Полное собрание сочинений. Том 20. Золотые закаты

18 августа 1996 года, под вечер, вниз по Амуру «Кавасаки» двинулась к океану. Провожали ее двое: Наталья Федоровна Медведева – жена и мать «мужиков-путешественников», и Таня Медведева – сестра Максима. Провожавшие помахали платочками, не ведая, что ждет их близких в морях-океанах.

«Моря существуют, чтобы плавать по ним», – говорят мореходы. С давних времен во многих одиссеях людей дерзких, любознательных, снедаемых жаждой проведать, «что там дальше за горизонтом?», всегда была доля авантюризма. Можно даже сказать, что без этой закваски многие славные путешествия не могли бы и состояться. Но, слушая рассказ о сборах в океанские дали отца и сына, я чувствовал: в их предприятии доля авантюризма была уж очень большой, и даже не чрезмерной дерзостью следует это назвать, а большим легкомыслием. Я откровенно об этом сказал Медведевым. «Ну, если готовиться так, как вы говорите, мы бы и через десять лет не отплыли», – ответил отец.

«Отплытие в августе, и финал более чем через год – в октябре. Где же вы побывали?» На заимствованной у ресторанщика меркаторской карте-схеме Медведев-младший проводит красным фломастером линию по Амуру, далее от Находки она тянется до Японии («Тут была пятидневная остановка»), потом линия идет в сторону Америки до канадского Ванкувера, затем поворачивает вниз, мимо Сан-Франциско, Лос-Анджелеса и дальше, дальше до Панамского перешейка Америк. После канала – Атлантика по пути к Африке. Потом линия на самом юге Африку огибает, идет на северо-восток к Индонезии. Тут, по рассказу Медведевых, была у них двухмесячная стоянка, после чего они решили побывать в Австралии. Плыли два месяца, а потом, после ночной катастрофы, пять месяцев мореходы не знали, где обретаются, претерпели, борясь за жизнь, страшные испытанья, концом которых был пляж на Пхукете.

О пяти последних месяцах плаванья я подробно расспрашивал. И хотя характер у рассказчиков очень строптивый – «Ну что по три раза спрашивать одно и то же!», – узнал я много поучительно-интересного. И об этом главным образом и будет рассказ в газете.

Заминка в пляжных беседах наступила, когда пошел разговор о том, что было до маршрута в Австралию. По моим прикидкам, это более сорока тысяч километров – фантастическое расстояние, будто бы пройденное за четыре с небольшим месяца под парусами! (Двигатель отказал в самом начале пути.) Делая скидки на пережитое отцом и сыном, осторожно пытаюсь узнать об этой части пути и не могу добиться ничего вразумительного: «Ну что, океан он везде океан…»

Никаких документальных подтверждений пройденного пути – ни вахтенного журнала, ни карт с пометками, ни снимков. Надо только поверить на слово – «Прошли…».

Возникшие сомнения – а пройден ли путь, претендующий на кругосветку? – детальный рассказ мог бы как-то рассеять: видели то-то и то-то, случилось это… Увы, рассказа этого нет. А фантазировать сложно – нет знаний, воображения тоже нет. Начинаю спрашивать о деталях, которые на этом пути я знаю. Как выглядят Ванкувер, Сан-Франциско, Кейптаун? Не знаю, «не заходили, шли морем». Как выглядит и как называется гора у Кейптауна, увидеть которую почитает за счастье каждый моряк кругосветки? Не знают, не видели. Как называются две крайние южные точки Африки, известные не только всем мореходам, а и каждому школьнику? Не знают. Как выглядит, чем запомнился Панамский канал? «Ну что, канал как канал, течет по равнине». Неверно. Не только по равнине течет. И как можно было пройти канал (арендуемая США территория) без судовых документов? Ответа нет. Не ясно так же, как была пересечена Атлантика навстречу дующим со стороны Африки мощным пассатам? И сроки… Два месяца плыли из Индонезии до Австралии и за четыре месяца одолели расстояние в двенадцать раз большее…

Даже известные путешественники склонны себе кое-что приписать. И, узнав, что пережили двое хабаровчан в водах Индийского океана, можно принять снисходительно возможную их приписку: слаб человек, свойственно ему казаться лучше, чем есть он на самом деле. Правда, прямых доказательств приписки у меня нет. Делюсь лишь сомненьем-предположеньем. И если дальневосточные мореходы решительно возразят, докажут то, что они сейчас утверждают, рисуя линию кругосветки, мы с готовностью и публично возьмем сомненья назад. А пока предположим, что изначально они крутились в водах Индийского океана, откуда с индонезийского острова Рандоян отправились к очень желанной Австралии и попали в большую беду.

