Газета Завтра 585 (6 2005)

Информационную блокаду нам помогали пробивать, как это ни парадоксально, европейские СМИ. Для них такая массовая голодовка депутатов парламента — неслыханный скандал, в причинах которого необходимо разобраться. Когда российские журналисты молчали, будто в рот воды набрав, канал "Евроньюс" дал о нас информационное сообщение, вместившее в минуту всё, что необходимо, — прежде всего, наши требования к власти. Увидели мы себя и на польском телевидении. Всё взвешенно и ясно — без вкусовщины, без идиотских комментариев, которыми постоянно потчуют публику наши радетели за свободу слова. Большие репортажи сняли о голодовке телекамеры Би-би-си, Франспресс и другие, включив в них интервью Дмитрия Рогозина.

Несколько раз развернутый репортаж дал мужественный 3-й телеканал. Мельком о голодовке сообщил и канал НТВ — но настолько мельком, что многое так и оставалось для зрителей неясным. Пришла помощь даже от канала РЕН-ТВ ("чубайсовского"). Пусть под ёрнические комментарии, но информация до зрителей была доведена, профессионализм журналистов оказался всё же выше идеологических предпочтений. Профессионал в СМИ не может обслуживать власть.

Мы пытались прорвать информационную блокаду всеми средствами. Главным нашим адресатом был, конечно, Президент. К нему были обращены все наши требования. И он же был автором решения о блокаде. Поэтому именно к нему от нашего имени с Открытым письмом обратился Дмитрий Рогозин — на четвертый день голодовки, когда силы наши начали заметно слабеть. Мы предупреждали Президента, что он рискует судьбой России, что для него заготовлена "оранжевая революция". Но по-русски это будет кровавый бунт. Мы не хохлы, чтобы идти стенка на стенку, но кончать все только словесной перебранкой. Уж если сходиться, то никак не расходиться без отчаянной потасовки. Путин этого так и не понял. Будет ему, для него и с его участием потасовка. Будет!

На оглашение письма Путину прибежало множество журналистов. Они обступили нас, уже не очень твердо стоящих на ногах, со всех сторон. Они всё сняли, всё записали на магнитную пленку, все выслушали. И не дали ничего. То есть совсем ничего. Смысл обращения остался известным только узкому кругу лиц, а для публики — исключительно для особо наблюдательной её части — осталась лишь информация о том, что такое обращение было. "Известия" писали: "Путин не откликнется, и акция голодовщиков останется бесполезной". "Московский Комсомолец" тоже злорадствовал: "Они не знают, как выкрутиться из этой ситуации!"

Но нам не нужно было выкручиваться, наша голодовка была оправдана уже тем, что мы смогли увидеть, кто в принципе может быть нашим другом или союзником, а кто, прикидываясь таковым, либо смотрит в рот начальству, либо способен только в бессилии разводить руками. Мы как бы просканировали всю политическую среду — собственную партию, союзные организации, политических лидеров, СМИ. Всюду прояснялись границы разлома. Иногда они проходили внутри той или иной организации (например, в союзной с нами партии "Народная воля"), или внутри редакции газеты (например, "Трибуна").

ЧТО ТАКОЕ ГОЛОДОВКА С каждым днем нервная атмосфера и общее ослабление организма чувствовались всё сильнее. Некоторые ощущения от голодовки показались мне достаточно любопытными. Например, никакого чувства голода просто не было. Тот аппетит, который тянет к столу в обычное время, отсутствовал. Оказалось, наше телевидение (а мы всё время старались следить за теленовостями и невольно подхватывали другие передачи), переполнено рекламой пищи. Но все эти фруктовые соки, бульонные кубики, молочные реки и кисельные берега с самого начала не вызывали никаких переживаний. Единственным признаком голода, который я обнаружил, было тягость засыпания на пустой желудок. И еще в течение дня порой невольно возникала привычная мысль: пора бы чаю попить. Но тут же одёргивал себя: да ведь нельзя!

От голодовки организм кажется литой статуей с гулкой пустотой внутри. Пресное ощущение во рту — как если бы наелся какой-нибудь крупы, сваренной на воде без соли. Поэтому замена после трех дней голодовки простой воды на минеральную поначалу даже принесла удовольствие.

Уже по выходе из голодовки все эти кашки и протертые овощи (пришлось какое-то время перейти на детское питание) тоже казались пресными. А вот чёрный хлеб, вековой кормилец народа, который появился в восстановительном рационе немного погодя, имел вкус.

Еще одно любопытное самонаблюдение — легкая эйфория, которая появилась где-то после пятого дня голодовки. Особенно во время пребывания на ногах казалось, что слегка выпил: замедленная реакция, затруднение с речью, нестойкая походка. Потом врачи объяснили, что это следствие не общей слабости, а химических изменений в организме. Понятно, почему в состоянии голода случаются безрассудные порывы и страшные бунты. Голод приводит толпу к состоянию, будто ее опоили. А слабости (как физической неспособности) до последних дней не было. Я спокойно отжимался на пальцах по 30-40 раз.

