

Начальству своему он прямо сказал, что еще и затем так делает, что сейчас может добыть для своего медсанбата очень много чего полезного, благо и приказ январский прямо теперь разрешал боевым частям использовать трофейное имущество.

Военврач второго ранга Быстров по примеру доисторического и социально не близкого царя Соломона принял мудрое решение и не то, что завизировал действия своего подчиненного, но, во всяком случае – не препятствовал. Надо заметить, что и начальство бригадного уровня на это смотрело сквозь пальцы и даже где-то поощрительно, особенно, когда трофеи не служили личному обогащению, а повышали боеспособность.

С первой же выездки Берестов привез несколько бочек бензина, сняв вопрос о лимите топлива на учение. Со второй поездки приехал пустым (пяток винтовок он и сам не считал добычей достойной, просто вылез из кабины и выдернул воткнутые стволами в сугроб по краю дороги, не смог проехать мимо), а наоборот забрал с собой и другого шофера. Вернулись цугом, волоча посторонний советский грузовик на буксире, правда, опознавательные знаки на прибылом почему-то были румынские. В кузове топырилось странное сооружение, похожее на зенитную установку, но почему-то пулеметов в ней было три, и это были не совсем привычные глазу "максимы".

— Это еще что? — логично удивился Быстров.

— Танкисты подадиви, — бодро ответил Берестов. И дальше военврач с трудом, но понял из возбужденной радостной речи капитана, что это поломанная машина, но починке подлежит и силами транспортников будет приведена в порядок за пару дней, заодно отработают изучение матчасти отечественной грузовой техники, а сверху торчит – строенная зенитная установка из пулеметов Владимирова, делали такое в Сталинграде прошлым годом от бедности и отчаяния. Пулеметы тоже неисправны, но опять же грузовик в хозяйстве нужен, а пулеметы он в порядок приведет.

— Отберут ведь? — усомнился военврач. И тут начштаба с удовольствием пояснил, что вряд ли – сами же танкисты и отдали. У них сейчас исправных машин несколько сотен уже взято, да и пулеметы эти – авиационные, чужие. Тут капитан горестно вздохнул и пояснил, что хотел прибрать несколько французских крупнокалиберных зенитных пулеметов – но вот их скупердяи гусеничные категорически воспретили даже трогать и захапали себе. Хамы бронированные.

Быстров только носом посопел, очевидно, представляя себе бурелом и мешанину в ведомостях на вооружение. И как в воду глядел.

Отрабатывая взаимодействие с полковым медицинским пунктом танкистов, Берестов прибыл туда очень вовремя – корпус продолжал двигаться вперед, катил катком, начальник ПМП развернуться даже не успел (или не захотел) и нашел его неугомонный капитан как раз там, где оказалось очень уместно – а именно в автопарке румынском, где стояло вроссыпь две сотни заснеженных грузовиков, даже еще не оприходованных. Обилие трофеев сделало мазутников щедрыми (а равно и довод о том, что при наличии автотранспорта эвакуация раненых героев с ПМП будет моментальной и безостановочной) – и уже до вечера пять не самых новых, но вполне годных грузовых "Ситроена" были представлены пред ясны очи начальника медсанбата, благо зампотех танкистов к просьбе своих медиков отнесся с пониманием.

Военврач глянул на прибыток, вздохнул и неожиданно произнес:

— Больно уж все хорошо идет.

— Компенсасия. За те годы, — постарался успокоить его Берестов. Особенно горевать военврачу было некогда – потому как не одно, так другое – медсанбат, пыхтя от усердия, догонял стремительно идущие части корпуса. Разворачивался, тут же практически – сворачивался и опять догонял. Встреча в заснеженной промороженной степи своих прущих навстречу стала праздником. Все. Завязали оккупантам мешок. Теперь немцы и всякие их сателлиты были отрезаны от и так убогого из-за бездорожья зимнего снабжения.