Пережитое ими интересно и поучительно. Но сначала вспомним другие недавние плаванья, каждое из которых по-своему драматично. Вспомним «Кон-Тики», вспомним одиночное плаванье по Атлантике из Европы в Америку на надувной лодке француза Бомбара, вспомним четырех русских солдат, оказавшихся в океане не по своей воле…

Плавать необходимо…

«Плавать по морю необходимо. Жить не так уж необходимо». Это суровое древнее изречение на латыни говорит о том, что морские плаванья всегда были сопряжены с большими опасностями и жертвами.

Воды на Земле больше, чем суши. Плавая, человек познавал Землю. Малые и большие географические открытия сделаны мореходами. Мореходы, обогнув Землю, подтвердили догадку: «Живем на шаре».

Первые мореплаватели ориентировались по звездам и солнцу. Сегодня навигация благодаря радио и спутникам – дело нехитрое, но, как и прежде, океан требует жертв, так он велик и так велика его сила. Самое современное громадное судно во время океанского шторма выглядит щепкой, игрушкой вздыбленной, приведенной в движенье воды и может затонуть так же, как тонули пироги полинезийцев, на которых тем не менее они проплывали по океану тысячи километров и возвращались домой, исчезали бесследно или заселяли бесчисленные островки безбрежной Океании.

Вода разъединяет, но она же и соединяет людей. И потому издревле живет в человеке жажда странствий. Зная, что подвергает себя очень большим опасностям, как данность принимает человек суровый закон: «Плавать по морю необходимо».

Прилетев из Таиланда, я обложился книгами и вдруг обнаружил: все мы проморгали важную и очень круглую дату – пятидесятилетие одного из самых ярких морских путешествий уходящего века – плаванье на плоту по Тихому океану.

В 1947 году это очень рискованное плаванье совершила шестерка скандинавов во главе с легендарным, теперь немолодым уже Туром Хейердалом. (Посылаем ему привет и благодарность за урок мужества, за благородство поставленной цели и целеустремленность в ее достижении!)

Книжку Хейердала «Путешествие на «Кон-Тики» я листал, кажется, в пятый раз и читал с такой же жадностью, как многие поколенья читают «Робинзона Крузо», – бессмертная книга! К нам в Советский Союз дошла она с опозданием в 50-е годы, в момент знаменитой «оттепели», и мы все тогда взбудоражены были тем, что мир уже пережил. На плоту через океан? Невероятно! Книга о беспримерном странствии и написана превосходно. Проглотив ее за ночь, я подумал, что завидую юношам, которые впервые ее откроют.

В 1947 году, после войны, переживший ее норвежец, увлеченный историей переселения древних народов, выдвинул гипотезу, что острова Полинезии (взгляните на карту – они виднеются на ее синеве, как зернышки мака, – «островная пыль») были заселены выходцами из Южной Америки. Гипотеза была очень смелой. Ученые, утверждавшие азиатское происхождение жителей островов, решительно возражали норвежцу. Один из них при встрече с этнографом Хейердалом сказал: «Мы знаем наверняка – ни один из народов Южной Америки не переселился на острова Тихого океана. И знаете почему? Ответ очень прост. Они не могли попасть туда. У них не было лодок!» «Но у них были плоты… Вы знаете, плоты из бальсового дерева». Старый ученый улыбнулся молодому коллеге и спокойно сказал: «Ну попытайтесь совершить путешествие из Перу к островам Тихого океана на плоту». «Я не нашелся, что возразить», – рассказывает Хейердал в книге.

Оставим читателям ознакомиться с мучительными раздумьями молодого ученого, который моряком не был, с созревшим решением построить плот и плыть, с огромными трудностями, возникшими в поисках почти исчезнувших в Перу бальсовых деревьев, с доставкой их к побережью из глубины страны, со строительством плота, с подбором команды для плаванья, с тщательным снаряжением необычного плавательного средства.

Все, кто видел плот из девяти соединенных веревками бревен, единодушно говорили: гибельная затея – плот в первом же шторме волны перевернут, вас смоет, веревки через две-три недели перетрутся, и плот рассыплется. Это было мнение опытных моряков. Не соглашаться с ними позволяла только уверенность: полторы тысячи лет назад на построенных таким же образом плотах люди плавали в океане. Этнограф это хорошо знал.

28 апреля 1947 года необычное плавательное средство с прямым четырехугольным парусом тронулось в океан.

Хейердал прекрасно, ясным выразительным языком с блестками юмора рассказал о том, как проходило плаванье, что чувствовали люди, оставшись один на один с Океаном, что делали, каким опасностям подвергались, что пережили радостного, что открыли для себя лично и о чем впервые готовились рассказать миру. Прочтите книгу!