Интервью постоянно теребящим нас журналистам давать стало трудно, потому что сбивалось дыхание и губы немели, как на сильном морозе. Все эти признаки, как говорили врачи, вполне укладывались в условия голодовки — шло общее отравление организма внутренними токсинами и изматывание повседневным стрессом.

Те, кто проходил лечебные голодовки по медицинским рекомендациям или по собственной воле, с одной стороны, более живо понимают переживания, которые выпали на нашу долю. Но в то же время и более спокойно относятся к этим переживаниям, зная, что ничего особенного в них нет. И это правильно. Ничего особенного — просто иное состояние организма. (Предполагаю, что и ощущение смерти — тоже что-то совсем не впечатляющее. Как говорили древние, когда смерть есть, тебя уже нет.)

Обнаружилось, что кризисные дни (3-й и 7-й день голодовки), обещанные специалистами, как-то пролетели незамеченно, смазались. Возможно, забылись за делами. Тяжесть голодовки последовательно нарастала день ото дня. И всё больше сказывались особенности организма. У некоторых начинало к концу дня нестерпимо резать в глазах. Постепенно проявились старые травмы и годами затихшие болячки. Иногда возникали судороги в мышцах, давящее ощущение в груди, тяжесть в пояснице.

Не было и всплеска энергии, который практики лечебных голодовок предсказывали после недельного воздержания от пищи. Вероятно, мы его израсходовали в повседневной политической работе. Но, может быть, тут дело и в другом.

У каждого организм устроен по-своему. Одни вполне могут раз в месяц бегать марафон, другим лучше даются средние или короткие дистанции, а кто-то и ходит с трудом. Марафонцам голодовок, вероятно, свойственно "второе дыхание", а нам — любителям — этого не дано. Новички в этом деле проходят своего рода отбор: если не тянут, то никогда не становятся "марафонцами". А состоявшиеся "марафонцы" смотрят на любые потуги голодающих с высоты своего опыта — им всё это кажется пустяками. Для среднего же человека голодовка — далеко не пустяки. И пусть она не столь мучительна, как ожидается вначале, испытание это достаточно серьезное. Из праздного любопытства или без должной подготовки никому наш опыт повторять не советую.

ТЕЛО И ДУХ Опыта голодовок ни у кого из нас не было. Поэтому у каждого были свои методы борьбы с надвинувшейся усталостью. Олег Денисов вставал до света и тихо в темноте начинал делать простые физические упражнения. Днем же, выбившись из сил, читал книги, откинувшись в кресле. Михаил Маркелов от усталости начинал еще больше суетиться: звонить, говорить с друзьями, строить новые планы и заниматься деталями текущих задумок. Иван Харченко предпочитал не суетиться, а экономить энергию: от упадка сил переходил на телефонное общение в лежачем положении или засыпал. Я старался переломить вялость залповыми нагрузками: то отжимался до изнеможения, то размахивал руками и ногами, как привык это делать на тренировках. Дмитрий Рогозин черпал энергию из политики: новый прилив сил наступал у него после очередного жесткого интервью. После недели голодовки все эти ухищрения действовали все слабее. Их начал заменять юмор.

Например, мы смеялись над своими мечтами по поводу диалога с властью, представляя фантастическую картину: распахиваются двери и входит Путин со свитой и со словами сочувствия. Ясно, что ничего подобного представить себе было невозможно. Путин предпочитал открывать другие двери и выражать сочувствие людям иного склада.

Рассказывают, что голодовка сопровождается раздражительностью. Ничего подобного в нашей группе не было. Даже за ночной храп особо упорных храпунов только добродушно журили. Все время в ходу были малые жесты внимания: налить водички, подать зазвонивший мобильник, осведомиться о самочувствии… Эта атмосфера взаимной поддержки нас незаметно укрепляла.

Столь же незаметной поначалу показалась поддержка со стороны иеромонаха Никона, который дважды приезжал к нам — исповедал и причащал. Ослабленный организм не очень-то готов был простоять в молитве даже и полчаса. Но исповедь как будто разлила по всему телу тепло. Особенно важно было, что причащал нас отец Никон, с которым нас связывает дружба с 1993 года. Троих из нашей пятерки батюшка знал и помнил с тех времен, включая страшные дни октябрьского расстрела парламента.

Увы, иерархи Церкви никак не обозначили своего сочувствия не то что нашей акции, но и нашему положению. Звонка из церковных верхов не было, однако нам достаточно было благодушия, которое источал наш друг отец Никон. Ему мы все благодарны.

