Полное собрание сочинений. Том 20. Золотые закаты

Боясь упустить шанс приближенья к земле, несколько дней мореходы не занимались охотой и совершенно перестали питаться. «Парус надо было укрепить непременно. Но как влезть на мачту двенадцати метров, если я еле стоял на ногах! Это были страшные полчаса – влезал как во сне. Возможно, подобное состояние испытывают восходители на большие вершины гор. Думал, что потеряю сознание. Когда опустился, было полное безразличие ко всему».

Между тем шхуну ветер небыстро, но двигал к суше. И в полночь килем она коснулась песка. «Спасены! Я трогал теплую землю руками. Слышал голоса людей, треск мотоциклов… Несут к машине. А где Максим? Он на ногах. Ну слава Богу…»

Сто сорок девять дней после страшной ночи 10 мая держал людей в плену не самый большой из земных океанов – Индийский. Не самый большой. Глянув на карту, на востоке его мы обнаружим множество островов. Их, как галушек в супе, плыви – и обязательно на какой-нибудь натолкнешься. Было бы именно так, если б Медведевы могли определять координаты – место своего нахождения в океане. Тогда курс на восток – и конец всем мученьям. Но мореходы были подобны человеку в поле с завязанными глазами. На борту был секстант. «Но мы к нему ни разу не прикоснулись». Не выполнялось самое первое, самое важное условие мореплаванья – знать, где находишься. И от того – драма.

«Что главное хотели бы вы сказать людям, рискнувшим вот так же поплыть?» – спросил я Медведевых. «Не терять мужества, бороться за жизнь до конца. Шанс выжить всегда имеется», – ответил Медведев-старший. Слова младшего: «Не пускаться в странствие, когда карман пуст». Эти слова Максима не имеют отношения к ста сорока девяти драматическим дням. Они касаются чего-то бывшего перед этим и положенья, в каком оказались терпевшие бедствие после спасения.

Последняя пристань

Сиротливо и неприкаянно выглядит «Кавасаки», замытая пляжным песком. Сильно накрененная набок, без парусов шхуна похожа на подбитую и ощипанную птицу. От судна осталась лишь оболочка. Пока мореходы приходили в себя в госпитале, шхуну разграбили. Унесли все, что можно было унести днем и особенно ночью. Пляжный люд брал на память какой-нибудь сувенир, хотя бы полоску паруса, а мародеры, каких везде много, унесли бинокли, секстант, штурвальное колесо, одежду, сковородки, кастрюли, канаты, аккумуляторы. Мореходам не осталось ничего даже на память о пережитом. Заглянув на шхуну, я увидел лишь лежавший комом, пропитанный морской солью ковер, помятый чайник и слипшиеся листы справочника «Как вязать морские узлы».

Швейцарец Питер Конрад, яхту которого теченья прибили к Пхукету тремя днями раньше, чем судно хабаровчан, когда мы вместе оглядывали печальную картину запустения «Кавасаки», сказал: «Вполне обычное дело. За редким исключением именно так всегда и бывает». А вот свидетельство бывалого моряка Уильяма Уиллиса, о котором читатели уже знают. «Человек, который потерпел кораблекрушение у чужого берега, может оказаться в бедственном положении, если один на один встретится с местными жителями. Мне не раз приходилось слышать истории о том, как относились к жертвам кораблекрушений аборигены Вест-Индии. Для некоторых те времена, когда суда часто наскакивали на рифы, ограбление парусников было главным источником наживы. Они не сводили глаз с горизонта в надежде, что внезапно переменится ветер или шторм понесет судно на скалы. Они даже молились об этом в церквах. Сын пастора с одного из отдаленных Подветренных островов рассказал мне, например, такой случай: «Однажды в воскресенье мой отец заканчивал проповедь, как вдруг раздался крик на всю церковь: «Корабль тонет!» Все вскочили и с такой силой стали ломиться в дверь, что, казалось, стена вот-вот рухнет. «Проклятье! – взревел мой отец, перекрывая шум. – Дайте мне полминуты закончить проповедь, и мы все побежим на берег». И закончил службу словами: «О, Боже, смилуйся над нашими грешными душами, сделай так, чтобы это кораблекрушение было большим».