По предварительным расчетам Хейердала, основанным на взаимодействии ветров и течений, плот «Кон-Тики» к островам Полинезии должен был доплыть под парусом через 97 дней. Именно столько и продолжалось плаванье до первого острова Полинезии. Но на него не удалось высадиться. Драматическая высадка (плот понесло на рифы) состоялась 7 августа 1947 года. Таким образом, 101 день «Кон-Тики» был во власти ветров и течений Великого океана и, вопреки всем предсказаньям, не погиб, одолев в самой безлюдной части водных просторов земли 4300 морских миль.

Девять бревен плота «Кон-Тики» хранятся в Осло рядом с «Фрамом» великого Нансена, почти три года дрейфовавшего в Северном океане, чтобы доказать предположительную закономерность движения льдов. Похожий на яичную скорлупку «Фрам» и примитивный по виду плот олицетворяют два великих путешествия с благородными целями мужественных людей, принявших как должное заветы предков: «Плавать по морю необходимо».

Слава об одолевших Океан на плоту, как цунами, обогнула весь земной шар. И сейчас же у скандинавов нашлись последователи. Для плаванья в Тихом океане сооружено было несколько бальсовых плотов.

Особое внимание остановим на путешествиях американца Уильяма Уиллиса. Он шел, образно говоря, по проторенной лыжне, но в его путешествиях есть особенность: на плоту команды не было – один! Научных задач американский профессиональный моряк не ставил, ему важно было испытать себя, доказать: при уменье и мужестве можно одолеть океан на плоту и в одиночку.

Уиллис понимал, на что шел. «Моя выносливость, трудолюбие, ловкость и сообразительность будут подвергаться испытанию с того момента, как я выйду в море, и до тех пор, пока не брошу якорь. Много дней и недель мне придется спать крайне мало или – в зависимости от погоды – вовсе бодрствовать. Часто я буду вынужден довольствоваться поспешно проглоченной банкой супа».

Все так и было. Штормы, постоянный риск оказаться за бортом, невозможность кому-то передать вахту, жестокий приступ болезни, всякого рода неожиданности – все одолел пятидесятитрехлетний мореход-одиночка. Его плаванье на плоту из семи бревен было схоже с одиночным восхожденьем на Эверест.

На родину в США Уиллис вернулся победителем, проплыв на плоту от Перу к островам Самоа семь тысяч миль, много больше, чем одолела шестерка «Кон-Тики». Всего пережитого – приключений, риска, тягот, известности – человеку хватило бы на всю оставшуюся жизнь. Но есть такие натуры – через девять лет Уиллиса одолело искушенье еще раз пережить все, что пришлось испытать в первом странствии. Уговоры жены и друзей не действовали. Уиллису было семьдесят лет, когда он строит еще один плот. На этот раз не из бальсовых стволов, а из трех жестко сваренных металлических труб-понтонов. Научной задачи по-прежнему нет. «Того, кто хоть раз в одиночку плавал по морю, всегда будет одолевать желание еще раз испытать пережитые чувства. Это как пережитая победа в опасном бою».

Свой металлический плот Уиллис назвал выразительно «Возраст – не помеха». «На меня смотрели как на сумасшедшего. А я в свои силы верил».

Маршрут был намечен невиданный – проплыть из Южной Америки до Австралии. Это около двенадцати тысяч морских миль – более половины «веревочки», если ею обтянуть земной шар по экватору. «Самоубийца…» – шептались провожавшие старика… А он вопреки всем пророчествам расстоянье это преодолел. 9 сентября 1964 года его металлический плот, помятый, избитый, выбросило на берег Австралии вблизи местечка Талли. Люди испугались окликнувшего их бородатого исхудавшего человека.

Все пережитое Уиллисом нельзя пытаться пересказать. Он сам хорошо это сделал в книге «Возраст – не помеха». Второе путешествие – яркая страница в человековедении, в познании возможностей преодолеть себя, выжить и победить.

Из Австралии старик вернулся в Нью-Йорк героем. Думаете, он стал редиску выращивать в огороде и цветы поливать, что было бы естественным после всего пережитого. Ничуть не бывало! Стал готовиться к третьему путешествию. На этот раз на крошечной яхте…

26 сентября 1968 года советское рыболовное судно «СРТ-4486» обнаружило в океане полузатопленную одноместную яхту со сломанной мачтой. Суденышко подняли на борт, откачали из него воду. В каюте обнаружили компас, бинокль, очки, судовой журнал и американский паспорт на имя… Уильяма Уиллиса. Рыбакам это имя было известно, и они сняли головные уборы.