ИГРЫ СО СМЕРТЬЮ Голодовка сама по себе — игра со смертью. Но игра тонкая. Толком никто не знает, где граница и насколько близко ты к ней подходишь. В повседневной жизни смерть может проскользнуть где-то рядом, и ты ее не заметишь. Во время голодовки ты понимаешь, что каждый день тебя приближает к пропасти. Неясно, где она — может быть, еще очень далеко, но ты знаешь, что идешь именно к ней.

Политическая голодовка отличается от лечебной постоянным стрессом и продолжением интенсивной работы. Кроме того, лечебная голодовка имеет свои заранее просчитанные вместе с врачами сроки, стадию подготовки. Лечебная голодовка предполагает спокойствие, отсутствие раздражителей, выключенный телевизор, ограничение любых интеллектуальных нагрузок. В политической голодовке ничего этого нет. Напротив, работа интенсифицируется, отнимая все силы. Рабочий день удлиняется, в нем исчезают перерывы на чай, на обед. Нет момента, когда утро отсекается от дня завтраком. Никогда не наступает время ужина. Ты на работе, как только открыл глаза. И пока не "вырубился", остаешься на работе.

Представьте себе: через неделю голодовки, когда наступает самый жестокий физиологический кризис, под нашими окнами идет пикет молодых негодяев из молодежного движения "Единая Россия". Оркестр играет похоронный марш, несут большой портрет Дмитрия Рогозина, на подушечках — ощипанную курицу со свернутой головой и вилку с ложкой. Они так шутят. Они тоже играют со смертью. Но, не понимая, куда идут — не видят пропасти поперек дороги.

Физически эти ребятки, получившие свои сребреники за карнавал с плясками смерти, кажутся здоровыми. Но они надорваны духовно. В них уже есть червь, изъедающий не только душу, но и тело. Они думают, что защищены своей молодостью, и огромный пласт времени отделяет их от смерти. Тут их и ждет пагуба.

Наш маленький мирок участников голодовки — людей не слишком привыкших к частым посещениям церкви, но всё же верующих во Христа, — оказался защищенным и от оскорбления карнавалом, и от случайной смерти. Безносая махнула своей косой, но прошлась рядом — угодила в толпу наших противников, выбрав ближайшего по алфавиту. Не Дмитрия Рогозина, как оказалось, хоронили с оркестром напротив Думы, а депутата фракции "Единая Россия" Кирилла Рагозина, который в тот день мчался по речному льду на снегоходе и тоже, вероятно, не думал о смерти. Предательская полынья пересекла его маршрут. Депутат утонул.

Этот мистический урок, возможно, и стал кульминацией нашей голодовки, в которой вскрылась ее связь с миром горним. Мы не отринули эту связь и вспомнили о Спасителе. Каждый из нас не раз за эти дни обращался к Богу с молитвой. Пред иконами у нас лежали Молитвослов, Псалтирь и Евангелие. И дети-инвалиды, работающие в изостудии, подарили Дмитрию Рогозину замечательно выполненную икону.

Уже на выходе из голодовки мне приснился странный сон о конце света — будто на город стремительно несется стена пыли и грязи, а люди ходят по улицам, как ни в чем не бывало. Я пытаюсь обратить их внимание, что через несколько минут здесь всё снесет. Люди вяло откликаются, видят поток, но ведут себя безвольно, как сомнамбулы. Я пытаюсь затащить нескольких в какой-то бункер. Но там полно какого-то агрессивного народу, духота — явно не прожить и нескольких суток. Выскакиваю наружу и пытаюсь встретить смерть стоически. Опускаюсь на колени, закрываю глаза, читаю "Отче наш". Но какая-то сила вновь поднимает меня, и я тащу людей на верхние этажи какого-то дома. Потом просыпаюсь.

Получается так: не стремись вниз, не закапывайся, как крот, не принимай смерти пассивно. Спасение возможно только ближе к Небу. И для народа, и для отдельного человека.

ВЫХОД ИЗ ГОЛОДОВКИ Никто из нас не собирался кончать жизнь самоубийством из-за Зурабова. Совсем не было стремления к тому, чтобы быть выбитым из активной жизни на многие месяцы и покалечить свое здоровье. Поэтому выход из голодовки нами планировался и рассчитывался (в отличие от входа). Прежде всего, из расчета, что реабилитация занимает по сроку вдвое больший срок, чем сама голодовка. С каждым днем голодовки мы понимали, что еще на два дня увеличивается время пониженной трудоспособности. Это удручало.

Мы должны были выйти из голодовки и по причинам политического характера. Нас убеждали в этом сторонники и союзники, нас просили об этом в обращениях из всех регионов. С этим к нам обратился в своей резолюции митинг сторонников "Родины", прошедший близ Кремля. Этого потребовала от нас партия "Родина" в решении своего Президиума. Наконец, об этом настоятельно попросили нас соратники по фракции. Все доводы в наш адрес были разумными и понятными, и мы нашли момент, когда выход из голодовки был целесообразен с политической точки зрения и необходимым для сохранения здоровья.