Можно пожать плечами: что осуждать – дикари! А что сказать, когда в наше время вблизи большого современного города на месте упавшего самолета вполне цивилизованные люди из-под трупов вытаскивают и уносят багаж, снимают с рук кольца, часы. Надо ли удивляться, что с беспризорной шхуны исчезло ее небогатое оснащение.

Хабаровчане с потерями примирились. В первые дни их мысли дальше еды не шли. Ну а когда увидели шхуну общипанной, огорчились, но не заплакали: «Главное – спаслись!»

На неделю двое спасшихся стали на Пхукете первыми знаменитостями. Их атаковали газетчики и телевидение. Вгорячах им много было всего обещано. Яхт-клуб обязался поставить шхуну под паруса. Местные власти обещали тоже сделать для этого все возможное. Но сенсация улеглась – данные вгорячах обещания стали подзабываться.

В небогатом госпитале возник маленький бунт: «Русским возят еду, а мы что, хуже? Мы тоже больные». Немец, возивший обеды, продолжал их возить, но оговорил помощь обязательством мореходов подробно все рассказать, а они с переводчиком все запишут – может быть, что-то будет возможно издать. Голод не тетка – мореходы, конечно, немедленно согласились.

Я прилетел в Пхукет, когда в госпитале намекнули: жизнь вне опасности, пора уже выбираться. Но куда? Маленький улыбчивый Тауи, тот самый, кто первым приметил на взморье терпевшую бедствие шхуну, поняв, о чем идет беседа в его харчевне, помялся, но посчитал долгом снять комнатку в доме брата, извинившись: «Есть тараканы…» В тот же час мореходы из госпиталя съехали и стали жить вблизи от пляжа, где песком заносились останки судна.

Что делать дальше? С Хабаровском мореходы уже несколько раз говорили. Не внимая уговорам жены – скорее вернуться, – сказали, что вернутся только под парусами.

Легко сказать. На деле же все обстоит очень и очень непросто. «Кавасаки» надо отремонтировать, заново оборудовать, оснастить. Но для начала шхуну надо вытянуть из берегового песка на воду. 13 октября такую попытку местный яхт-клуб уже делал, но неуспешно – канаты, протянутые в море к буксиру, оборвались.

При мне обсуждался новый вариант постановки шхуны на воду. «Надо экскаватором окопать судно, выровнять его и в час большого прилива по прорытому к морю каналу попытаться стащить». Размышления здравые. Но нужны деньги – за здорово живешь экскаватор день и полночи работать не будет. У яхт-клуба денег на это нет. В шапку – кто сколько может – собирается нужная сумма и 31 октября к полудню экскаватор в окружении зевак начал откапывать шхуну.

Это был большой пляжный аврал. Песок податлив, и экскаваторщик действовал виртуозно. Все, кто мог, помогали: лопатами и кетменями счищали песок с самого судна. И мореходы уже в состоянии были участвовать в этих раскопках. К вечеру «Кавасаки» выглядела странным жуком, попавшим в песчаную яму. Обнаружился руль и все, что было ниже ватерлинии. Судно обвязали толстым прочным канатом, приготовили метров двести каната буксирного. Теперь скособоченную шхуну надо было выровнять, но мешала вода в трюме, прилившая к правому борту. Привезли помпу. Однако включать ее не спешили. Вода в трюме была нечистой – с примесью нефтепродуктов. Окажись на пляже хотя бы их малая часть, слово «полюшен» (загрязнение) мгновенное облетело бы зону респектабельного отдыха. Остатки симпатии к мореходам-страдальцам скандалом были бы смыты. Насколько можно серьезно я объяснил это Медведеву-старшему. «Ни хрена, Ельцин заплатит!» Это говорил человек, переживший беду, но уже вкусивший и кое-что от известности. Слышать это было далеко не приятно. Но здравый смысл заставил все-таки действовать осмотрительно. Владимир Иваныч спустился в машинное отделение и следил, чтобы шланг засасывал только донную воду без примеси масла. Вода текла черная и вонючая, но к общей радости ничего загрязняющего пляж в ней не было. Удалившиеся от греха подальше члены яхт-клуба снова из темноты появились. Экскаватор ковшом надавил на правый борт яхты, и она выровнялась, стала на киль. Теперь оставалось дождаться высокой приливной воды.

