Наглое игнорирование

— Харчи? Это я тогда в темноте не доглядел, в кабине искал, а они вон куда их запрятали – огорчился старик, весьма ловко выбираясь из кабины, впору молодому так лазить.

Новожилов оглядел непривычную обстановку с металлическими стенками, ребрами-шпангоутами и прикинул, что кровь из носу – а надо отсюда все утащить. И сам самолет тоже неплохо бы как-то не допустить к затоплению. Тут одного алюминия черт знает сколько.

Харчи честно поделили, дед удивил тем, что напрочь отказался от шоколада, упакованного в красные круглые картонки.

— Ну, его к черту, шоколад ихний! Было дело – угостил им своих детинят. Как сатана в малышей вселился – полночи на головах ходили, не успокоить было никак, словно сказились. А на следующий день они чуть не померли, мне бы, дурню старому, сначала почитать, что там за шоколадки такие были – потом уже чухнулся. Со стимулирующими средствами оказались, для танкистов. И на этой шоко-коле тоже вишь написано – стимулирует. Забирай его себе, а я тогда еще так перепугался, думал – помрут детинята, плохо им было очень, сам ведь отраву дал. Консервы – дело другое, — объяснил ситуацию дед.

— Ты пистолеты летчиковы куда подевал? — спросил, помолчав, Новожилов.

— Там лежат. Ремни, кобуры и планшетки кожаные взял, а пистолеты эти…

— Пойдем, покажешь.

— Да как скажешь, — пожал плечами крестьянин.

Нашел сапер только три пистолета и две обоймы, да четверых голых серо-голубых мертвяков с выдолбанными глазами и сильно поклеванных и погрызанных. Подумал, что в плане голов тут фиговато, а бензин и прочее взять надо.

Не давало покоя содержимое брюха этого громадного механизма. Из кабины в основной фюзеляж залезть было невозможно, а ведь явно что-то и в пузе этой гадины припасено – больно уж места там много. Ломал себе голову недолго, любопытство пересилило и, махнув рукой на всякие сомнения, по-возможности аккуратно топором вскрыл боковину павшего чудовища, вспоров тонкий алюминий, как консервную банку. Дыру прокрысил небольшую, только чтоб голову сунуть – мало ли если чинить будут потом или еще что. Угадал удачно, не зря кулаком стучал, проверяя – пусто там за стенкой или нет.

Посветил в непривычную самолетную брюховину. Места оказалось вполне много, даже и сам удивился. Надписи какие-то чужими буквами. Механика хитрая. И тут же заметил маслянисто поблескивающие тушки бомб. Пересчитал – десять ровно. Небольшие, аккуратные килограмм на пятьдесят, на верхних простенькие картонные устройства – подумал зачем? Решил для себя, что это как раз те самые хреновины, которые заставляют падающую бомбу истошно выть. Доводилось разок услыхать. На всю жизнь запомнил.

— Все, поросята, отвылись. Теперь вы нам пригодитесь. Хозяевам вашим ямы рыть, — успокаивая себя разговором, заявил сапер бомбам. Сверху над головой – тоже что-то на бензобак похоже – здоровенный! Прикинул – литров на четыреста. Постучал кулаком по дюралю. Глуховато звучит, полный, значит. Особенно понравились бомбы. Пара таких штучек – и роту дохлых фрицев укуюшить можно легко. А это куда интереснее, чем лопатами махать.

Старший лейтенант Берестов, начальник похоронной команды

У кого-то из литераторов попалось ему определение весны, как состоящей из трех частей: "весны воды", "весны травы" и "весны листвы". Как горожанин, старлей не очень понял тогда смысла прочитанного, зато теперь, когда все житье было на природе, удивился точности наблюдения.

Воды было много и она была везде. Разлились пугающе все ручьи и речки, таяние снегов тянулось долго, сырость донимала всех, и пару раз он даже радовался, что не сидит в окопе, а может ночевать в доме, хоть и переполненном людьми, как огурец – семечками, но зато в сухости и тепле, с возможностью ходить в сухих сапогах.

Пару дней волновался, что смоет разлившейся водой клети с головами. Это было бы катастрофой, но место выбрали удачное, вода хоть и мыла совсем рядом, но не дошла нескольких метров. А клетей уже стояло три и одна была полной, а вторая к тому была близка и теперь там рядом в трофейной утепленной палатке жил сторож – одноногий старикан с полным отсутствием нюха и вечным насморком, запашок от клетей уже шел добротный и сторожу потому приходилось шугать лис и бродячих собак, для чего у старикана было с собой ружье и трусливый пес-брехолай, несуразного вида и мелкого размера, но с голосом солидным и внушающим уважение. Умные вороны несколько раз попытались добраться до вкуснятины, но не смогли, потому теперь печально облетали это место, только легкомысленные сороки еще не потеряли надежды и периодически заявлялись в гости на радость отводившему на них душу псу.

Работа входила в колею, и теперь начпох чувствовал себя куда увереннее, когда наладил взаимодействие с соседями. То, что ему читали в сухой теории, теперь отрабатывалось им на практике – всегда говорили, что фланги – самое слабое место и потому важно чувство локтя. Не обходилось и без ссор и трений и прочих неприятностей, куда ж без этого, но в основном соседи оказались вполне вменяемыми мужиками. После того, как на собрании начпохов района выступил фельдшер, оказалось, что у соседей тоже можно разжиться головами и соседи очень не против свалить часть работы на его команду. Возиться с немцами охотников было мало и от их трупов старались избавляться любыми самыми простыми путями – так, уже перед самым вскрытием рек ото льда три дня пришлось рисковым добровольцам "рубить бошки" мертвецам, которых колхозники просто вытащили на речной лед, резонно считая, что "половодье эту дрянь смоет, только раки толще станут!" Чудом успели, бегая по трещащему уже льду.