Начало выхода мы поначалу стали планировать через 7-10 дней. При этом должен был состояться переезд в одну из московских городских больниц — под наблюдение врачей. Конечно же, не в ЦКБ, где продолжение голодовки стало бы посмешищем для прессы. И тут возникло неожиданное препятствие. Договориться о приеме на лечение не удавалось даже через дружеские связи, даже на коммерческой основе. Всем московским клиникам медицинским начальством было строго предписано не иметь с нами дела. Нас готовы были принять только через скорую помощь. Но в этом случае нас либо везли бы в ЦКБ, либо в горбольницы, но раздельно, разбивая группу. Это нас устроить не могло.

Разумеется, о сроке нашего выхода из голодовки никто не должен был знать. Иначе утрачивался бы эффект давления на власть, которой было известно о бессрочном характере голодовки. Да мы, впрочем, и сами толком не знали, когда политическая ситуация позволит нам завершить испытание: когда власть пойдет на попятный или проявит хоть в чем-то уступчивость, или когда медицина скажет свое слово. Мы планировали только порядок выхода и лишь примерно намечали сам момент прекращения голодовки.

В конце концов, нам удалось найти клинику, которая готова была разместить всю нашу группу вместе. В пятницу 28 января (после 7 суток голодания) мы решили, что будем переселяться в больницу не все сразу. Авангард выдвинется туда поздно вечером, а остальные присоединятся в понедельник. В авангарде были намечены Иван Харченко и я — вероятно как люди с самыми несчастными на тот момент физиономиями. Кроме того, у меня проявилась недавняя болячка, возникшая от ушиба печени. Стало трудно сидеть — как будто в животе образовался чувствительный комок. А Иван жаловался на тяжесть в сердце и позвоночнике.

Накануне подготовленного переезда Иван вдруг стал отказываться, ссылаясь на то, что там он будет от всего и от всех отрезан — среди москвичей у него нет круга знакомых и родственники далеко в Краснодаре. Здесь лучше — присутствие в гуще событий. Сюда, в Думу могут приходить соратники и друзья, оказавшиеся проездом в Москве. Так в авангарде остался я один. В понедельник ко мне должен был присоединиться еще кто-то. А остальным нужно было дождаться реакции наших думских коллег, прибывающих в Москву после перерыва в думских заседаниях.

Больница, куда меня доставили поздно вечером, была достаточно скромной. В палате на двоих я оказался вначале один. Тут же меня принялись не только обследовать, но и лечить. Пришлось долго отбиваться от капельницы и даже подписать в журнале отказ от процедуры. На следующий день пришел главврач и убедил меня, что капельница все-таки нужна, иначе пропадает смысл размещения в стационаре. Его вкрадчивый тон, лишенный всякого напора, вынудил согласиться. И зря. Капельница уложила меня на весь день и отозвалась сразу начавшейся тупой болью в левой части груди, рассосавшейся только к следующему утру. Тогда же мне впервые в жизни явственно пригрезилось, что душа на какую-то секунду отделилась от тела. Я испугался и очнулся от тяжкой дремы.

После капельницы с глюкозой анализ крови фиксировал резкую смену от недостатка сахара, естественного для голодовки, к переизбытку. Болезненное состояние побудило меня начать выход из голодовки, который поначалу мало чем отличается от самой голодовки — пять раз в день по полстакана морковного сока, разведенного с пополам с водой.

Так авангард превратился в арьергард. К тому же мои товарищи, как оказалось, приняли решение остаться на месте. "Пока мы в Думе, мы у них, как кость в горле", — сказал Дмитрий Рогозин. Почему это так, мне понять было невозможно — переговоры по телефону мы минимизировали, почти наверняка зная, что нас прослушивают. (В Интернете появились материалы поддельного дневника Дмитрия Рогозина с некоторыми деталями ситуации, выяснить которые без прослушки было бы крайне сложно.)

С утра понедельника 31 января прессу к голодающим в Думе было решено не пропускать — нужно было переходить на постельный режим. Переезд в стационар был признан нецелесообразным — продолжать голодовку в больнице уже не было сил. Исчерпывались и политические результаты от этого самоистязания.

Моя голодовка, продлившаяся 8 суток, прекратилась. Но, чтобы не подвести товарищей, я должен был лечь на дно и не высовываться. Остальные лежали пластом в Думе на надувных матрасах. Мне оставалось участвовать в акции в качестве летописца — писать эти заметки. Сам же выход показался мне почти беспроблемным — как будто после погружения в воду с задержкой дыхания. Просто делаешь два-три жадных вдоха — и всё.