Вода наступала стремительно. Волны становились выше и выше. Затоплен канал… заполняется яма, в которой стоит «Кавасаки»… Вот уже руль скрылся наполовину… Вода приближается к ватерлинии.

Наблюдать это ночное зрелище без волнения было нельзя. Место аварии освещалось прожекторами близко подъехавших джипов. На песчаных горах стояло множество любопытных и многие члены яхт-клуба – речь немецкая, английская, шведская. Крики: «Канат подмывает!» Толчками прибывающая вода обваливает барьеры ямы. Буксирный канат срочно перетаскивают через гору песка. Возбужденье всеобщее – вот-вот «Кавасаки» закачается на воде. Президент яхт-клуба то пощипывает бородку, то, скрестив на груди руки, в позе Наполеона хмуро наблюдает за котлованом. В руках у него маленький передатчик. В нужный момент будет дана команда, и буксир, огни которого маячат невдалеке, потянет шхуну. Однако команда не подается. Вода достигает уже ватерлинии, но «Кавасаки» на воде не качается. Все уже понимают, что происходит. И Медведев-старший тоже понял, спрыгнув за борт, но оказался не по плечи в воде, воды было чуть выше колен – вместе с водою прилива яму снова заполонил песок.

Огни погасли. Члены яхт-клуба, утомленные суетою целого дня, разъехались, не сказав до свиданья. Чувствовалось, вся история им порядком уже надоела. Это, конечно, печали хабаровчанам прибавило. Растерянно мы стояли у начавшей с отлива обсыхать ямы. Любопытные, посвечивая фонариками, расходились. Какая-то женщина из особо сочувствующих стала горячо убеждать: «Ничего. Можно вытащить шхуну краном!..» Это был лепет всего лишь доброжелательного человека, но Медведевы и его слушали.

Попытка вызволить шхуну…

На другой день, увидев мореходов, я спросил: а может, останки шхуны уступить рестораторам и на эти деньги – домой? Отец и сын поглядели почти со злостью.

– Да вы что! Это все, что есть у нас в жизни…

Некоторую надежду на то, что паруса на «Кавасаки» будут все-таки подняты, обещает прилет на Пхукет японского телевидения. После первого репортажа будто бы решено снять сюжет о том, как «Кавасаки» возвращается к плаванью. В этом вроде бы заинтересована фирма, строящая знаменитые шхуны. Киношники, правда, рассчитывали увидеть «Кавасаки» уже на плаву и могут планы пересмотреть. Но, возможно, не пересмотрят. И тогда у нескладной, похожей на морское бродяжничество одиссеи конец будет не очень грустный.

Признаюсь, присмотревшись к двум мореходам, большой симпатией проникнуться к ним я не смог. Но люди в беде, и грешно было бы оставить их вовсе без помощи. Я знаю, в начале зимы на Пхукет из России улетает отдыхать много небедных людей. Господа, положите в карман лишнюю толику денег и разыщите на Пхукете Медведевых – отца и сына. Я уверен, они еще там, и яхт-клуб скажет, как их разыскать. Всякая помощь будет принята с благодарностью.

Конец у этой истории не просто грустный – печальный. Два дня назад из Хабаровска позвонила наш собкор Галина Миронова и сообщила: 28 ноября, в прошлую пятницу, скончалась жена и мать мореходов – Татьяна Федоровна Медведева. Скончалась неожиданно на работе от сердечного приступа. Рассказывают, перед этим она говорила с мужем по телефону, в который раз просила скорее вернуться. Ответ был прежним: «Вернемся только под парусами…»

Велик океан. Но больше его – океан жизни, тоже подверженный бурям. Каждый день узнаем: захлестнуло кого-то.

• Фото В. Пескова и из архива автора. 2 – 4, 6 декабря 1997 г.