Берестов радовался – но в меру. Он отлично знал, что немцы не боятся, в отличие от наших, окружения – и дыру к ним в котел пробьют и по воздуху снабдят. Демянск, Холм и многое другое тому было в подтверждение.

Неисправные пулеметы с грузовика, сильно беспокоили его. Сам-то грузовик уже починили и он бодро возил положенный ему медицинский груз, благо места вокруг тумбы хватало, а пулеметы все еще были нерабочие.

Поездки с шоферами дали немало – стрелкового оружия теперь хватало, нищие румыны нацыганили себе в армию всякого разного со всей Европы, потому если за ручные чешские пулеметы пришлось постучать челом, то винтовки манлихера танкисты отдавали без капли сомнения, посмеиваясь от души над жадным начштаба, а вскоре и чешских маузеров уже было некуда девать. Вот от чего капитан отбрыкался – так это от предложенных ему с усмешкой румынских Шоша. Щедрые гусеничники предложили аж полста штук. Те три французские машинки, которые он от нищеты выпросил при формировании, уже достаточно себя показали с худшей стороны. Патроны к ним уже кончились, капитан, убедившись в никчемности этого оружия, безо всяких яких извел их при стрелковой подготовке личного состава. Теперь дурацкие железяки только мешали. Сдать их обратно на склады корпуса было невозможно, естественно, что раз выклянчил-то и пользуй, если так все будут брать – сдавать, то порядка не будет никакого, мало ли у кого какие хотелки.

Кладовщик прямо посоветовал потерять нелепое и бесполезное железо при первом же авианалете врага. Вроде как пошутил, но глаза были серьезными. Совет Берестов запомнил, ему самому мертвые графы в ведомостях даром были не нужны, тем более, что бестолковые Шоша гордо величались "ручными пулеметами" которые по штату вообще медсанбату не положены. И уж если получать втык от какой-нибудь высокой комиссии – так хоть за дело.

Еще не получилось ему раздобыть пушку, хотя очень хотел. Намертво в памяти остались два жестяных танка, нагло и безнаказанно расстреливающие мечущихся медиков и раненых, и нечем было панцеры остановить, хоть зубами кусай. Что-что, а отлично понятна простая вещь – к медсанбату прорвутся, скорее всего, не самые бронированные, но зато самые шустрые жестянки.

Как пехотный командир, Берестов отлично знал весь невеликий противотанковый арсенал, который имелся у пехоты РККА и, честно признаться – не радовали его ни гранаты Сердюка, которые вполне могли бахнуть сразу же при выстреле из приспособленной для этого винтовки, ни, по зрелом размышлении – ампулометы, был теперь сам рад, что не разрешил их брать военврач, ни противотанковые гранаты и бутылки с КС, которые годны для броска из окопа полного профиля, но в условиях развернутого медсанбата – самоубийство групповое. Раньше надо убить танк, чем он в расположение въедет. Вроде это могут противотанковые ружья, но они по счету идут – и только в боевые части, дефицит. У немцев они тоже есть – попадались Солотурны, когда был командиром похкоманды, но тут у румын такого нет.

А пушки были пока слишком ценным трофеем, и раздавать их направо-налево не могли захватившие их танкисты. Довелось видеть вблизи, эти противотанковые пушечки, так и стояли, выстрела не сделав, в своих заснеженных орудийных ровиках – танкисты зашли по степи сзади, и артиллеристы мигом задрали лапы в гору. Шли теперь в длиннющих колоннах пленных где-то в тылу, отличаясь от немцев дурацкими высокими бараньими шапками.

Пооблизывался Берестов, но – увы. Пока медсанбат был без пушки.