Судовые документы подтвердили очередное одиночное плаванье. На этот раз Уиллис вышел из Нью-Йорка через Атлантику в английский порт Плимут. Что произошло, можно только гадать. Предполагают, мореплавателя смыла штормовая волна, когда он пытался взамен разнесенного в щепки руля поставить новый. Было Уиллису 75 лет. Многовато для одиночного плаванья.

Что влекло в океан уже старого человека? Неуемный характер странника? Высота духа, испытанная ранее, действовала как наркотик? Честолюбие? Желанье связать неизбежный конец не с землею, а с морем? Возможно, все вместе. «Плавать по морю необходимо».

Но большая часть случаев, связанных с бедствиями в океане, приходится не на отчаянных мореходов, сознательно идущих на риск, а на рядовых тружеников-моряков.

Люди моего возраста помнят четверку наших солдат, на десантной барже унесенных с Курил все тем же Тихим океаном. И, казалось, сгинувших без следа.

Надо думать, баржу и четверку людей на ней успели уже списать, когда из Америки пришла счастливая весть. С летавшего на тренировку палубного самолета заметили что-то плавающее в воде. Авианосец «Кирсардж», приняв сигнал, изменил курс, и на борт вертолетами были подняты четверо русских солдат, «исхудавших, обросших, едва державшихся на ногах».

Оказалось, на барже молодые ребята (Асхат Зиганшин, Филипп Поплавский, Иван Федотов и Анатолий Крючковский) бедствовали 49 дней.

Главной проблемой пленников океана оказалась еда. Ее на момент катастрофы осталось немного: ведерко картошки, буханка хлеба, две банки консервов, килограмм животного жира. При потере контроля над собой и дисциплины ребята были бы обречены. Но этого не случилось. Предвидя долгое блуждание в океане, весь рацион разбили на маленькие порции и, по существу, «варили суп из топора». Когда все было съедено, муки голода заставили разрезать сапоги, вымочить кожу и вываренную поджаривать… Солдаты не впали в отчаяние, когда двое уже не могли подниматься. Возникали разговоры о смерти, но паники не было. «Мы молоды и не могли легко покориться. Мы надеялись». Так ответил командир баржи сержант Зиганшин американским журналистам, атаковавшим четверку русских на борту авианосца «Кирсардж».

То было время разрядки. Американцы гордились, что спасли русских. Хрущев послал в Вашингтон благодарные телеграммы. Солдат в Москве встречали героями, почти так же, как через год встречали Гагарина. Сдувая сейчас конъюнктурную пыль, видишь: ребята в самом деле не сплоховали – держались дружно, никто не хныкал, не покушался на лишнюю кроху еды. Свидетельства американских врачей: «Четверо русских были крайне истощены. Однако все были абсолютно вменяемы, последовательны в разговоре, связно отвечали на все вопросы, нарисовали ясную картину бедствия и даже пытались шутить. Высокий моральный дух, несомненно, был спасительным в этом случае».

Медведевы – сын и отец.

Возможен ли был какой-то другой финал? Да, в летописях мореплаваний немало случаев гибели людей от охватившей всех паники, от стремления выжить за счет другого, из-за опоздавшей помощи. В 1956 году у Азорских островов штормом опрокинуло учебное парусное судно ФРГ «Памир». Уже на второй день в шлюпке начались самоубийства. В 1927 году американский пароход «Маргарет Даллар» обнаружил японскую шхуну с одиннадцатью скелетами в кубрике. Вахтенный журнал поведал о течении драмы. У шхуны сломался вал гребного винта. На судне продуктов было немного, и находилась шхуна в водах, где рыба не попадалась. Через три недели судно превратилось в плавучий гроб.

Что такое голод на море, рассказывает американец Джон Колдуэл, совершивший в 1946 году беспримерное по риску одиночное плаванье из Америки в Австралию на старенькой парусной яхте. Вот страдания человека, когда штормом был уничтожен запас провизии. Я опускаю записи о том, как были съедены кремы в аптечке, зубной порошок, кожаный бумажник. «Пара ботинок… Когда я попробовал откусить кожу. Мне стало дурно от запаха краски… На рассвете следующего дня я стал наблюдать пролетающих птиц. Одна из них приблизилась к яхте. Я выстрелил в нее гайкой (из рогатки, сделанной из резины надувной лодки) и каким-то чудом сбил птицу. То, что последовало за этим, до сих пор кажется мне невероятным. Когда птица оказалась в руках, я мигом оторвал ей голову и, сунув в рот трепещущий кусок мяса, до капли высосал живительную кровь. Я вел себя как хищник, поймавший добычу, рвал ее зубами и ногтями, не разбирая, где мясо, где кости, где перья. Я стал жевать пух, вязкий, как шерстяное одеяло».