Как оказалось, я отстал от товарищей на трое суток. Они продержались в Думе до собрания фракции и закончили голодовку через 11 суток.

В ходе голодовки потеряли в весе: Денисов — 5 кг, Савельев — 6 кг, Маркелов — 10 кг, Рогозин — 8 кг, Харченко — 10 кг.

ВЫВОДЫ О ПРЕЗИДЕНТЕ В 2004 году Путин заложил предпосылки своего краха как политика, который мог бы остаться в истории России хотя бы как уважаемая фигура. Он не вынес испытания властью — его, как в свое время Горбачева и Ельцина, прельстили банкеты и паркетные шаркания на международных форумах. Ему доставляло удовольствие играть с прессой и народом в несерьезную игру затяжных пресс-конференций и телемостов.

Путин начал великолепно — побил чеченские банды, придушил сепаратистов по всей стране, восстановил порядок в выплатах пенсий и зарплат бюджетникам, в короткие сроки добился существенных результатов в международной сфере. Потом растерял всё. Социальная система рухнула в 2004 году — сейчас это стало явным и отозвалось в каждом кошельке. Тогда же Путин сдал китайцам "за спасибо" нашу землю (повторив в точности аналогичное преступление Ельцина), сдал Грузию и Украину, окончательно рассорился с Белоруссией, превратил СНГ в полную фикцию. Обнадёженные было соотечественники (Конгресс 2001 года) снова брошены и забыты. Чечня фактически отделяется от России. Терроризм расплескался по стране. Сепаратизм стал реальностью на Кавказе, в Поволжье, в Приморье. Путин никого не привлек к ответственности за Беслан. Он прикрыл собой бездарность и коррупцию в правительстве.

Своей голодовкой мы сказали всем, кто намерен этим методом добиваться чего-то от этой власти: голодовки больше не нужны. Необходимы активные формы политической борьбы. Надежда на Путина умерла. Больше нет того Путина, которого с восторгом увидели граждане в 1999 году и за которого без тени сомнения проголосовали в 2000. Нет и того Путина, который был на голову выше всех, допущенных до президентских выборов 2003 года оппонентов. Теперь он наравне даже с ними.

Страна на грани катастрофы. 2005 год — момент перелома. Мы оказываемся по разные стороны того горного хребта, что вырос между властью и народом. Представить, что Путин перепрыгнет этот хребет, трудно. Даже если он сделает это, не мы придем к нему, а он — к нам. Пока же партия "Родина" теперь объявлена в Кремле главным врагом. У нас больше нет иллюзий. У Путина их тоже быть не должно.

Наши действия будут достаточно аккуратны, чтобы не подорвать и без того разрушенную Путиным и его окружением государственность. Мы не будем слушать провока- торов, которых хватает и среди ультра-патриотов, и среди либералов, и среди леваков. Они одинаково ненавидят и Путина, и "Родину", и Россию. Нам с ними не по пути. Мы знаем, что народ не хочет жить при этой власти и не станет при ней жить. Либо уберет эту власть, либо сам умрет. Мы предложим ему первое. Силой же, смещающей негодную власть, станет партия "Родина". Россия или смерть. "Родина" или смерть.

На снимке: отец Никон среди голодающих депутатов "Родины" (фото автора)

ГРИМАСЫ РЫНКА

ГРИМАСЫ РЫНКА

0

Александр Синцов

ГРИМАСЫ РЫНКА (К чему привела “свобода предпринимательства”)

ИМ ХОТЕЛОСЬ БЫ СЧИТАТЬ приватизацию в России историей. Всеми ее авторами во главе с Чубайсом торопливо писались о рыночной экономике книги. Строчились на горячем материале, по крайней мере теплом, пахнущем потом и кровью рабочих, создававших распроданные заводы и фабрики.

Они торопливо нарекали годы растащиловки эпохой. Закрывали эту эпоху. Объявляли о начале другой. Спешно превращались из аферистов-глобалистов в либерал-патриотов. Ударялись в бега, уходили в тень, разъезжались по свету. Жаждали кануть в историю. Но история их не пускает. Как грешник мучается на смертном одре долгие годы, так и им не видать покоя в своем комфортном быту. Страну под ними трясет. Цепная реакция приватизации, инициированная ими, продолжается и захватывает нашу жизнь вширь и вглубь, а народ отторгает заразу. Тысячи жертв беззакония и беспредела вопиют о несправедливости. Суды завалены уголовными делами, и экономическими, и обычной мокрухой. Коллапс промышленности продолжается.

Только на одном из "фронтов" воцарится в начальственном кресле сильнейший, как его уже норовят сковырнуть и загрызть молодые волки. Опять начинается схватка за жирный кусок. До рентабельности и производительности руки не доходят. Рабочие поселки, районы, города вибрируют от местных войн и бесконечной смены руководства. Куда ни ткни на карте — везде свара, мелькание бейсбольной биты и хлопки выстрелов.