Стога

Окно в природу

Проглядывая недавно фотографии разных лет, без удивления обнаружил свидетельство страсти своей снимать стога. Сколько раз их снимал! И знаю заранее: увижу – опять побегу искать нужную точку, чтобы снимать. Да разве я один! Нет и художника, который с этюдником прошел бы мимо стожков. Есть картины, где стожки либо «грустят», либо «излучают тепло». А если между стожками пасется лошадь, я даже без фотокамеры готов стоять у этого места так долго, как позволят шофер или время пешей прогулки.

Праздник души я испытывал, проплывая теплоходом по Оке на отрезке знаменитых Кочемарских лук. Тут река невообразимо петлят, весной разливы ее подобны бескрайнему морю, на заливных низинах летом растут превосходные травы, а к осени все пространство по обеим сторонам от реки в стожках сена. Капитан теплохода позволял забираться на самую верхнюю точку речной посудины, и я испытывал радость, наблюдая стожки вперемежку с кустами, уходившие в синеву к горизонту.

Отчего так приятны для глаза стога? Ну, во-первых, потому, что стоят они, как правило, в живописном месте – лесная поляна, опушка, пойма речонки. Вид стожков вызывает в памяти лето – разнотравье с луговыми цветами, синее небо, тепло. Кто видел, как косят траву, ворошат сено и как мечут его в стожки, и это припомнит с радостью. А если запустить руку в глубину стога и вынуть клок сена – удивительный запах картину воспоминаний о лете сделает еще ярче.

Хороший хозяин, заботясь о том, чтобы дождь осенью не проник в сено, укладывает его старательно, плотно. Стожок получается собранным, подбористым, заостренным к верхушке. Низ его, чтобы сено не отсырело в подошве, покоится на платформе из тонких жердей.

Стог сена – итог приятной работы в хорошее время, это запас на зиму тепла, гарантия благополучия для тех, кто мычит и блеет во дворе дома и, стало быть, для тех, кто летом махал косою, ходил по лугу с граблями и вилами. Стожки – пример превращенья в нашем сознании житейской прозы в поэтический образ. «Река раскинулась. Течет, грустит лениво и моет берега. Над скудной глиной желтого обрыва в степи грустят стога». Это Блок.

В местах лесных с куртинками полян и полей стога небольшие. В степных краях зовут их копнами. А стог (скирда) – это то, что сложено из свезенных в одно место копен соломы, сена, необмолоченных снопов.

Скирду сложить тоже надо умело. На верху ее с вилами орудовал обычно мужик сильный, сноровистый. На длинных вилах метали ему высохший материал, а он клал, причесывал, охорашивал скирду. Скатывался сверху мастер обычно под визг ребятишек и баб, опытным глазом со стороны оценивал свою работу, отправляя в зимнее плавание то, что было накоплено летом. Продолговатые степные скирды и правда похожи на молчаливые корабли.

Зимние стога…

В январе, когда устанавливается санный путь, стога начинают понемногу растаскивать, развозить по усадьбам, по скотным дворам. Это работа мужская, нелегкая – солома или сено слежались, потяжелели, – но ее почему-то делают с удовольствием, разогреваясь и покрякивая на морозе.

Но иногда о стогах соломенных забывают. Чернея, стоят они до весны. И перед новой пахотой их сжигают. В апреле часто можно увидеть над полем сизый дымок, почувствовать, как ни странно, приятные запахи гари. Все, что связано с полем, лугом и лесом, редко издает дурной запах.

Склад еды и тепла в поле и на лугу привлекает к себе едоков и тех, кто ищет уютных пристанищ. На стогу, на приложенных к нему шестах часто видишь: суетятся или спокойно сидят, сверкая белизною боков, сороки. Но притягательное начало всему тут – мыши. С приближеньем зимы часть из них устремляется к жилищам людей, часть вполне сносно живет под снегом, а часть зимует в скирдах. Даже хорошо обмолоченные стебли хлебов оставляют часть зерен в соломе. Скирда для мышей, как говорится, и стол, и дом.