Совершенно неожиданно его почин приобрел верного союзника, хотя и немного иначе рассчитывающего усилить боеспособность медсанбата. Сменился комиссар. Предыдущий, внезапно заболевший язвой желудка, убыл на лечение в тыл, причем Берестова поразило, что у этого невзрачного субъекта оказалось багажа – четыре немалых чемодана, да два вещмешка. Простились с этим комиссаром медики, плохо скрывая радость, потому что был этот тип нудным, косноязычным и удивительное имел умение бесить своими выступлениями, ухитряясь даже вроде бы интересную информацию изложить так, что невыносимо хотелось спать, но при том еще долго в ушах словно бы зудело, такой особенностью обладал тонкий и неприятный голос лектора-комиссара, скрипучий и монотонный.

— Дипломатическая болезнь, — не очень осторожно обмолвился в разговоре со своим начштаба военврач второго ранга. Тут же спохватился, но начштаба только головой кивнул. Ему тоже показалось, что комиссар люто боится фронта и когда убедился, что медсанбат хоть и тыловое учреждение, но уж больно к передовой близкое, так сразу и расхворался.

Вместо него прибыл на замену старый большевик с такими усищами, которые впору было назвать "Мечта Буденного". Берестов сначала определил его, как известный ему уже типаж комиссара-барабана, шумного, безапелляционного, вечно сующего свой нос в чужие дела. Но этот был тих, сумрачен и свои прямые обязанности хоть и выполнял в полном объеме, но словно бы спустя рукава, совсем без огонька, что несколько не вязалось с это такой бравой типической внешностью. Потухший какой-то был дед.

И совершенно неожиданно оживился, когда увидел установку с пулеметами. Словно свет включили. Огорченно осмотрел пулеметы, убедился, что пулеметы нерабочие и досадливо морщась посетовал Берестову, что хорошая вещь, а вот – не пашет. И совершенно неожиданно для капитана признался, что был под бомбежкой в Сталинграде. Той бомбежкой, что снесла город, еще до подхода вермахта. Начштаба ничего об этом не слыхал, а комиссара словно прорвало и он рассказал, потоком, неостановимо – и на этот раз живо и образно, как люфтваффе выжгло город, как 23 августа сотни самолетов раз за разом, непрерывно сменяясь в небесном механическом конвейере, сыпали поочередно фугаски и зажигалки, зажигалки и фугаски, и опять зажигалки, горевшие адским, невиданным ранее сине-белым, слепящим огнем, как пылал весь город, дома, нефтехранилища, больницы, школы, детсады, спичками пылали телеграфные столбы, как люди толпами, в дымящейся от жара одежде, бежали к Волге, но и там не было спасения, потому что горящий бензин и мазут из взорванных хранилищ превратил реку в огненный поток, текла не вода, а жидкое пламя, яростный огонь, днем от дыма стало темно, как ночь упала, как он со своим отрядом пытался спасти кого мог, но куда там! Вот что попы про ад говорили – точно все и было на земле. И люди горели, как живые бегущие факелы… И летчики видели, кто там на берегу толпами. И бомбами в толпу…

— Маленькие трупики, косточки, они в асфальт вплавились, от жара улицы размякли и люди как мухи там в патоке, дети, женщины. Впаялись, представляешь, капитан? Бойцов там не было, бабы и дети, гражданские. И даже собрать и похоронить их нам не дали – еще несколько дней бомбили, с остервенением, с какой-то механической садистичностью. Смрад горелого мяса… Несколько дней отбоя воздушной тревоги не было. Сыпали и сыпали. Никакого военного смысла в этом не было, только зверство. И теперь даже не узнаешь, сколько они людей убили, но то что десятки тысяч – это точно. И я им этого не прощу, пока жив. Не люди они, палачи гитлеровские. Капитан, почему у тебя пулеметы неисправны? — вдруг внезапно обратился комиссар, уставясь в лицо Берестову мокрыми глазами.

— Возвдатные пдужины сняты и зенитного пдицева нет, — хмуро ответил начштаба. В душе саднило после этого рассказа – искреннего и явно правдивого. Так бы политинформации проводить, а не пономарить как дьячок над покойной старушенцией.