Часто вспоминалось читанное – например, попавшееся еще в детстве описание путешествие через Африку, где для переправы через реку, герою понадобилась лодка. Лодка была у араба Али, но он соглашался ее отдать только в обмен на слоновую кость. Бивни имелись у араба Абдула, но тот их согласился обменять только на ткани, которые были у араба Хамида. Но Хамиду нужны были патроны, которые, к счастью, у путешественника были в достаточном количестве, потому обмен состоялся – и далее в обратном порядке по той же цепочке – пока не получил так нужную ему лодку. Правда, на все это он потратил две недели и пришлось от араба к арабу проехать 100 миль – они не в одном поселке жили, заразы, Африка – большая. Теперь сам Берестов включился в весьма причудливые схемы обмена одного на другое, меняя шило на мыло, а бензин – на бензин. В основном с этим справлялись старшина команды и пара его хитрованов-помощников, но частенько требовалось участие и самого командира. Не раз приходилось снимать людей с непосредственной работы по авралу в другом месте, совсем не связанному со сбором черепов – вот как с тем же бомбардировщиком вышло. В итоге слили с него почти две тысячи литров авиационного бензина, пришлось вывернуться наизнанку, доставая всякие емкости и потом оказалось, что этот бензин слишком хорош для имевшегося автопарка (обрастал отряд колесами постоянно), потому еще пришлось возиться с обменом, в чем помогли как раз связи – в госпитале пособили переправить авиационный на местный аэродром. А взамен получили обычный, для грузовиков, в большем количестве.

Все это было не вполне как бы законно, но пока проскакивало, что поначалу Берестова удивляло, но теперь уже свыкся со сложностями бытия. Вот вытянуть самолет из болота не получилось – вовремя не прибыли трактора исполкомовской трофейной команды и в итоге бомбардировщик медленно утонул, причем бомбы из него доставали неугомонные саперы по пояс в воде уже, отчего скорее все походило на возню в подводной лодке. Потом синие от холода подчиненные Новожилова долго плясали у костра, отогреваясь с трудом. Зато вытянутые бомбы позволили разом решить проблему похорон более чем трехсот покойников, которыми были забиты сараи в зоне ответственности соседней похкоманды – где немцы собирались отгрохать на холме с прекрасным видом полковое кладбище, но промерзшая земля лопате не давалась и своих обледенелых камарадов они сложили на временное хранение в сараи. Теперь там работал первый взвод, в своих штабных фургонах базируясь. Соседушки забрали с мертвяков что поценнее, а черную работу переложили на берестовцев, так что оттуда трофеи не ожидались, зато головы были вполне гожи. А безголовых ждал в куда менее козырном месте ров, вырытый парой бомб быстро и слаженно.

Отправленное в госпиталь трофейное медицинское имущество (те же носилки и хирургический набор) принесло забавный результат, старшина неожиданно привез командиру новенький комплект обмундирования и сапоги со скрипом. Усмехаясь, повторил слова госпитального начтыла: "Ты ко мне с душой, и я с тобой по-хорошему." И сейчас вид у старлея был куда более внушительным – без ненужного форса, но добротный и представительный. Подчиненные тоже постепенно потеряли вид забулдыжных бродяг, приоделись. Наблюдательный Берестов отметил, что и в деревне люди тоже щеголяют кто перекрашенным в кубовую синюю краску немецким френчем, кто юбкой из парашютного шелка, кто обрезанными немецкими сапогами. Непривычно широкие голенища шли на заплаты – кожа любая была адским дефицитом, чинить обувь было нечем.

Нормализовалось питание, чему поспособствовали и грузовики с рождественскими подарками, почему-то пропущенные хищным взором танкистов, разгромивших колонну автотранспорта, и стоящие в неудобье на глухой лесной дорожке, большей частью завалившись в кюветы. Пряники и марципаны немного почерствели, но в пищу пошли на ура, как и имевшаяся почти в каждой посылке колбаса, сухая и негодная для беззубых начпоха и фельдшера, зато зубастые бойцы ее жрали – аж треск стоял! А еще толковый оказался старшина и его прохвосты – начпох только диву давался, насколько оказывались результативными подарочки в виде трофейных пистолетов, кинжалов, часов и прочих безделушек типа зажигалок. В иных случаях хозяйственники по краю ходили, но зато бойцы были сыты, работали рьяно, и пока все шло, как должно.

Попутно сам начпох стал подтягивать знание немецкого языка, пользуя всякую свободную минутку. Интересно до чертиков было – что там в этой немецкой писанине. Это позволяло лучше понимать врага, из инфернальной сатанинской силы переводя их в разряд обычных, не очень далеких людей. И перевод писем показывал – да, за шмотками и богатством прут сюда эти арийцы, ничего высокого в мыслях, действительно – колонизаторы в чистом виде. Холодные, равнодушные, расчетливые. Жены писали – пришли мне то да се из России, вот соседке муж прислал меха, а у тебя в посылках всякая ерунда, да еще и детские ботиночки были в крови, а кровь надо сразу замывать, потом уже это делать хлопотно, мужья перечисляли, что послали и всякое такое прочее. И маслом по сердцу то, что и с дисциплиной было у немцев не образцово, особенно порадовала найденная у мертвого гауптмана выписка приказа по моторизованному корпусу противника, в которой повторно запрещалась всякая пристрелка оружия и всякая стрельба по курам, собакам, кошкам и другим животным, так как это приводило к жертвам среди сослуживцев и потерям в технике, а также приказом отмечались случаи грабежа и воровства, в том числе – в соседних подразделениях. Там же говорилось, что дисциплина марша не выдерживала никакой критики, особенно потому, что солдаты часто ловили кур и свиней, останавливая с разрешения командиров колонну. Но в то же время видно было, что учили военному делу фрицев всерьез, умело и толково и несколько раз Берестов только печально вздыхал, понимая, что так доходчиво и ловко подавать материал у нас не будут никогда. Хотя очень бы стоило. В первый раз он это почуял, когда сапер приволок ему несколько инструкций, найденных в бомбардировщике и не замеченных пронырливым колхозником, потому избежавших грустной участи пущенных на самокрутки карт и документов экипажа. За карты и документы начпох лично колхознику укоризненно выговорил, вот за шмотки с летунов воздержался, даже про парашюты, бесследно пропавшие, слова не сказал – а за карты – выговорил строго! И вроде как колхозник осознал.