Два раза – зимой и осенью – мне пришлось спасаться в скирдах от мороза и от дождя. Копаешь возможно глубже нору в соломе, залезаешь в нее ногами вперед и, заткнув лаз, устраиваешься как умеешь. Конечно, это не номер в гостинице, но это выход из положенья, когда ты ночью застигнут в местах незнакомых. Постепенно обминаешь колючее логово и начинаешь кемарить. Если очень устал, то даже гром и молнии тебе не помеха, а если не очень, то слушаешь всякие шорохи. Потом слышишь писки со всех сторон. Это притихшие было мыши возобновили свою обычную жизнь. Завсегдатаи скирды ведут себя очень уверенно, залезают к тебе в рукава, или вдруг ощущаешь возню возле самого уха. Без удовольствия вспоминаешь, что в берлогах мыши зимою выстригают у медведей полосы меха для своих гнезд. Но когда знаешь: снаружи – холод и ночь, то ничего, примиряешься, а после ночлег в скирде вспоминаешь даже как романтический.

Но где мышиный народец – там же и мышееды. Их много. Во время ночлега в скирде зимой я слышал снаружи какие-то странные звуки и писк мышей, не похожий на их обычную суету. А на снегу утром увидел следы птичьих крыльев – в сумерках тут успешно охотились совы.

Еще один мышеед – ласка – живет с мышами бок о бок, и от нее непросто спастись. Юркий, со змеиным тельцем зверек настигает добычу в соломенных норах и лазах.

Днем мышей на скирде нередко караулит канюк. Его тактика очень простая: сидеть неподвижно и внимательно наблюдать. Соблазнилась мышка выбежать из соломы размяться – тут канюк ее и настигнет.

И лиса к скирде обязательно забежит. Иногда просто из любопытства – послушать сладкий мышиный концерт, а иногда поохотиться либо полежать в затишье с солнечной стороны на соломе, погреться. Однажды в марте за деревней Комягино, к северу от Москвы, я решил привалиться к скирде – погреться чайком из термоса. И лиса тоже, видно, знала это уютное место – чуть лыжей на нее не наехал. Взлетела пружиной – и к лесу, к лесу…

В другом же месте скирду я с месяц старательно объезжал. В ней зимой окопалась стая одичавших собак. Я наткнулся на них нечаянно, увидев на самом верху скирды лежащего в позе льва рыжего кобеля. Еще не зная, в чем дело, я с любопытством подъехал поближе, полагая, что собака прыгнет сверху и убежит. Ничуть не бывало! Кобель поднялся, оскалил зубы и зарычал. И сейчас же, как по команде, из соломенных нор выбралось не меньше десятка разнокалиберных со всклоченной шерстью псов. Меня совершенно они не боялись. Два или три рычали, остальные недружелюбно поглядывали. Нападать не решились. Но и я уже шагу вперед не сделал. Стараясь не показать, что боюсь, повернул лыжи и, лишь удалившись шагов на триста, дал деру.

Позже, скирду как следует оглядев, я понял, что наткнулся на стаю в момент февральских собачьих свадеб – снег у скирды был истоптан, пропитан мочой, кое-где виднелись капельки крови.

Бывает, на равнине скирда – единственное приметное место, единственное возвышенье, где птицы могут присесть отдохнуть, оглядеться. Для орла-зимняка скирда – желанный насест. Иногда степные орлы за неименьем другого места строят гнезда на старых скирдах. Известны случаи: в соломенных норах, как в дуплах, гнездились удоды и сизоворонки. Утки огари, обычно живущие в норах лисиц, иногда эти норы (глубокие – до пяти метров) сами прорывают в скирдах.

Под старой скирдой в Белгородской области обнаружено было волчье логово. И совсем уж удивительный случай: в Башкирии на зиму однажды зарылся в скирде медведь. За соломою в январе приехали из деревни. День был морозный – медведь спал крепко. Мужики, навьючив три воза, подогнали к стогу четвертые сани. И тут чьи-то вилы коснулись медвежьего бока…

Закий Магафуров рассказывал мне историю эту во всех подробностях, поскольку один из возчиков был его двоюродный брат. «Сначала от страха все чуть не умерли. Лошадь упала, запуталась в сбруе, возчики – кто побежал, кто кинулся вверх на скирду. Но больше всех испугался медведь. Он через голову кувыркнулся и мчался к лесу прыжками, как заяц».