Из Самары звонит наш давний автор Евгений Чебалин. С трудом сдерживая гнев, рассказывает об очередном акте приватизационной драмы. Там дельцы с подшипникового завода жаждут оттяпать у законных владельцев кирпичный завод. Дельцы с весьма подпорченной репутацией на почве приватизации. Еще два года назад рабочие и инженеры подшипникового завода били в набат: в результате растаскивания оборудования подрываются экономические, оборонные устои России. Завод уникальный, монополист. Рабочие напрямую обвиняют директора в том, что он обманом, шантажом и угрозами увольнения завладел контрольным пакетом. Получая сверхприбыли, вкладывает их в сомнительные предприятия вроде карманного банка, созданного "под родственника". Хотя оборудование на заводе изношено вконец. Из станков выжимаются последние соки. Стратегия простая: после нас хоть потоп. Крепкими рабочими словцами обрисовывается портрет типичного прихватизатора девяностых годов, вступившего в схватку за обладание кирпичным заводом, руководит которым человек совершенно иного замеса.

Есть среди предпринимателей люди, играющие по правилам. Своим умом добивающиеся достатка. Таков оказался Тихоненко — противник директора подшипникового завода в приватизационной войне.

"Начальный капитал Тихоненко произвел не в тени, — рассказывает Евгений Чебалин. — Все в Самаре знают его как неистового кооператора, изобретателя, чемпиона Поволжья среди каменщиков. Ему ли не руководить кирпичным заводом. Еще в свои двадцать пять лет он был самым известным руководителем стройкооператива Самарской области, без которого, пожалуй, не возводился ни один крупный объект на селе. Его бригада ворочала объемами работ за два стройуправления, имея втрое меньший численный состав.

Нужда в Тихоненко возникала всякий раз, когда требовались авральный штурм, круглосуточная работа, когда синим пламенем горели сроки сдачи объекта. К нему никогда не предъявляли претензий ни налоговые, ни другие проверяющие органы советской власти в 80-х годах. Потом, правда, у самого Тихоненко появились претензии к власти. С "ускорением" начался ее закат. Все явственней проседали и змеились трещинами ее экономические и политические бастионы, подгрызаемые доморощенной "демшизой". Больнее всего по возможностям кооператива Тихоненко било отсутствие кирпича. Вот тогда-то и зародилась у него идея: построить свой кирпичный завод. Он отчетливо понимал: самому этакую махину не осилить. И он предложил поучаствовать в партнерской стройке самому известному в тот момент в Самаре "красному директору" подшипникового завода Швидаку. Подписали договор. Но вскоре Швидак послал Тихоненко подальше, не помышляя ни о каких поставках оборудования на кирпичный завод , поскольку занялся другим бизнесом.

Тихоненко же, вбухавший все деньги в коробку под крышей, дороги, ЛЭП, козловой кран, — стал в полном смысле нищим. Из капиталов у него остались голова, золотые руки и верная бригада с техникой.

С этим капиталом он стал возрождаться, как феникс из пепла, доводя завод до рабочего состояния. Прошло семь лет. К 1995 году завод с закупленным и смонтированным самим Тихоненко оборудованием — один из крупнейших и перспективных в Европе, вследствие уникальной глины в его карьере, был уже готов под ключ. Все это время, как выяснилось, Швидак внимательно следил за кинутым партнером. И пришел час, набросил на него арбитражно-судебную удавку, претендуя на половину собственности кирпичного завода.

— Зная всю эту подноготную, я долго ломал голову: ну что еще надобно подшипниковому боссу? — рассказывает писатель Чебалин. — Какого рожна не хватает? Зачем ему эта возня с Тихоненко, хапковый навал на его скромное (по сравнению со Швидаковским ) имущество?

Вывод напрашивался единственный. И находился он не в области человеческой психологии, а в сфере биологических рефлексов: так не могут остановиться волк в овчарне, хорек в курятнике, перекусывающий шею не одной овце или курице, а всему поголовью, хотя добычи не сожрать им и за неделю.

В то время возле Тихоненко в качестве юриста появился бывший прокурорский работник — если не главное, то самое неприятное лицо спектакля, некто Нижегородцев. С сокрушительным напором он взялся за защиту Тихоненко в судах. Апогеем его деятельности стал акт судебной лаборатории Минюста. Экспертиза делает вывод: завод на 98,8% построен Тихоненко и, естественно, принадлежит ему. После чего удачливый юрист становится своим человеком в команде Виктор Степановича. Ему доверяют все первичные документы, его, что называется, носят на руках. До тех пор, пока он вдруг не начинает требовать для себя у Тихоненко 10% совладения заводом. Донельзя ошарашенный Тихоненко ничего не понял: дело не закончено, тяжба в разгаре с неизвестным итогом. За что десять процентов?!