Одна из тонких тетрадок явно была наставлением для воздушного стрелка и Берестова сначала удивило наличие непристойных картинок с голыми девушками в таком строгом тексте, а потом понял – что все эти красотки выполняли четкую роль гвоздя в память – вот на четырех картинках наглядно сравнивались вроде несравнимые вещи – обнаженная красотка с покрывалом в одной руке и упреждение при стрельбе в самолет врага. Девица стоит боком, держит прикрывающее ее фигурку покрывало в вытянутой руке – и наверху боком идет самолет врага – и упреждение по нему – максимальное, что показывается вытянутой рукой, дистанцией от плеча до пальчиков. Красотка повернулась немного – приоткрыв изящную грудь – расстояние от плеча до пальчиков меньше – и упреждение уменьшилось для так же довернувшего истребителя. Еще больше повернулась к зрителю девица, показав уже и немножко бедро – точно так же стало меньше упреждение прицела перед самолетом. И на четвертой картинке самолет идет в лоб, упреждение не нужно, цель в него самого, только сначала глаза оторви от открывшейся полной наготы красавицы на картинке. Бесстыжая срамота, конечно, и кодексу моральному советского человека никак не соответствует, но зато бойцу после такой иллюстрации и объяснять ничего не надо, поймет идею сразу, хоть с гор, хоть с дикого леса призванный. И – навсегда запомнит. А вот у нас – и все строго научно и досконально, но спят, засранцы, на занятиях и забывают все мигом – знал это начпох, сам на занятиях зевал, курсантом будучи. И ведь никому не скажешь, вражеская пропаганда выходит. Жаль, мораль-то моралью, а результат был бы выше. Точно так же просто и доходчиво с теми же бесстыжими красавицами были писаны и другие наставления – попалось подобное для мехвода-танкиста попозже. Все просто, наглядно и запоминается моментально. Эх! Порнография, конечно, но очень уж в дело вставлена!

Хорошо подготовленный враг, умелый. И беспокоило старлея то, что так ловко начатое зимнее наступление по всем фронтам стало пробуксовывать, видно было военному человеку, что не так оно идет, как должно. Страшный 1941 год закончился обнадеживающе – немцы получили по зубам и на севере, где не смогли взять ни Мурманск, ни Ленинград, а их зато выбили из Тихвина и арийцы бежали, бросая оружие, раненых и технику и фотографий всего этого безобразия отступленного были во всех газетах – и в центре, под Москвой и на юге – где их выперли из Ростова. Те же картины брошенной техники и трупов на обочинах, что видел вдосыт летом сам Берестов – теперь были в газетах, только теперь и техника и трупы были немецкие. И, казалось бы – уже сейчас гитлеровцам сломают окончательно хребет – и вперед на Берлин, но явно шло дело не так. Как повоевавший – начпох видел признаки гадостные в разных мелких деталях. И письма к родителям возвращались, значит и впрямь город в блокаде, что само по себе звучало страшновато и продвижение незначительное. И в радужные надежды теперь старлей не верил, когда при нем кто-то браво говорил, что в этом году Гитлеру – капут – не возражал, но и не чувствовал в душе правды за такими утверждениями. Хотелось бы, конечно, очень бы хотелось – но опыт говорил обратное.

Немцы еще сильны, на войну настроены, драться умеют и – хоть и понесли потери – но людишек у них еще много. Совершенно неожиданное подтверждение получил от хохмача – начпоха, работавшего со своей командой в том же районе, но на самом краю. Смеха ради, ему привез приятель из той похоронной команды мешок с двумя головами – черными как головешки. Фельдшер только присвистнул, когда их Берестов вывалил из мешка:

— Я сначала в первый момент полагал, что они в стадии гнилостной трупной эмфиземы и потому вывороченные губы и чернота кожных покровов, но это определенно – негры, причем свежие. Откуда вы их тут взяли?

— Привезви, — честно ответил Берестов.

— Очень странно. В европейских армиях такие ярко выраженные африканцы могут быть только у французов в колониях или у англичан.

— Испансы?

— Нет, их марокканцы явно светлее. Да и не в том дело – негроиды в армии Рейха – для белых ариев нонсенс идеологический. Оружие могут носить только благородные арийцы! Ничего не понимаю! — искренне сказал фельдшер.

— Мошет цидк? Квоуны? Отступави?

Фельдшер только пожал плечами, но головы рачительно приказал положить в "сомнительную клеть", потому как черепа на кафедре анатомии всякие пригодятся и с этой точки зрения и негроидный будет нужен.

А загадка разрешилась просто – как и полагал мудрый Алексеев, были эти негры в немецкой военной форме, только на рукавах матерчатый щиток нашит с трехцветным флажком и надписью "Франсе" – воевал тут неподалеку французский легион, а кучерявые эти то ли заблудились, то ли в командировке оказались не там, где нужно. Впрочем, судя по рассказам, и беломордым французам всыпали от души, убыл разгромленный легион с Восточного фронта на переформирование.

— А я сегодня, знаете ли, видел первую муху, — сказал через пару дней Иван Валерьянович.

Берестов посмотрел намекающе.

— Начинается тот самый эксперимент, ради которого мы тут корячимся. Я не вполне уверен, что в этой местности хватит мух, чтобы они почистили нам все экземпляры. На мой взгляд, объемы невероятны. Но Михайлов, вам известный деятель нашей кафедры, уверял, что еще ученый-естествоиспытатель старого времени Карл Линней, разработавший единую систему классификации растительного и животного мира, отметил, что "три мухи способны поглотить тушу дохлой лошади с той же быстротой, что и лев".

— Посему? — удивился старлей, видевший льва на картинках и понимавший потому нелепость сопоставления жалкой мухи и царя зверей.