Прошло еще несколько дней. «На яхте не осталось ни крошки съестного. Я хотел было разорвать книгу и набить желудок бумагой, но один раз я уже пробовал сделать это, и у меня мучительно болел живот. Тогда я вспомнил об остатках машинного масла. Добравшись в темноте до кормового отсека трюма, я слил все масло из мотора и набрал полпинты густой жидкости, которая послужила мне немало времени. Опрокинув котелок, я быстро проглотил его содержимое. Меня обожгла горечь, свело желудок. Голова кружилась. Я помню, как тащился до каюты и лег… Есть люди, которые сомневаются, что голод может довести человека до самых отчаянных поступков».

Ален Бомбар. Снимок сделан в день окончания плавания.

Конец этого кошмарного плаванья благополучный. Яхту с полуживым человеком выбросило на один из островов архипелага Фиджи в трех тысячах километров от Австралии.

Французскому врачу Алену Бомбару все мореходы мира, скинувшись в шапку, уже давно должны бы поставить где-нибудь на морском берегу памятник. С мыслями о спасении всех терпящих бедствие в океане Бомбар предпринял в 1952 году путешествие, не имеющее себе равных в истории мореплаванья, и вряд ли кто-нибудь и когда-нибудь сможет его повторить.

Молодой врач, анализируя причины гибели потерпевших кораблекрушения, приходит к выводу: люди, не пошедшие ко дну вместе с кораблем и оказавшиеся на спасательных плотах и шлюпках, могли бы выжить. Но подоспевшая помощь находила многих уже умершими. Люди в первые два-три дня погибали от страха, от паники, оставшись в необозримых водах. Вторая угроза жизни терпящим бедствие – отсутствие воды и пищи. Анализируя множество случаев гибели и спасений, соотнося статистику с физиологическими и психическими возможностями человека, Бомбар доказал: если не потерять мужество и верить в спасенье, можно в океане продержаться достаточно долго и помощь может прийти. Его выводы: не поддаваться панике, первые несколько дней пить морскую соленую воду – небольшие порции ее безвредны, получать влагу и пищу из рыбы, не пренебрегать планктоном.

Моряки эти выводы, естественно, приняли очень скептически: «Это хорошо говорить в лаборатории. В море все бывает иначе. И тогда Бомбар (не имевший навыков плаванья) решил доказать свою правоту. Он отправился в одиночное плаванье через Атлантику на специально изготовленной надувной лодке под парусом, не взяв с собой ни крупинки еды и ни капли воды. «Вся надежда моя связана с океаном. Он будет угрожать мне смертью, но он же станет меня поить и питать, если я не потеряю рассудок и буду стоек».

И Бомбар доказал свою правоту – за шестьдесят пять дней проплыл от Африки до Южной Америки, не прикоснувшись к опломбированным банкам с аварийной едой. Сок рыб давал ему влагу, сырой рыбой Бомбар питался. «Я не испытывал удовольствия от подобной еды. К концу путешествия она вызывала у меня отвращенье. Но речь ведь шла не о хорошей жизни, а о спасении».

Подчеркнем: путешествие совершалось в надувной лодке в режиме «потерпевшего бедствие». Человека преследовали штормы и все превратности океанского странствия – можно было потерять ориентировку, оказаться в зубах акул, перевернуться в утлой посудине. Все выдержал человек! И много поразительно интересного рассказал о своей одиссее – наблюдал проявление жизни и стихии вокруг себя, заглядывал в глубины своего сознания, радуясь твердости в достижении цели и падая духом.

Книга Алена Бомбара «За бортом по своей воле» – потрясающий человеческий документ. И если «Путешествие на «Кон-Тики» пронизано духом романтики одоления океана и цель путешествия тоже окрашена дымкой романтической дерзости, то подробный рассказ Бомбара о рискованном эксперименте пронизан благородной целью – добыть «формулу выживанья» для терпящих бедствие в море. Урок Бомбара ярок и убедителен. Это рассказ о величии Океана и величии Человека, способного противостоять самой большой стихии земли.

Заключение книги прямо обращено к двум нашим попавшим в беду мореходам. «Кто думает, что можно прославиться и просто прокатиться в Америку или еще куда-нибудь, заклинаю вас: подумайте получше или обратитесь ко мне за советом. Обманутые миражами, увлеченные заманчивой идеей, представляя себе такое плаванье как увлекательную прогулку, вы поймете всю серьезность борьбы за жизнь лишь тогда, когда уже будет слишком поздно для того, чтобы успеть собрать все свое мужество. Ваше смятение будет очень большим от сознанья, что вы подвергли свою жизнь опасности без всякой пользы».