Услыхав отказ, ушлый юрист с тем же нахрапом, сменив на 180 градусов юридическую ориентацию, обрушился на Тихоненко с требованием отдать кирпичный завод подшипниковой империи Швидака.

Его стараниями спустя год на свет появляется документ той же лаборатории Минюста, за теми же подписями, утверждающий, что завод принадлежит... Швидаку на 90,4%.

Вы спросите, как такое может произойти? Да очень просто, если учесть, что у правовой челяди нищенские оклады, а у истцов свои банки и спущенные с поводка "опытные юристы".

И состоялся примерно такой суд.

СУДЬЯ. Ответчик, вы верблюд.

ТИХОНЕНКО. Ваша честь, я не верблюд. У меня две ноги вместо четырех и другая морда лица. К тому же я ем мясо, которое не едят верблюды.

СУДЬЯ. А вот справка, что вас видели стоящим на четырех конечностях. И вы ели траву с грядки без помощи рук. Значит, вы верблюд. А посему...

А посему решением самарского судьи Кожуховой владельцем завода становится Швидак!.."

ПРЕРВЕМ НЕНАДОЛГО МОНОЛОГ нашего самарского корреспондента. Ибо случай настолько изумителен, что невольно приходит мысль о частности, об исключении из правил. Ну, не может быть, чтобы в нашей распрекрасной рыночной экономике отношения между энергичными, деятельными людьми, так называемой экономической элитой, складывались столь уродливо и подло. Но, увы, все эти бывшие советские, приличные люди реформами либералов были поставлены в такие условия, что иначе им было не только не заработать себе на прожитье, но и не выжить вовсе.

Специфика российского рынка пронизана мафиозностью. Дикий капитализм стал нормой жизни в элитах. Все так называемые имущественные конфликты решаются в драке с помощью дубины и пистолета. Люди, когда-то с гордостью называвшие себя инженерами и рабочими, став не по своей воле акционерами, сплошь превратились в истцов и ответчиков. Предприятия живут в атмосфере непрекращающегося скандала. "Трудовые будни" наполнены смертельными угрозами. Главной на предприятии становится фигура ликвидатора — и в прямом, уголовном, смысле, и в юридическом.

Есть на окраине Москвы одно из подразделений "Автоваза". Его президент занят тем, что оттяпывает собственность у акционеров предприятия, "изымает имущественный комплекс". Напряжение возрастает с каждым днем. И вот уже в милицию идет поток заявлений "об угрозах жизни и здоровью" тех самых акционеров и ликвидаторов. Опять же, только для солидности скорее всего, фигурирует арбитражный суд.

"Арбитражный суд Москвы по представлению Банка России назначил меня ликвидатором, — рассказывает нам Михаил И. — Я занимался истребованием кредиторской задолженности с филиала "Автоваза". Когда в сентябре я направил заявление в суд о признании этого предприятия банкротом, до меня дошла зловещая фраза его директора: " Ликвидатор не успеет". Я расценил эти слова как прямую угрозу. Потому что совсем недавно произошло вооруженное нападение на человека, которому филиал "Автоваза" обязан выплатить долг. Сожгли его машину, подожгли дверь его квартиры. В своих предположениях я не ошибся. Спустя немного времени во дворе моего дома на меня напали двое мужчин одетых в камуфляж и с масками на лице. Я запомнил номер их машины…"

Далее несчастный господин ликвидатор выстраивает убедительную логичную цепочку, на одном конце которой стоят ликвидаторы ликвидатора, а на другом высокие чины в милиции.

Тут можно прервать жалобу бизнесмена средней руки и сказать, что к "чести" крутых они не сразу берутся за боевое оружие, сначала, по словам потерпевшего, пугают газовыми пистолетами. Более того, их благородство распространяется до такой степени, что они "нейтрализуют" неугодного и вполне бескровным методом, ликвидируя производственное направление противника, то есть его побочный бизнеса, источники совсем небольших доходов. Или же вполне остроумно "организуют тюрьму" для строптивца, подставляя его с помощью ложного обвинения и хороших знакомств в милиции. Человек сидит под следствием и месяц, и год, потом оправдывается на суде, и этого времени хватает, чтобы выключить его из супер-игры под названием российский бизнес.

К сожалению, не изжит еще и самый примитивный метод ведения боевых действий. Вот выписка из заявления Виктора М., еще одного несчастного акционера из филиала "Автоваз":

"Довожу до вашего сведения, — сообщает он начальнику местной милиции, — что вчера мне по телефону угрожали физической расправой и требовали, чтобы я забрал из суда иск. Голос звонившего я узнал"...