— Михайлов толковал, что будет у мух на богатых харчах размножение взрывного свойства, идущее по геометрической прогрессии, то есть лавинообразно. Я, признаться, не очень в это верю, всему есть пределы, — интимно понизив голос, раскаялся в своей ереси фельдшер. Начпох пожал плечами. Это не было в его компетенции, и так голова шла кругом в непрерывном увязывании разных мелких и крупных, пустяковых и важных дел и проблем. Еще и пахотой скоро надо будет помогать местным, и никуда не денешься – людей на сколачивание новых решеток для клетей предколхоза дал, так что скоро будет собрано на мыске еще три хранилища, взамен три поля поднять придется. Тяжело было старлею, не по Сеньке шапка выходила, такой армейской мудрости набирались служилые люди к майорскому чину, пожалуй, да и то не все. Ему, по армейским меркам – еще молокососу, приходилось постоянно выходить за круг компетенции своей, делая то, чему не учили и что было ему незнакомо. При этом действовать по интуиции скорее, логику ища. Пока – получалось. Подчиненные явно стали уважать командира, особенно после того, как он не побоялся дать резкий отпор целому подполковнику, налетевшему на него с грубостью и требованием отдать штабные фургоны, которые подполковнику понравились. Комвзвода-раз машины не отдал, мало того, там еще и пальнули в воздух над нахальным полканом из трофейного винтаря, так как охранявший имущество часовой выполнил свои обязанности "на ять" и в расположение чужака не пустил. Примчавшийся разбираться с начальником охамевших похоронщиков краском, видимо, рассчитывал раздавить старшего лейтенантика ревом и авторитетом, но был встречен ледяным спокойствием, уставными нормами и свалил ни с чем, обещая принять самые крайние меры. Потому визит особиста удивления у Берестова не вызвал. Слыхал, что еще жалобы были – например, на то, что саперы Новожилова на два дня перекрыли дорогу "по которой все ездили – и ничего", поездки в обход вызвали массу нареканий в самоуправстве и несогласованности у местных.

Чертов особист держался как всегда так, что было непонятно – куда кривая вывезет в следующую минуту. Начпох не утерпел и постарался объяснить, что пресечение часовым попытки реквизиции техники – нормальное дело в любой воинской части. Ехал чужой подпол, хотел фургоны экспроприировать, а стоящий там часовой в воздух бахнул, как положено и отогнал наглеца, а перекрытие дороги оправдано тем, что там саперы нашли более пятидесяти взрывоопасных предметов и потому сделали все как надо, а то, что местные там "сто раз уже ездили" – никак не повод. Тут до Берестова дошло, что он прокололся, по физиономии особиста показалось ему, что не за тем тот прибыл. Получалось, что артподготовка пропала даром, сам же еще и проинформировал гостя о своих делах. Не хорошо.

— Часовой есть часовой, тыбзить чужую технику – вообще не надо. Это грубо и потому воспрещено. Потому о другом пока спрошу – вы передавали в госпиталь медицинское оборудование?

— Тошно так, — ответил старлей, немного растерявшись. Много передали, даже потом пришлось посылать двух бойцов в уже почти утонувший бомбардировщик – загорелось медикам получить баллоны из кабины, дескать, кислородный баллон – вещь в медицине архиважная. Тем более – переносной. Но быстрое прикидывание никаких особых огрехов в этой передаче не нашло. И бумажки вроде все написаны как надо. Что ж там такое стряслось? Что проглядели?

— Есть сигналы, об том что, мол, командир похоронной команды ведет вражескую пропаганду, раздавая всем кружки, фляжки, котелки и прочее, вплоть до мединструмента, с вражескими знаками. Это так? — спросил особист.

Берестов вытаращился недоумевающе, полез показывать документы. Гость бегло бумажки разномастные просмотрел, сухо отозвался:

— О другом речь.

Потом чуточку снизошел, когда морозу нагнал:

— На гансовском хозбыте военном – частенько клейма со свастикой и курицами. И на мединструменте. Когда сюда шел – видел двух бойцов с немецкими ремнями. На пряжках – свастика. Идут, сверкают. Намек понятен? Далее поехали: что вы за книжки немецкие похабные читаете с голыми девками?

Начпох на этот раз не стал ломать голову, предъявил собранные трофейные документы и чертово наставление по стрельбе в том числе. Особист поглядел, сделал в своем блокнотике пару каракулей, кивнул уже благосклоннее. Старлей чертыхнулся про себя, помянув тихим словом бздительных товарищей и решив для себя больше при посторонних бойцах трофейные документы не рассматривать. Сделал и еще выводы.

— Моральное состояние надо вашей команде подтянуть. Есть несколько сигналов, что, мол, солдатики к бабам бегают. Это нехорошо. Разврат нам тут не нужен. Примите меры. Про алкоголь не говорю, наркомовские вам положены, никуда не денешься. Но пьяный дебош и две потасовки среди личного состава – ни в какие ворота. Меры приняли?

Берестов глубоко вздохнул. Приняли меры, разумеется, как без этого. Оставалось только узнать – про какие потасовки речь, потому как драк было за это время шесть. Чертовы бойцы частью не пили вообще, потому менялись водкой на сахар и некоторые особо рьяные ребятки ухитрялись надраться всерьез.

— И приглядывайся к этим бойцам, — тут особист назвал две фамилии.

— Што с ими?

— Один сболтнул, что у него отец был белогвардейцем. Второй – из благородных. Держи ушки на макушке. Документы эти собранные я заберу, сейчас расписку напишу. Такой вопрос – что у вас с трофейными пистолетами?

Берестов подумал было, что где-то прокололся старшина и кто-то из тыловых дураков из подаренного пистолетика кого-то шлепнул и сейчас начнется распутывание клубка. Все время этого опасался. Но быстро себя одернул, пока нет обвинений – нечего и пугаться. Язык мой – враг мой – давно сказано. Потому аккуратно показал список трофеев. Набралось немецких, австрийских, чешских, французских, польских, бельгийских и испанских пистолей несколько десятков. Были и такие заковыристые образцы, неизвестно чьего производства, что писарь всерьез предложил от греха подальше просто выкинуть эти "не пойми чье, не пойми что" в реку, чтобы не морочиться описаниями. Берестов нашел простое решение – записывать их одной графой – "неустановленные образцы".