Скирды, стожки, копны особенно хороши зимой. Под сахарными головами снега прячется тепло лета. На лыжах едешь – приятно прислониться к колючему боку стожка, постоять минуту-другую. Увидев, как мечут стожок на сани, приятно потянуть носом воздух. Ничто надежней, чем запах, не хранит в памяти прошлое. Запах сена воскрешает летний денек – луг у речки, шуршанье стрекоз, жужжанье шмелей. Под скрип саней хорошо это все вспомнить.

• Фото автора. 5 декабря 1997 г.

Рассказы о вепре

Окно в природу

«Вепрь» – слово старинное. Так называли когда-то всем нам знакомого кабана – существо и ныне нередкое, весьма по внешности колоритное и по повадкам настолько своеобразное, что, нарушив традицию, мы посвятим ему два «Окна» сразу.

Этот вот снимок сделан возле опушки леса вблизи Москвы. Снимая зверя, я видел многоэтажки Теплого Стана и шпиль Московского университета. Кабану с плохим зрением и приземленностью все это не было видно. А меня забавляло: дикарь обретался рядом с огромным человеческим муравейников и, видимо, хорошо понимал – чего надо бояться, а чего не надо.

Предок домашней нашей свиньи от нее отличается. В первую очередь отличается цветом – он почти черный, во-вторых, он подборист и как бы сплющен с боков, он явно короче свиньи и выглядит как бы слегка горбатым – в холке выше, чем в крестце сзади.

На ногах кабан невысок. Главное в его облике – клинообразная голова с замечательным инструментом, названье которому – рыло. Устроенный таким образом, кабан легко, напролом пробегает в чаще и буреломе, в зарослях камыша, на болоте и на полях кукурузы. Неуклюжий с первого взгляда зверь – великолепный бегун, прыгун в высоту и длину, отменный пловец (пять – восемь километров открытой воды одолевают играючи). Устройство копыт позволяет кабану ходить по болотистым топям, мягкий подшерсток спасает от холодов, а щетина позволят ему, не обдирая боков и спины, проскальзывать в тесных местах.

В слове «вепрь» угадывается свирепость нашего героя. Оно и понятно, предки наши на кабанов ходили с рогатиной (род копья), и железом тронутый зверь был для охотника столь же опасен, как и медведь, ибо рыло вепря кончается не только прочным пружинистым пятаком, но и клыками и способно выпустить из врага внутренности.

Раненый кабан и сегодня может на охотника броситься очень решительно. Но если зверя не беспокоить, не обижать – никакая опасность от него не исходит… Человеческий запах в лесу он чувствует за пятьсот – шестьсот метров. Но он не спешит панически убегать, а действует, сообразуясь с обстановкой. В нашей природе его считают вторым после волка интеллектуалом.

Чем жив кабан? Что для него – хлеб насущный? Процветанье по всему миру этих животных в большой степени объясняется их всеядностью. Кабан везде найдет пропитанье. Зимой в болоте он поедает корни, клубни и луковицы растений, летом и осенью ест грибы, опавшие дикие груши и яблоки, орехи и желуди перемалываются на его зубах. Рискуя жизнью, кабаны сознательно держатся возле людей. Бахча, огороды с картошкой, свеклой и морковкой, поля пшеницы и кукурузы постоянно их привлекают.

Но кабан – единственное из копытных животных – охотник до пищи животной и всюду ее находит. Перепахивая за ночь большие площади, кабаны вместе с корешками и луковицами выуживают в земле червей, личинок жуков, мышей, лягушек, улиток. Поедают и ящериц, содержимое птичьих гнезд, попалась падаль – и она идет в дело.

Иногда кабан прямо становится хищником, его жертвы – затаившийся маленький олененок, ослабший взрослый олень и косуля. Придавив жертву копытом, кабан вырывает из нее куски мяса. Ослаб, свалился собрат – кабаны оприходуют и его.

Змею кабан схватит без колебаний – щетина, толстая кожа и мощный слой жира защищают его от яда. Такое отношение к змеям унаследовали от диких предков и домашние свиньи. Американцы, когда осваивали прерии, прежде чем ставить постройки на застолбленной земле, одалживали у ближайшего фермера свинью и пускали на участок – выловить змей.