— Так давайте этот вопрос решать! То, что ты ПВО затеял для медсанбата – это толково, поддерживаю всеми фибрами души. Но так оно действовать должно! А у нас – не действует! Непорядок!

Берестов удивился и чуточку обрадовался. Постарался объяснить, что уже добыл чешские ручники, так что не все так плохо, а эти тоже починит, просто пока не успел.

— Так торопись. Эти румыны скоро кончатся и за нас примутся всерьез. И я не хочу, чтоб наш медсанбат был кушаньем на тарелочке для этой винтокрылой сволочи! Понимаешь? Досыта я на их пир нагляделся. Хватит! Пора их обраткой кормить, чтоб лопнули, твари!

С таким союзником жить стало определенно легче.

А вскоре и случай подвернулся. Капитан как раз закончил своею ежедневную рутинную писанину, потянулся, хрустнув суставами, улыбаясь пению медсестрички за палаткой, потер замерзшие пальцы.

— Если б жизнь твою коровью искалечили любовью! — удаляясь, звенел девчачий голосок, а в палатку влетел незнакомый командир со свежезабинтованной головой. только один глаз торчал, да щель рта. Заговорил горячо, словно невзначай показывая пару орденов на груди, для чего и реглан кожаный расстегнул. Жарко ему, горячему, несмотря на мороз. Тут в этих чертовых степях холодрыга из-за ветра казалась совсем лютой.

Из бурного потока взволнованной речи Берестов вычленил привычно главное.

Неподалеку от медсанбата попала в аварию щегольская легковушка с красавцем-летчиком, которому сильно порезало лицо стеклом битым. Шофера при ударе выкинуло из машины и он сломал руку. А надо ехать срочно в Зверево, на аэродром, кровь из носу – сегодня должен быть красавец-летчик на аэродроме, вопрос жизни и смерти буквально, потому обещает золотые горы. На предложение Берестова поговорить с начальством человек с забинтованным лицом только рукой безнадежно махнул. Был уже покоритель небес у начальника медсанбата, но тот не фронтовик, смотрит стеклянными глазами – и хоть пополам перед ним порвись! И как бы случайно опять орденками блеснул.

Начштаба сдержался, виду не подал, даже глазами не сверкнул. Выдержал паузу, помариновал просителя полминутки. Потом встал, предложил тому предъявить документы, проверил – вроде все нормально, в звании – ровня, тоже капитан.

— Что вдач вам сказав? — спросил, возвращая удостоверение.

— Да ерунду всякую. Что я должен остаться для наблюдения, что, дескать, у меня сотрясение мозга возможно, хотя нечему там трястись, чего уж, — самокритично заметил летчик. Очень было похоже на то, что и впрямь надо ему со всей силы в родную часть. Самоволка – не самоволка, а что-то несуразное вышло. Не поспеет к утру – будет ему секир-башка. Пора вить из него веревки. Вполне он созрел и годен на веревки.

— Вы ш понимаете, что доставвять вас в часть – не наше дево, — начал было Берестов, но летчик решительно отмахнулся ладонью:

— Да не мальчик я, а вы не таксо. Но ты сказку про муравьишку читал? Вот мне тоже надо в свой муравейник! Вам ведь что-то нужно, а?

Начштаба подумал было, что очень бы медсанбату пригодилась постоянно дежурящая в небе пара истребителей в виде вечной охраны, но хоть мысль была занимательной, однако явно нежизнеспособной. Да и чин у гостя маловат. Потому сказал, что есть у него три неисправных пулемета ПВ, они вроде у летчиков на вооружении есть. Потому как – могут пулеметы Владимирова починить?