На кругах ада

И вернемся теперь к хабаровским мореходам. Все, что было с ними в последние пять месяцев плавания, сомненья не вызывает…

Январь и февраль, как рассказывают, жили они в Индонезии на острове Рандоян. Клочок суши протяженностью в полтора километра кормит деревеньку живущих тут рыбаков. У них Медведевы нашли приют, починили кое-что на посудине. Размышляя – «а не податься ль домой?» – решили все же пойти к Австралии. «Австралия чаще всего и всегда вспоминалась в наших мечтаньях о море».

Вышли 2 марта… Время сказать, как ориентировалась «Кавасаки» в океанском пространстве. Был на борту приборчик с названием «Магеллан». Совершенная электронная штучка – нажимаешь на кнопку, и сейчас же пролетающий навигационный спутник покажет цифры твоей широты-долготы. Сверяясь с картой из атласа, плыли на юг. Нормальное было плаванье. Хватало времени любоваться красочными закатами, игрой дельфинов, сопровождавших шхуну, частым появленьем летучих рыб, за которыми гонялись нарядные корифены. Иногда ночью эти рыбки падали на палубу, разглядывая их, мореходы не представляли, что очень скоро как манну небесную будут ждать они эти ночные подношения океана.

9 мая, поужинав блинами, команда шхуны полюбовалась закатом, потом, прикидывая, где и как придется пристать в Австралии, отец и сын обошли судно и, поставив руль в нужное положенье, улеглись спать.

Шхуна шла без огней. Опасность столкнуться со встречным судном была постоянная. Но проносило. А тут, возможно, уже ввиду берегов, не пронесло. Разбудил команду шхуны страшный удар. Судно свалилось на борт, но выпрямилось, зачерпнув воды по самую рубку. «В воде, как в бассейне, мы кое-как выбрались наверх и в штормовой темени увидели только огни большого уходящего корабля. Скорее всего, он даже нас не заметил». Было 3 часа ночи. С этой минуты начинается бедствие, о котором оба Медведева не забудут теперь всю жизнь.

Разыскав ведра, еще в потемках начали выливать за борт воду, и продолжалась эта работа почти непрерывно три дня. Правый борт носовой части шхуны был вверху размочален. Плавучести «Кавасаки» это нисколько не повредило. Она держалась на воде, как и прежде, уверенно, слушалась руля, в порядке были мачты и паруса. Но все остальное…

Продукты в мешках – мука, крупа, сухое молоко, чай, сахар – перестали существовать. Осталось то, что было в жестянках: шесть банок тушенки и банка гороха. Не стало спичек. Перестал работать приемник. Не оживала радиостанция, с которой можно было на пятьдесят километров передать сигнал SOS. И, самое главное, волшебный ящичек «Магеллана», мгновенно определявший, где судно находится, был теперь мертв. Потрогав все его кнопки, мореходы осознали драматизм своего положения. Был на борту секстант, но не было хронометра – надежных, с многодневным заводом часов, а без точного времени старинный инструмент мореходов использовать невозможно. Да и не было у доморощенных моряков навыка определять координаты старинным способом. А море, оно раскинулось широко, и не за что было на нем зацепиться глазами.

Предположили, что все не так уж и страшно. Австралия близко. Через несколько дней шхуну может отнести к суше. В тот час хабаровчане не могли знать: не пять суток, пять месяцев отделяет их от желанной (теперь уж какой-нибудь!) суши.

И пошли чередой похожие один на другой монотонные дни. Первая проблема терпящих бедствие – иметь плавсредство. Оно было – шхуна вела себя молодцом. Вторая проблема всегда – вода. Пресная вода. О ней беспокоиться было не надо – в Индонезии в баки залили две тонны. И дожди, почти постоянные, все время воды добавляли. Отсутствие еды – вот что нависло страшной угрозой. Консервов хватило на несколько дней. Надо было что-то добывать в океане.

Редкие подарки ночи – две-три летучие рыбки, часто размером чуть больше пальца, даже кошку не могли бы насытить. Срочно достали лески с крючками, запасенные на Амуре. Но день за днем успеха рыбалка не приносила. А голод стал уже мучить. Заметив на корпусе судна маленькие ракушки, Медведев-старший обвязался канатом, спустился в воду и обнаружил ракушек в подводной части шхуны немало. Но были они размером с ноготь, съедобного вещества в каждой – со спичечную головку. Но делать нечего, пришлось отковыривать ракушки в сумку. Из них извлекали горсть довольно противной массы. Младший из мореходов есть ее отказался и, ослабев, перестал с постели вставать. Отец, исчерпав все аргументы убедить «есть надо, что есть», пригрозил сыну броситься за борт. Только это подействовало.