Оказалось, что зря опасался, бравые тыловики пока никак не нагадили. Не нравилась старлею практика умасливания тыловых крыс трофейным оружием, но уж больно волшебными были результаты. Млели тыловики от такого подарка. Желание похвастаться в людях неистребимо. И в армии всегда есть определенная мода. Если уж приказ отдельный вышел, что за порчу орденов будут строго наказывать – так и тыловику ясно, с чего. Пошло с 1941 года такое поветрие, что ордену Красной Звезды надо сколоть кусочек эмали в одном из лучей, что придавало командиру-орденоносцу бывалый и боевой вид, а вкупе обязательно нужен был немецкий пистолет или автомат, для полноты картины. Так что если нет ордена, то хотя бы "парабеллум". Мода беспощадна. И ради нее люди испокон века во все тяжкие пускались.

Особисту, однако, оказалось нужны строго вальтеры и маузеры, таких набралось разных модификаций с дюжину. Их гость забрал с собой, пояснив довольно, что такие пистолеты раньше только у высокого начальства были, и Берестов сделал простой вывод – мода одинаково затрагивает всех, мужчины военные не исключение, к каким бы службам они не относились. Оставалось констатировать, что и особисты – тоже люди.

Обедать гость не стал, убыл, совсем оттаяв и подмигнув напоследок, сказал:

— Ну, а жалобы что, мол – пока заслуженные командиры Красной Армии ездят пес знает на чем, какая-то там похоронная команда катается на комфортабельных иномарках – хода иметь не будут, пока вы тут по делу колобродите и головы башибузучите.

Фельдшер Алексеев, вольнонаемный лаборант кафедры анатомии ВММА

Хоть и много пожил – а привычку удивляться не утратил. Диссонанс цветущей, радостной природы и вонючего разложения, на котором опять же кипела чуждая омерзительная жизнь – поражал. Михайлов не наврал, мухи оказались феноменальным утилизатором падали, самовоспроизводящимся с чудовищной скоростью. Теперь старый лекарь своими глазами видел, что все сказанное доцентом кафедральным – правда. Тяжелый, тошнотворный смрад от уже шести клетей с вздутыми головами, сладковатыми волнами распространялся по округе, на этот запах радостно жужжа, слетались мухи – блестючие зеленые и синие, мрачноватые мерзкого вида серые и черные. Роями и стаями. И каждая самка мухи откладывала по 250 яиц, из которых на следующий же день вылуплялись мелкие личинки. Червячки эти мерзкие радостно и шустро жрали гниющее мясо и моментально линяли в более крупных личинок, те продолжали истово жрать и через несколько часов линяли вновь. Нажравшись стерво до упора, эти, уже большие, личинки, отползали от голов и клетей, окукливались и скоро из куколок выпархивали новые взрослые мухи, моментально включаясь в процесс. Цикл повторялся снова и снова без задержек, благо еды у опарышей было еще много. Кроме мух полно еще всякой членистоногой сволочи поналетело и понабежало – и бабочки-траурницы и жуки-кожееды, но они терялись в этом мушином царстве.

А еще – совершенно неожиданно для Алексеева – тут оказалось великое множество маленьких певчих птичек, которые вили свои гнезда совсем рядом с клетями. Для них тоже был праздник жизни – вся эта масса вкусных мух позволяла вырастить птенцов без хлопот.

Старательный матрос Ванечка предлагал не раз птиц разогнать и гнезда разорить, чтобы "они наших мухов не ели!" Старик-сторож против этого возражал категорически – ему нравился щебет и трели. Фельдшер подумал, и Ванечку уговорил не заниматься ненужным делом, а гнездо с орущими птенцами отнести обратно. Матрос был послушным и все выполнил досконально, и Иван Валерианович только вздохнул, увидев, что гнездо наполовину свито из человеческих волос – русых, темных и светлых.

Хороший был помощник, исполнительный и послушный, жаль только бог обидел, был Ванюшка с рождения УО – умственно отсталый и помер бы в блокадном городе на иждивенческой пайке в 125 граммов никудышного "как бы хлеба" из всяких суррогатов. Но повезло – попался Михайлову на глаза и тот спас бедолагу, взяв на кафедру и даже добившись статуса "матрос нестроевой службы". Парень это помнил и старался изо всех сил, однообразная простая работа особенно ему подходила и теперь он каждый день, в полную меру своих сил помогая мухам, чистил палочкой черепа, сдвигая трудно поедаемые скальпы и снимая готовую отвалиться плоть, чтобы мухам было удобно кушать. Сам фельдшер не мог активно в этом участвовать – болели старые раны и каждый шаг давался с трудом. Мушиный пир вызывал у него двоякое чувство – с одной стороны жизнерадостное копошение опарышей, как у любого нормального человека, вызывало отвращение, да и сам субстрат в виде гниющих лиц с ворохом червей в глазницах и ноздрях, на уже открывшихся зубах никакой радости не доставлял, особенно еще и потому, что на краю поля зрения казалось, что мертвые немецкие головы гримасничают и переговариваются жужжанием – так шевелилось мушиное потомство. С другой стороны – сам же раньше лечил своих раненых, давая цветным блестящим мухам сбросить в гниющие раны личинок.

И не один десяток людей так спас, тем более что больше-то лечить по разрухе было нечем. Теперь вот мухи снова должны были постараться и спасти множество раненых, важность и ценность коллекции фельдшер отлично представлял.