Большую часть времени тратит кабан на поиски пищи, много энергии отнимает у него «пахота». Выставленным вперед рылом зверь роет даже схваченную морозом землю, выворачивает камни, рвет корни деревьев. Но все труды окупаются – к осени зверь накапливает под кожей слой сала иногда толщиною в ладонь. Медведю такого запаса при спячке в берлоге хватит до самой весны. Кабан же зимой не спит, и ему непременно надо кормиться – запасенного жира не хватит. Если снег неглубок и морозы не очень сильны, зиму кабаны переносят без ощутимых потерь. А в суровые зимы гибнет их много. И бывают годы повального мора.

В Беловежской пуще кабаны всегда чувствовали себя вольготно – зима тут мягкая. Но в 1840 году сильные морозы и очень глубокий снег привели к повальной гибели кабанов. Уцелели лишь единицы. «Весной находили группы по двадцать – тридцать голов. Кожа и кости. Лежали, тесно прижавшись друг к другу».

У молоди ежегодный отход приходится также на весенние холода, когда гибнут еще не окрепшие недавно рожденные поросята. Ну и, конечно, велика дань, которую платят дикие свиньи повсюду охотникам.

Но высокая плодовитость, всеядность, способность приноровиться к разным условиям помогают диким свиньям процветать на всех континентах. Нет их только в Австралии и, разумеется, в Антарктиде.

По человеческим представленьям любовные чувства расцветают весной. В природе обстоит все иначе. Любовные игры тут служат исключительно продлению рода. Малыши должны родиться не слишком рано, чтобы их не задело «хвостом зимы», но также без опозданья, чтобы до новой зимы набраться жизненных сил. В зависимости от сроков утробного развития детенышей у каждого вида животных свое календарное время свадеб. У медведей они бывают в средине лета (малыши рождаются в берлоге), у зайцев – в марте, у волков – в феврале, у лосей и оленей – в сентябре – октябре, у кабанов – в ноябре.

Хмур и пустынен предзимний лес. Листва облетела, пруды и лужи уже покрыты ледком. Уже отревели в лесу олени, уже медведи готовятся лечь в берлоги, кабаны же именно в это время предаются любовным страстям.

Начинается все с того, что в компании самок с весенним приплодом и озорными подсвинками (приплод прошлогодний) появляются ходившие в одиночестве секачи. Их появленье – сигнал подсвинкам немедленно удалиться, что те и делают, образовав свою вольницу смелых, отчаянных «юниоров». Секачи же (их несколько) на виду у самок начинают мериться силами. Они пыхтят, сопят, «гокают», пугая друг друга. Для некоторых этого и довольно, чтобы покинуть ристалище, а соперники равной силы начинают яриться. Сначала они резко толкают друг друга. И, бывает, уже в этой фазе соперничества некоторые чувствуют превосходство противника и без радости удаляются. Но чаще начинается бой. И нешуточный.

Рыло с клыками направлено прямо в соперника. Другое животное от этих ударов испустило бы дух. Но для вепрей природа предусмотрела защиту. У каждого из соперников ко времени поединков под кожей на груди и с боков вырастает толщиной сантиметра в четыре мозолистая броня-калкан. Кинжальные удары соперника смертельными не бывают и даже серьезно не ранят. Драки кончаются тем, что один из них выдыхается и уходит. Владыкой в женском обществе остается сильнейший. Исполнив предназначенье, кабан удаляется в лесное свое одиночество.

А через четыре месяца и самки по одной начинают искать места поукромней и тут принимаются за строительство – носят в кучу ветки, еловый лапник, сухую осоку, сено и травяную ветошь. В апреле в таком гнезде появляются малыши – шесть – восемь, иногда и десять-двенадцать маленьких полосатых кабанчиков. Они сразу начинают искать соски с молоком. И, отыскав, каждый своего соска впредь и будет держаться. Насытившись, малыши прислоняют свои пятачки к рылу кормилицы. Ритуал, как видно, упрочняет отношения матери с детворой, а может быть, помогает позже свинье по запаху отличать свою ребятню от других таких же маленьких полосатиков. Но к месту скажем, в случае гибели кабанихи другая свинья будет выращивать и своих поросят, и приемных.