Но было ясно: на ракушках долго не продержаться, надо пытаться вырвать у океана что-то существенное. И вот на удочку наконец попался не очень крупный, килограммов на восемь, тунец. «Считаем, это был самый счастливый день в нашем не очень счастливом плавании». Наелись досыта. И в этот день Максим сказал: «Отец, я хочу жить».

С того момента за жизнь стали бороться оба Медведева.

Поржавевшие крючки с Амура ломались. Надо было что-то придумать взамен. В моторном отделении шхуны старший Медведев обнаружил моток стальной нержавеющей проволоки. «Из всего, что было запасено и что оказалось на шхуне случайно, это проволока толщиной в четыре миллиметра оказалась нужнее всего остального». Рашпилем проволоку истончили до нужных пределов и стали гнуть из нее крючки-двойники. Теперь хоть и редко, но стали попадаться гонявшие летучих рыб корифены.

Но уловы были нерегулярными. Поев однажды досыта, три-четыре дня приходилось быть без еды и опять опускаться за борт с сумкою для ракушек.

Пищу вначале поглощали сырой, но отыскался способ ее варить. Разломав компас, извлекли увеличительное стекло. Пропитав горючей жидкостью плоские ткани от старой куртки, стали на этот фитиль фокусировать солнечные лучи. И огонь появился! Газа в баллоне для печки уже не было. Устроили печь из ведра. Прорезали в нем дверцу и, обращая в топливо все, что было на шхуне из дерева, стали щепками «печку» топить, ставя наверх другое ведерко с варевом.

Смастерили из нержавейки еще острогу, приспособив для рукоятки трубку от поручней шхуны. Теперь рыбу можно было подстерегать с новой снастью.

Шхуна и все, что крутилось возле нее, интересовало акул. Однажды в одну из них Владимир Иваныч с расстояния в один метр выстрелил. Но странное дело, то ли вода обессилила пулю, то ли тело у акул крепкое, но рыба даже не вздрогнула и продолжала плыть, как плыла. Второй выстрел дал такие же результаты. Гнулся от удара в акулу и самодельный трезубец. Но надежными оказались крючки.

Акул на крючок поймали несколько штук. Как правило, были они небольшие – килограммов по десять. Но однажды у борта появились хищники крупные. В одной было не менее ста килограммов. Но и в три раза меньшая тоже казалась немалой. И эта меньшая заглотила крючок! Леской служил стальной тросик. Но акула его порвала. Пришлось тросик сделать двойным. Однако эта прочная снасть простаивала. Больше акулы не появлялись.

Зато – подарок судьбы! – однажды у самого борта увидел Максим черепаху. Она вела себя странно – пыталась цепкими коготками подвижных лап удержаться за борт. Как видно, любопытство ее разбирало. А может, важно было подержать черепахе голову над водой – подышать. Людей черепаха не испугалась. Ее жадно схватили за лапы, подняли на борт. Весила черепаха килограммов семь-восемь. И все до грамма пошло в ведро с варевом – превосходное мясо, кровь и кишки. «Даже панцирь – не затвердевший, он строгался ножом – мы поджаривали и грызли. Голод мучил нас нестерпимо и хотелось хоть чем-то набить желудок».

Тут, в рассказе, время спрессовано. Добыча перечисляется одна за другой. Реально же между уловами иногда проходило несколько дней, а то и неделя. Приходилось опять обращаться к ракушкам. «Мы слабели и теряли присутствие духа. Иногда, сидя рядом, вместе плакали».

Я спросил, мучила ли отца ответственность за сына, который не очень обдуманно был вовлечен в плаванье? «Тысячи раз! Каждый день! Эта мука была для меня нестерпимой…»

Кульминация драмы – день, когда отец почувствовал: «Заболел – явное воспаление легких. Температура была под сорок. И если бы не Максим, предпочел бы разом все кончить – акулы в мгновение ока бы разорвали». В эти страшные минуты написал отец завещание сыну, как распорядиться его телом, и просил людей за это сына не осуждать.

На шхуне было довольно лекарств. Но антибиотики, нужные в этот момент, оказались истраченными в Индонезии – ими лечились приютившие русских островитяне. Максим, разорвав «завещанье» отца, в хаосе оберток обнаружил три уцелевшие таблетки тетрациклина. «Две таблетки я выпил сразу и смог уснуть. Проснувшись, выпил еще одну, и произошло чудо – температура спала. Я чувствовал себя слабым, но одолевшим болезнь. И дня четыре спустя снова полез за борт отдирать спасительные ракушки».