Весна оживила и людей, романы крутили очень многие из команды, да и местные девки и бабенки в основной своей массе как с цепи сорвались, вовсю руководствуясь девизом "война все спишет!" Командир в этом море любви торчал железным столбом, все бабьи поползновения к нему пресекал резко и безжалостно, осекая совершено недвусмысленно. Стрелы Купидона отскакивали от окаменевшего сердца начпоха. Зато остальных похоронников косили не хуже немецкого пулемета. Любовь витала над деревней вовсю. По мнению Берестова – это сильно отвлекало людей от работы, расходуя силы не на то.

Увы, полностью пресечь этот "ход на нерест" ему не получилось, и Иван Алексеевич с высоты своих лет и медицинского опыта порекомендовал старое и проверенное – нельзя если воспретить, то надо вводить в русло, хотя бы контролируя процесс. В итоге трое самых ушлых бойцов, в том числе и протеже Егорушка, официально "подженились", зарегистрировав в сельсовете брак с местными счастливицами, для других раз в неделю устраивались танцы, где тот же Егорушка блистал, будучи единственным гармонистом на пять окрестных деревень. Играл он, прямо сказать, не очень виртуозно, но и публика была невзыскательной и его "кырна-кукырна-ку" вполне удовлетворяло танцующих. Зато он играл он как заведенный, не прерываясь ни на минуту, причем, пока он наяривал, ему и рюмку подносили и закусочку, которые опытный гармонист смахивал слету, словно ласточка – мошек, одними губами работая, не отрывая рук от гармошки.

— Лучше вовремя спускать пар, чем ждать, когда котел взорвется, — философически-технически дал совет старый фельдшер. И начпох, сердито пожевав губами, ничего не ответил, но чуточку отпустил вожжи. Как ни странно, особых провалов в воспитательной работе это не вызвало, благо к прянику мудро приложился кнут и для особо "безмазовых работ" даже не всегда находились штрафники. Бойцы сами отлично понимали, что устраивать в таких условиях отсидку на "гауптической вахте" нет никакой возможности, и потому провинившиеся направлялись на сугубо грязные работы, не дававшие никаких полезных мелочей. Как ни странно – отлично помогало такое поощрение, как упоминание в регулярных "Боевых листках", которые браво пек заматеревший писарь. И совсем странно было то, что взрослые мужики всерьез боролись за кисель – несколько ящиков сухого клубничного концентрата по извилистой прихоти тыловых приказов, попавшие взамен сахара, позволили угощать самых отличившихся – по-отделенно. И такое угощение скоро стало очень престижным. "Кисель ел" – звучало как "орден получил"

Сложно было посчитать, кто наработал лучше – потому как поотрубать бошки у собранных в одном месте еще немцами камарадов проще, чем шурстить разгромленный опорный пункт, где перебитые в бою гансы так и остались валяться еще с прошлого года, где смерть застала. Потому официально решалось довольно сложным внешне путем, как бы учитывающим все нюансы, вплоть до собранного оружия, шинелей, сапог и прочего, для чего подчиненным пару раз как бы случайно на глаза попадалась "особая тетрадка начальника" со сложными математическими расчетами, а на деле сама тетрадка с формулами и счетами на половине листов попала Берестову уже заполненной кем-то, а решали – кто лучше наработал – на глазок, для чего командир советовался с фершалом и старшиной. Налет таинственности только на пользу шел.

А еще в деревне стало много рыбы. Когда понял Иван Валерианович – откуда, за голову схватился. Тут же поехал на место сбора голов, ругая себя за то, что протабанил ситуацию, много больных местных было, а матрос Ванюшка, ежедневно работавший там, докладывал, что все идет хорошо. Нашел, кому доверять! Никак не подумал, что найдется столько бесшабашных рыбаков, которые будут брать с места обработки коллекции драгоценных опарышей для успешного лова – рыба мушиную наживку хватала жадно и шла на крючок одна за другой, хороша оказалась наживка. Попытался добиться толку от сторожа, благо – почти сверстники. Но одноногий хрыч только рукой махал – дескать, нашел чего жалеть – чего-чего, а мух и этого добра мушиного на всех хватит – вон, как роями носятся. Сам сторож оказался заядлым рыбаком и жрал уху три раза в день, отъедаясь на свежей рыбке за всю голодную зиму.

— Hic locus est, ubi mors gaudet succurrere vitae[4] – только и оставалось сказать старому фельдшеру. Но и спустить самоуправство никак не получалось, особенно, когда увидел – сколько опарышей утащила мальчишеская ватага с клети номер пять.

— Ронял тебя аист в дороге, ронял, пинал, подбрасывал и снова ронял, да все головой оземь… — начал свою обличительную речь Алексеев, но сторож его перебил:

— А тебя, Валерьянкович, вообще нёс пешком, вес твой тяжел для полета – одного говна пуд. Да всего остального – фунт! Говнистый ты! Нешто мы не понимаем? Чего ты подпрыгиваешь, хромая голова? Тебе гнилые дохляки дороже живых людей? Вон, смотри мальчишки мордами порозовели на рыбке-то! Им же жрать все время охота, тощие, как велосипед почтовый, а тут – еда! А как на опарыша окунь клюёт! И у меня от свеженького чирьи прошли – а как полгода мучился – ни сесть, ни встать. Нашел ты чего пожалеть, вот уж кому сказать! Мы ж не за просто так! И я Ванятке помогаю и мальчишки тоже – вон, гляди – все фрицы облысели уже до голой кости, а кто с них волосню скребет? Ванятка бы один не управился, а пацанята ему и воду носят и вообще – помогают. А ты скрежалью скрежещешь, голова – два уха! — бойко и уверенно забурботал сторож. Вины за собой он точно не чуял.

— Для тебя, брюхо несытое – только еда! А у нас – боевой приказ – чтобы к зиме эти черепа уже на кафедре анатомии были на научном изучении! Боевой приказ, нас тут по фронтовым нормам пайками обеспечивают и тебя, старого пня, тоже от роты подкармливаем! От выполнения приказа жизни наших бойцов зависят, это ты понимаешь, форшмак селедочный, просроченный? Это ж государственной важности дело, а ты саботаж разводишь! Тебе опарыши – корм рыбий, а мне они – работники! Они точно с работой справятся. Если ты тут не угадишь всю малину, чирей на теле человечества! — разозлился Алексеев.