НЕТ СИЛ ЦИТИРОВАТЬ. Какой мрак разлит в душах "членов трудовых коллективов" эпохи приватизации! Какими безжизненными, фальшивыми являются по сути даже корпоративные вечеринки в этой среде. Тосты звучат пышные, но холодные, поцелуи отпускаются иудины. Кажется, мы, простодушные и пылкие русские люди, на самом деле становимся волками друг для друга. По крайней мере в производственные отношения глубоко проникло нечто хищное. Трудно, а может быть, и невозможно уберечь душу в предлагаемых обстоятельствах.

Но все-таки душа — это не печень и даже не сердце. Есть такой тип людей — подвижники. Они поступают вопреки обстоятельствам, так как идеалисты по натуре. И бьются ни много, ни мало — сразу за саму матушку русскую землю. Таковы гражданки Медведева и Наумова из Подмосковья. Встали на защиту многих гектаров красивейших мест в Красногорском районе от вторжения крупного бизнеса — полиграфического комбината. С одной сторону миллионы долларов, с другой — две энергичные женщины. Их поддержали в "охране природных ресурсов", и в Управлении архитектуры. Этими организациями было выдано "предписание на приостановку самовольного строительства". Прокуратура выписала директору-самозахватчику штраф. Приказали остановить хозяйственную деятельность. Женщины-воительницы праздновали победу, звонили мне радостные. И можно только догадываться, что же такое предпринял тот самый опальный директор строящейся типографии для продвижения своего замысла в отношении и прокуратуры, и охраны природы, и архитектуры, но через месяц тяжелая техника опять вгрызлась в заповедную землю.

Десятки, сотни законов, подкрепленные всем штатом милиции и внутренних войск, оказались слабее "свободы предпринимательства". Протаранила эта свобода все чистое и доброе в наших душах. И в какой суд обращаться, в какие инстанции?

"...Сидим в Казани на арбитражном суде,— продолжает свой рассказ писатель из Самары Евгений Чебалин. — Зал заседания — комната. Три судьи в мантиях.

"Перебежчик" Нижегородцев страстно, хлопотливо и разнообразно актерствует. Потрясает скисшими цидульками, скорбно ударяется в предысторию "конфликта", философствует. Раз за разом председательствующий возвращает оракула в конкретное правовое русло, пока, наконец, потеряв терпение, не оглушает его вопросом в лоб:

— Истец, вы можете пояснить, как у вас появились эти два взаимоисключающих документа, подписанных одними и теми же экспертами?

Слышится прежняя околесица. Председательствующий останавливает говорильню.

В результате выясняется, что оба противоречащие друг другу "пакета документов" делались в одной и той же лаборатории. Первый — на основании подлинной финансово-затратной документации Тихоненко из шести томов, когда Нижегородцев работал на Тихоненко. Второй — на основании фальшивок, когда ушлый юрист переметнулся к Швидаку…

Не столь давно на экране нашего самарского телевидения появился Швидак — младший, перенявший бразды владения и правления подшипниковыми заводами от ушедшего в мир иной отца. Молодой человек, глядя куда-то вниз, в угол, выдал обиженную тираду: он, возможно, поменяет юридический адрес завода — замучили налоговики и проверяющие.

В ТВ-курятнике тотчас разразилось истошное кудахтанье: ах, Самара-городок, она погибнет без налоговых отчислений Голиафа Сан-Игоревича!

Такой он, этот юный босс, получивший возможность по своей прихоти юридически перебрасывать куда-либо или оставлять на месте предприятие всероссийского значения. Таков этот юноша, наученный советской школой пописывать и почитывать, а ельцинистами — разваливать чужие производства. И потом безнаказанно орать в телефонную трубку седовласому редактору самой тиражной в Поволжье патриотической газеты "Волжская Заря":

— Ты, старый козел! Я тебя в бараний рог согну! Приползешь ко мне на карачках!

Юный барин, видите ли, изволил гневаться на известнейшего, старейшего в Поволжьи редактора Муратова за перепечатку моей статьи из газеты " Завтра".

Привыкший к молчаливой покорности своих итээровцев, подшипниковый боссенок захлебнулся, услышав в ответ разъяренный рык газетного патриарха:

— Ты, д…о щенячье! Г...к сопливый! Мы всегда печатали и будем печатать то, что считаем нужным, а не то, что хочешь ты!".

ТАКОВ ФИНАЛ САМАРСКОЙ ИСТОРИИ, поведанной Евгением Чебалиным. По закону жанра подобным хэппи-эндом и закончить бы публикацию. Но тогда мы бы вошли в противоречие с законами нашей теперешней жизни и с законами самого рынка.

У сомнительных благ рынка есть оборотная сторона несомненных изъянов. Стариковские бунты — это, конечно, очень яркое проявление неприятия рынка, но поверхностное. Чем дальше будут проникать рыночные споры в толщу народа, тем сильнее и чаще будут происходить акты сопротивления и мужества отдельных личностей и социальных групп.