Обязанности на шхуне делились так: отец охотился, сын кашеварил и чинил паруса. «Починка парусов стала для нас ежедневной работой. Мы находились в полосе штормов, и паруса каждый день рвались. Из нужных вещей на борту более всего необходима была нам швейная машинка».

Но с хорошей погодой терпящим бедствие становилось еще тяжелее. «В штиль шхуна совсем переставала двигаться, и это сводило с ума. Движенье рождало надежду пристать к земле. Стоять же было невыносимо».

Шли день за днем, неделя за неделей, и не было никакого просвета в мученьях. «Во время штиля иногда ощущалась потребность в каких-нибудь звуках. Однажды нам показалось, что слышим работу дизеля. Подводная лодка? Жадно вглядывались в гладь моря с надеждой – может быть, покажется перископ. Нет, ничего не было. И даже звуки утихли. Возможно, это были галлюцинации».

Иногда, особенно после сносной еды, приходила надежда. «Мы ведь живы и, стало быть, еще половим рыбу в Татарском озере!» (Озеро в пойме Амура.)

По ночам они иногда наблюдали за спутниками. Яркая звездочка появлялась аккуратно через час с небольшим. «Представляя, что на космическом корабле – люди, мы им завидовали: делают осмысленную работу, за ними следят, если надо, придут на помощь, по радио что-нибудь скажут…»

Встречались ли корабли? Встречались, но без последствий для терпящих бедствие. «В бинокль мы видели: на борту обратили на нас вниманье, безусловно, видят наши отчаянные сигналы о помощи, но спокойно идут своим курсом. У каждого график, да и не хочется связываться неизвестно с кем. Есть и такая сторона у прославленного морского братства».

Некоторые корабли они наблюдали издалека. Маленькую «Кавасаки» могли и не видеть. Но однажды китайское судно остановилось. «Мы подумали: спасены! Ветер мешал нашей шхуне подойти к кораблю. А с него никто к нам на помощь не шел. Спешно спустили со шхуны «тузик» (маленькую лодку) и, немощно двигая веслами, сами направились к сухогрузу. А он вдруг вспучил воду винтами и пошел своим курсом». Боясь, что шхуну оттянет ветер, двое страдальцев выбивались из сил на веслах. Сами на борт сумели подняться, а «тузик» пришлось привязать у кормы. За ночь его размотало до щепок. Это был один из самых горестных дней в пятимесячной одиссее.

И опять терзания голодом. Максим: «Отец увлекся охотой на чаек. Раньше этих спутников мы ругали. Они пачкали паруса. Теперь же мы заклинали, чтобы чайки садились и желательно на борт или на рубку». Непуганые птицы держались беспечно – «глядели куда-то вверх, и, если не делать резких движений, можно было, подкравшись, птицу схватить». Пять раз старшему из команды это вполне удавалось.

В начале беседы с Медведевыми я спросил: будь на борту кошка или собака, веселее бы плавалось? Собеседники лишь рассеянно улыбнулись: «Какое веселье, без колебания мы бы их съели».

О еде были все разговоры. Еда постоянно снилась и не в виде окороков, колбас и всякой всячины, а в виде пельменей, домашних пирожков. «Но больше всего почему-то хотелось мороженого».

Наяву же ели один раз в сутки. Жадного дележа пищи не было. Отец говорил: «Ешь, ты молодой, тебе надо больше». Сын отвечал тем же: «Тебе охотиться…» Ни одна крупинка еды не пропадала. И дело пришло к тому, что стали на шхуне голодать тараканы, «взявшие судно на абордаж» в Индонезии. За несколько месяцев на «Кавасаке» они расплодились несметно и за отсутствием каких-нибудь крошек сделались хищниками. «Мы просыпались от их укусов – припадали проклятые к ранкам или царапинам и грызли тело». А люди от голода почти готовы были есть тараканов. «В животе, казалось, все слиплось. От этого даже трудно стало дышать. Ноги внизу опухли, а вверху онемели. Однажды я глянул на себя в зеркало и отшатнулся: на меня смотрел обросший с клочковатыми волосами скелет».

Когда это было уже позади, когда еды было вдоволь и ее лишь дозировали, боясь повредить пострадавшим, сами они отметили странное искажение вкусовых ощущений. «Бананы казались отвратительно несъедобными, вкус молока вызывал тошноту». Ощущения эти прошли дней через десять.

Последняя неделя на «Кавасаки» была лихорадочной. Появились признаки близкой земли. Ночами облака отражали какой-то свет. Это были рыбаки, ярким огнем они привлекали кальмаров. Днем видели птиц с суши и даже стрекоз. Увидели, наконец, курчавую полосу какого-то острова, и в это время на грот-матче сорвало парус, а без него направить шхуну в нужную сторону было трудно.