— ПВ – пулемет воздушный, конструкции не Владимирова. И с вооружения в авиации снят уже. А так это чистый "максим", только без кожуха для жидкости, так что лучше с ПВ – к своим оружейникам, в пехоте "максимы" есть и запчасти к ним – немного успокоившись, ответил летчик. Потом подумал и спросил:

— Слушай, а немецкие пулеметы тебе подойдут? Вот это точно могу обеспечить. И с боезапасом. А от себя – ракетницу отдам с запасом ракет немецких. В случае чего запузыришь в воздух, собьешь фрицев с толку. Они так обозначают, что свои, чтоб не бомбили, сам не раз видал. Разумеется, бензина помогу раздобыть. Выручи по-товарищески! Ехать-то недалеко! А там свои медики у нас, подумаешь – морду порезал, велико дело! Не тягомоть, капитан, не останетесь вы в накладе. Честно – выручи, не пожалеешь!

Вышли из палатки вместе, шел Берестов не торопясь, солидно. Ну, нельзя было при госте бегом рвануть, а хотелось. К начальнику медсанбата зашел один, оставив гостя подождать в палатке для врачей.

Быстров оторвался от своих дел, глянул понимающе водянистыми глазами.

— Созрел плод, можно трясти?

Берестов кивнул, поневоле усмехнувшись.

— Тогда трясите. Путевой лист только оформите. А то разлетелся он, вострокрылый сокол. До завтра обернетесь?

— Поставаюсь, — серьезно ответил Берестов.

— Ну, тогда добрый путь, — сказал военврач.

Как человек основательный, начштаба быстро оформил необходимые документы, чтоб не цеплялась комендантская служба, обеспечивавшая порядок на дорогах, взял с собой трех водителей и убыл в Зверево, буксируя следом за грузовичком "Ситроен" легковушку с такими же знаками на радиаторе, ездил пострадавший летчик на трофейной француженке. Хорошенькая была машинка, ладная, только сейчас заляпана кровью, без ветрового стекла и с помятым капотом – воткнулись на скользкой дороге в кузов стоявшего грузовика, хорошо, на малой скорости, а то и без голов могли бы остаться.

Водителя, что рулил теперь легковушкой, приходилось то и дело заменять – обморозить лицо, несмотря на все меры предосторожности, было – раз плюнуть. Так и прикатили уже к вечеру на аэродром. И показался этот аэродром громадным полем с множеством самолетов на нем. Охранялось все добротно, документы проверили трижды, пока добрались до щитовых сборных домиков, где жил летный состав.

Счастливый летчик моментально испарился и разозлившийся Берестов остался как рак на мели. Оставалось только не подать виду перед водителями, что обманули. Стоять на морозе было слишком прохладно и потому, на скору руку перекурив, повел капитан своих людей искать своего пациента. Но не успел – его остановил вопросом подошедший неторопливо сухощавый невысокий техник с коричневой от летнего загара и зимнего ветра морщинистой физиономией. Козырнул небрежно, словно комара отогнал, да еще и пятерней с растопыренными пальцами, отчего строевая душа начштаба поморщилась.

— Здражла! Это вы – медики?

Берестов решил, что если формально они и не медики, то уж во всяком случае, не для этого технаря, от которого даже на ветру пахло машинным маслом и бензином.

— Мы.

— Комэск сказал, чтобы я вам обеспечил что нужно, из ненужного. Сказано – пулеметы для вас снять с "мессершмитта". Ужинали?

— Нет.

— Тогда сначала – ужинать, — мудро решил морщинистый, и пошел впереди вразвалочку, показывая дорогу. Столовая поразила капитана – он так давно уже не ел и вкуснющую еду приносила девушка, словно в ресторане каком, с передничком, даже заколка в волосах, собранных в мудреную модную прическу. Поели с аппетитом, хоть и в медсанбате кормили вкусно, но тут класс был выше. Смущали только стенки столовой, разрисованные всякими фривольными картинками, отчего капитану вспомнились наставления немецкие с голыми девками – тут стиль был похож. Водилы переглядывались, пихали друг друга локтями, когда считали, что капитан не видит.