Малыши в эти первые недели жизни очень красивы и привлекательны. При нечаянной встрече тянет взять полосатика на руки, что я и сделал однажды в Воронежском заповеднике, не видя матери. Век буду помнить визг поросенка, бег разъяренной свиньи по апрельской воде и свое спасение на дубке…

У кабанов есть естественные враги. В наших местах – это волки, рыси и даже лисы. На взрослого кабана напасть они не рискуют, а малыш – каждому по зубам. Для лисицы это добыча случайная, а волки, как рассказывают, пасут кабанов, выбирая подсвинков и полосатеньких поросят.

До зрелого возраста доживает лишь половина приплода. Этого, однако, довольно, чтобы род кабанов не иссяк, чтобы каждую осень были свадьбы и в каждом апреле появлялась бы молодь.

Археологические раскопки показывают: и тысячи лет назад кабан был таким же, каким мы видим его сегодня. Человек приручил вепря, считают, семь тысяч лет назад. Как это проходило, легко понять, если воспитывать во дворе полосатого малыша.

Патриарх бора – старый кабан-секач.

Интересный случай почти детективного свойства наблюдался на моей памяти в Воронежском заповеднике. Там в селе Песковатка с колхозной фермы исчезли вдруг сразу девять свиней. Милиции дали знать. Но никаких следов кражи! И тут кто-то вспомнил: захаживал к белотелым блондинкам брюнет из леса. Пошли искать. И что же – из стога, услышав приближенье людей, выскочил виновник сельского детектива – и деру в лес. А вслед за ним из теплого логова вся в клочьях сена вылезла заспанная компания подгулявших хавроний. Лесная свобода показалась им привлекательней хлева. Беглянок водворили на место, но еще с неделю к ним заглядывал ухажер. Постоит у ограды, почешется о калитку, а скрипнет где-нибудь дверь – бросается наутек… Весной у трех свиноматок появились полосатые поросята. Выходить их почему-то не удалось, хотя бывают случаи – удается.

Помню взволнованный рассказ лесника Александра Анохина. В Воронежском заповеднике работал он много лет, хорошо знал обитателей леса и однажды был удивлен каким-то странным оленьим следом. Начал тропить и вдруг наткнулся на кучу веток, из-под которых выскочил неведомый зверь. Наблюдения подтвердили: поселились в заповеднике кабаны. Было это в начале 50-х годов. И скоро дикие свиньи стали в бору столь же обычными, как и бобры, олени и лоси.

Прежде в серединной России кабанов не было. Северная граница их ареала проходила по реке Кубани. Далее не пускали снега и морозы. А после войны кабан попер вдруг на север. (Сегодня зверя встречают даже в Архангельской области!) Дорогу ему открыли, с одной стороны, череда мягких и малоснежных зим, с другой – обилие корма: на полях, не убранных вовремя, под снег уходили картошка, свекла, кукуруза. Продвиженью на север помогли и охотники. Они стали перевозить кабанов крупными партиями и поселять в лесах тульских, калужских, костромских, ярославских… В созданных очагах кабанов подкармливают. Но рядом с площадкой на высоких столбах строят обычно вышку, в ней с карабином вечером занимает место охотник. Таким образом, кабаны платят дань за поддержку.

Что касается территории, где им живется вольготно зимою и летом, то тут они благоденствуют, но тоже платят дань, и немалую, всем охотникам до их вкусного мяса.

Амурские тигры живут почти исключительно на кабане. Еще больше истребляют кабанов многочисленные на Дальнем Востоке медведи (в течение года – до шести тысяч голов). Но если всеядный медведь может переключиться на другие корма, то для тигров уменьшенье числа кабанов – угроза существованью. В поисках пищи тигры начинают появляться в местах, им не свойственных, заходят в населенные пункты, нападают на лошадей и коров. Сами становятся либо добычей злостного браконьера, либо попадают под выстрелы перепуганных жителей сельских поселков.

В серединной России, и тем более в западной части Европы, кабан в природных пищевых цепях решающего значения не имеет, разве что облегчает жизнь волку в наших лесах.

К соседству с человеком кабан привык издревле.