— Вона как! Значит тебе наша помощь – пустяк? Мы, значит, саботажничаим? Я – чирей, получается? А ты, значит, весь из себя андел небесный? — опешил сторож.

— А то ж как, балда ты еловая, хитровываренная! У нас на флоте традиция – боевую задачу выполнять обязательно. И будь уверен – мы ее выполним, даже если тебя в шею, рыбоеда подслеповатого, гнать придется! А ещё одна традиция у нас – уважать старших, то есть в данном случае, меня. Потому лаяться в ответ – забудь! А то лечить не буду. Разгавкался он, рыбоящер хвосторогий! Как лечиться – так Иван Валерьянович, да золотко ненаглядное, а тут гляди-ка – говнистый я! Понял меня? — всерьез разозлился фельдшер.

Одноногий махнул рукой, аж воздух свистнул и злобно захромал прочь. Алексеев, вынужденный оборвать начатое было выступление с заковыристой военно-морской бранью, в сердцах плюнул ему вслед и заковылял, щелкая раскуроченным давно суставом, в обратную сторону, вдоль стеллажей жердяных. И как на грех в глаза лезло, что ряды мертвых голов и впрямь сверкали вместо бывших раньше разноцветных шевелюр голыми костяными темечками, а скальпы и впрямь кто-то сбил прочь, валялись свертки кожи с волосами пообочь. Немножко остыл – работа и впрямь была сделана неплохо, уже сейчас плоть в основном исчезла с внешней части, теперь видно было – стоят черепа уже. И ведь немного времени прошло с последнего приезда сюда, а разница отлично видна. Чуточку попустило. Нашел Ванюшку – тот с трудолюбием муравья возился у самой первой клети. Точно – в прошлый визит – еще головы были, а теперь – уже лица сползли прочь, волос не осталось – голые черепа стоят, скалятся белыми молодыми зубами. И вроде как на них поменьше стало опарышей, так и плоти снаружи совсем мало. Ряды черепов, парадным строем, даже матерому медику – впечатление то еще!

Спросил, что Ваня делает? Тот с готовностью растолковал, показав выстроганную из деревяшки лопаточку, что помогает добраться червячкам, чтобы им кушать и чистить было удобнее. Смотрел матрос радостно и преданно, даже как-то и неловко стало. Может и зря накричал на старого сторожа? Но с другой стороны дай публике волю – самому потом тысячи черепов чистить придется, а это работа совершенно китайская.

Как человек дела – дохромал до сторожа, разрешил брать опарышей с того стеллажа, что заполнялся "некондиционными экземплярами". За работу сказал спасибо, но тратить опарышей с основных стеллажей запретил строжайше. Экспериментировать и рисковать, проверяя уверения рыбака, было никак нельзя. Хватит рыболовам и одного стеллажа.

Одноногий тоже уже подзатух, кивнул молча, после чего отбыл фельдшер обратно в деревню с несколько расстроенными чувствами, бурча себе под нос:

— Ну вот, устроил себе тут девиацию клотика с чисткой кавитации магнитного поля магнитуды гребного винта, больше делать было нечего старому дурню.

Младший сержант Новожилов, командир саперного отделения

С самого утра, серенького, ненастного, сеявшего мелким паскудным долгоиграющим дождиком почему-то испортилось настроение, и сержант сердито сопел, не понимая – что не так? Еще раз всех своих проинструктировал, тем более, что местечко было непростым – здесь в этой деревне немцы зацепились и дрались, пока их не перебили. Оборону гансы успели подготовить, даже колючую проволоку в две нитки натянули и – по всему судя – поставили минное поле. В деревне, точнее – остатках поселения, в дырявом сарае на околице жило две мрачные старухи, такие, что краше в гроб кладут. Они и пожалились, что еще были с ними внучка и коза. Бахнуло в поле, когда коза пошла по первой травке пастись – и не вернулась коза. Хорошая была коза. Умная, сама от немцев пряталась. Окопантов пережила, а тут – трава. Внучка, девчонка бесшабашная, отправилась козу искать – и еще раз бахнуло. Старухи попались упорные, не побоялись – и нашли внучку, обратно принесли. Прожила та, страшно мучаясь, еще три дня – и отошла. Вон – холмик. Похоронили. А за козой старухи не пошли, хоть вроде и жить незачем теперь, а так помирать – с размолотой ногой – страшно.

Трава уже маханула здорово, разглядеть – что там, у корней – было трудно. Потому, для разгону, прошлись по немецкой обороне, собирая то, что могло пригодиться – или взорваться, или пригодиться для того, чтобы взорваться потом – но уже в нужном месте. Немцев тут было не больше взвода, причем трепаного сильно, неполного. Да и с бору по сосенке оказались фрицы – и пехота и несколько танкистов и еще какие-то прохвосты – в голубоватых шинелях. Пулеметных гнезд насчитал Новожилов полтора десятка – и в каждом гильз пустых по несколько ведер. Многовато для взвода. Подумал, что, наверное – бегали расчеты с позиции на позицию, судя по прелой соломе – из снега и льда бруствера деланы были, по морозу такие армированные ветками и соломой укрепления самую малость бетону уступают по прочности и устойчивости. Теперь все это растаяло и вздутые трупы тугими мешками валялись среди расщепленных и обгоревших бревен, битого кирпича, размокших писем, рваных фотографий и потускневших гильз. Ни оружия, ни боеприпасов толком. Нашли в жидкой грязи один пулемет – типовой немецкий с дырчатым кожухом, погнутый практически на прямой угол, да пяток винтовок, разбитых вдрызг. Ясно было, что трофейщики тут поработали еще тогда, по свежим следам, сразу после боя, вывернув фрицам карманы и подобрав все ценное. Помойка. Точнее – вонючая помесь помойки с перекуроченным кладбищем. От липкого дождика смрад разложения особенно одолевал. И совсем не понравилось сержанту то, что с поля, где колыхался бурьян, тоже несло сладковатой тошнотой. Поглядел вокруг. Нет в поле зрения холмика с фанерной пирамидкой или хотя бы палкой с жестяной звездой. Значит наши, что пали под этой убитой деревушкой – так в поле и лежат. И проплешины в траве очень уж характерные – аккурат, с лежащего плашмя человека. Даже отсюда несколько видно таких. Совсем хорошо, просто лучше некуда. Особенно учитывая, что поле это с минами. Точно – дальше ехать некуда, вылезай, сливай воду.

Аккуратно действуя щупом, пошел к ближайшему прогалу в траве. Пахло трупниной все сильнее, так что и не удивился, увидев в буйной зелени одетого по-зимнему бойца, уткнувшегося в землю чугунно-черным вздутым лицом с выпученными от газа глазами и вывернутыми как у жирного негра губами. Ватник на спине и штаны были разлохмачены, словно собаки рвали. Поглядел по сторонам. Вон с той позиции пулемет достал, лупил долго, дырявя тело и выдирая клочья рыжей от крови ваты. Совсем немного боец не дополз до не простреливаемого пространства. Жаль парня. В одной руке в рукавице – винтовка, другая еще держит палку с насаженным на нее четырехгранным штыком. Ясно – саперов не было, пехтура сама делала простейший щуп, и ползли бойцы, в снегу тыкая перед собой штыками на палках. Обычное дело. И в снегу хорошо помогает. Только сейчас снимать эти мины – совсем не сахар.

Той же тропкой вернулся к отделению. Постояли, покурили, прикидывая, как работать. Потом трое самых опытных аккуратно принялись "шаблонить". Это в суматохе атаки не определить, а вот для работы самим саперам – нужно знать что да как. Нормальное минное поле всегда устанавливается в определенном порядке, так, чтобы расстояние между минами и рядами мин было вполне известным тому, кто ставил и тем, кто потом снимать будет. Не так, чтобы сразу понять, через равные промежутки – а со сбоем в регулярности, но вполне внятно. Например, мины ставятся в 5, 7 и 3 метрах друг от друга, потом повтор, а до следующего ряда – 15 метров. Это и есть шаблон поля, плюс привязка к четким ориентирам, типа камней или строений не горючих, чтоб в бою сохранились. Разобрался со схемой – работать легче. Все это записывается в формуляр и если поле понадобится снять – сделать это будет куда проще, чем когда мины накиданы абы как, беспорядочно.

Увы, это поле ставили явно не саперы. Мины – причем трех разных марок, частью даже советские, лежали в траве то густо, то пусто. Новожилов понял – наспех ставили эти самые уничтоженные в деревне бестолковые пехотинцы, причем накидали в испуге, как попало и что было, ни о каком орднунге тут и разговора нет. Неграмотно поле выставлено – и потому втрое опаснее оно.

Провел инструктаж, как положено и принялись за привычную работу – очистку своей земли от смертельного мусора. Тяжелая и неприметная работа, этакий военный дворник. И в газетах не напишут, там про летчиков любят печатать, а сапер – какая тут красота. За полдень перевалило, нудный моросящий дождик, наконец, кончился и облака немного расползлись, даже солнце выглянуло, что в этом году было редкостью, холодный был год, мокрый.

Бахнуло вроде и негромко, а у Новожилова сердце оборвалось. Оглянулся – и похолодел. Бурый дымок невзрачным облачком в небо уходит, а шедший слева через двух бойцов Еремеев, самый молодой в отделении, но уже весьма толковый плотник, стоит на коленях и словно пытается руки свои разглядеть. А их до локтей – нет, одни ошметья кровавые висят, да рваные лоскуты гимнастерки. И даже отсюда видел младший сержант, что лицо у бедолаги изорвано и распорото и вместо глаза правого – дыра, сам глаз болтается белым шариком, словно круглая четка со шнурком, вывалившаяся из ручки немецкой гранаты-колотушки.

— Всем стоять! — заорал не свои голосом Новожилов, испугавшись того, что ребята кинутся своему на помощь, а это на минном поле делать категорически нельзя. Успел остановить, не побежали. Оглядываются, топчутся на месте, но хорошо – не бегут.

— Держись, сейчас поможем! — крикнул как можно громче младший сержант, прикидывая как можно быстрее до раненого добраться. Еремеев, хоть и контуженный взрывом, голос командира расслышал, перестал на свои руки смотреть, голову повернул.

Как ни странно левый глаз у него был цел, вообще левая сторона лица пострадала меньше, не потеряв человеческого обличья. Сам не понимая почему – Новожилов от этого взгляда обмер. А раненый сложил ошметья рук на груди и, упав на бок, неуклюже покатился по высокой траве, приминая ее. Зачем он это делает, сержант сразу не понял, оторопел только от предчувствия еще большей беды. И не ошибся. Неуклюже перекатывавшийся Еремеев своего добился – бахнуло еще раз, еще одно облачко бурое над полем. И звеняще тихо стало.

Новожилов сморщился, зажмурился. Как оборвалось все внутри.

— Сержант! Сержант!

Глянул – бойцы кричат. А чего кричать – все уже, нет бойца.

— Всем стоять!!!

Окликнул тех двоих, в ком уверен был. Аккуратно, шажок за шажком стали продвигаться к тому месту, где был второй подрыв. Остальные стоят, шеи тянут, словно могут что-то увидеть в бурьяне.

Трудно сосредоточиться, а надо. И руки трясутся, хотя вроде как знакомое дело, знакомые мины. Раньше в отделении Новожилова убитых не было, только раненые были, четверо, но – не тяжело. Сам поверил в свою удачливость. И вот – пожалуйста…

Вытаскивали тяжелое раскромсанное тело окольным путем. Хоть и замотали раскромсанную голову чистыми полотенцами – а капало и капало с нее всю дорогу. Прикрыли тело шинелью. Постояли, покурили, помолчали.