Полное собрание сочинений. Том 20. Золотые закаты

Тропинка в джунглях

Окно в природу

Есть у экватора остров с занятным названьем Пхукет. Кое-кто из наших любителей солнца и моря хорошо его знает. А немцы, голландцы, норвежцы и шведы уже давно летают сюда погреться. Желтый ободок пляжей, шелест прибрежных пальм, синь океана очень привлекательны при гнилой европейской зиме.

Во времена Магеллана Пхукет был зеленым пристанищем моряков. Сегодня остров основательно заселен. По всему побережью белеют дорогие и не очень дорогие гостиницы. У пляжей – цепочки маленьких ресторанов с лежащими на витринах во льду морскими рыбами, креветками, раками, кальмарами и ракушками. Пахнет морем, дымком жаровен…

Это по вечерам. А днем прибрежная полоса острова пестрит зонтами. Набегающая волна накрывает купальщиков. Вблизи берега носятся водные мотоциклы, катера с парашютами на веревке или водными лыжниками. Так на Пхукете развлекается, загорает небедный люд из Европы.

Пляжный люд к джунглям не тянет. Зато аборигены острова по субботам и воскресеньям сюда съезжаются отовсюду.

С горы по дикому лесу среди огромных камней течет небольшая речушка. Возле нее под сенью деревьев расстилаются скатерти и клеенки. Нехитрым обедом и купанием в речке посещенье Национального парка, как правило, ограничивается. Но молодежи хочется заглянуть в «настоящие джунгли», и это сделать вполне возможно. Надо только решиться пойти по тропинке, бегущей по камням в горы. Оставив сумку с фотографической техникой у владельца харчевни, я потянулся за молодыми. Тропа бежала вдоль речки. Сквозь плотную зелень был слышен шум текущей воды, и кое-где речка срывалась вниз водопадами.

В жару за тридцать хорошо быть у моря. А под пологом леса чувствуешь себя так же, как в бане. Моя кепка на голове плавает, струйки пота сбегают по всему телу. Завидую обгоняющим меня ходокам – они в шортах. Но есть преимущество и у штанов, они защищают от всего, что дарит тропический лес пешеходам, – множество всяких колючек, шипов, высохших ломких стеблей бамбука. Фу-у!.. Монотонная плотная зелень начинает надоедать, а тропка становится уже и круче. Вырезаю бамбуковый посох и уже «на трех ногах» продираюсь по зеленой норе, превращаюсь постепенно уже в скалолаза.

Тихо. Монотонный крик птицы – чии!.. чии!.. – лишь подчеркивает безмолвие леса. На тропе мелькнула небольшая змея. И с этой минуты в каждой лиане я вижу опасность. А лиан тут, как снастей на парусном судне, – веревками свисают сверху, удавами обвивают деревья, тянутся в стороны, переплетают всю зелень, делают ее непролазной. На тропе лианы лежат наподобие вздутых вен на руке. И это отчасти облегчает мой путь – двигаюсь вверх, как по лестнице.

За три часа одолел я не более двух километров пути и, выбрав камень, вынужден был присесть, оглядеться. Вот он (любуйся!), знакомый по книжкам тропический лес. Можно различить его ярусы. Внизу – ни травинки, только прутики тощего подлеска. Далеко вверх уходят колонны огромных стволов. Бури бы их свалили, но природа позаботилась снабдить великанов плоскими боковыми треугольной формы подпорками. (В строительном деле называют их контрофорсами.) Верхушки таких великанов парят над лесом. За них цепляются клочья тумана. А в них – кудряшки деревьев не столь высоких. Среди них различаешь растущий кустами бамбук. А рядом пальма и какое-то дерево с листьями величиною в полдвери, вот что-то, на фикус похожее, вот лопушистый банан с плодами не крупнее маленьких огурцов. Ботаник тут был бы счастлив, для меня же разнообразие джунглей сливалось в единый, без оттенков, зеленый мир («зеленый ад» – называют иногда путешественники).

Лицо и особенно большие глаза очень выразительны у гиббонов.

Сидеть в одиночестве в этом лесу вдруг стало тоскливо. И с какой радостной благодарностью я вспомнил вдруг наши леса! Вспомнил тропинки в березняках, полянки, опушки. Каждое время года приносит в наш лес свои краски. Дней за двадцать до этого мы бродили с другом в перелесках близ Рузы. Закрыв глаза, вспомнил я клен, в пасмурный день излучавший листвою солнце, вспомнил две елочки возле него, вспомнил густо-малиновый куст черноплодной рябины.

Очнулся я от странного крика, шедшего из глубины леса. Приложив ладони к ушам, определил: звуки идут откуда-то снизу. Не птицы. И явно не люди. Кто же? Учащаясь, крики слились в единый вой, точь-в-точь сирена машины с мигалкой. Гиббоны?.. Это были они – обезьяны, которых я много раз с восхищением наблюдал в зоопарках, знал об их песнях, но ни разу не слышал. А эти джунгли – как раз родные места гиббонов…

Вниз спускаться, хватая руками веревки лиан, оказалось куда легче подъема в гору. Ответвление тропки привело меня под деревья, с которых разносился по джунглям обезьяний концерт. Но гиббоны не были на свободе. В ветвях я увидел большие вольеры, в которых гиббоны не только пели, как это бывает у них на воле, но и проделывали на веревках акробатические трюки.

Мое присутствие было замечено. Из-под бамбукового навеса вышел молодой парень, оказавшийся биологом из Австралии. С обоюдным интересом мы познакомились. И под музыку обезьян о них побеседовали.

Из всех человекообразных обезьян гиббоны на человека походят меньше других. Они небольшие и в отличие от медлительных своих соседей орангутанов необычайно подвижны. Раскачиваясь на длинных руках, они на большой высоте перелетают с ветки на ветку, слывут непревзойденными в животном мире гимнастами и самыми шумными из всех млекопитающих.

Живут гиббоны в джунглях Юго-Восточной Азии. Держатся в верхних ярусах леса, не опускаясь на землю, – наверху им хватает плодов, насекомых, птичьих яиц и птенцов.

Особенность гиббонов – строгая моногамия. Иначе говоря, они однолюбы. Двое в семейной паре всю жизнь хранят верность друг другу, чувствительны к невниманью, страдают, если долго не видятся, вместе воспитывают малышей и живут семьями, строго блюдя границы своих территорий.

Утро гиббоны встречают криками. Перебранку начинают самки разных семей, к ним потом присоединяются и самцы. И вот над джунглями стоит уже рев, унять который никто не может – гиббоны выясняют территориальные отношения. Каждая семья хотела бы «прирезать» себе участок леса с плодами, но соседи этого ей не позволят. Звуковые угрозы переходят иногда в потасовки, но увечий в них не бывает. Это ритуальная имитация большой драки. Все заканчивается миром и поиском пищи для завтрака.

Малыши у гиббонов родятся почти что голыми, только в пушистой «шапочке». Но с первой минуты жизни малыш впивается цепкими пальцами в материнскую шерсть, и мать его не теряет, совершая восьмиметровые перелеты с ветки на ветку.

В два года малыш уже может и сам проделывать «хождение по ветвям». Но взрослым становится в шесть лет, когда в семье подрастают еще трое сестер и братьев. Половозрелого отпрыска любого пола семья прогоняет – взрослый гиббон должен найти себе пару, стать семьянином.

Когда-то гиббонов в этой части земли было великое множество. По рассказам моряков, их крики были слышны с островов. Сейчас в Таиланде их, полагают, близко к ста тысячам.

На Пхукете гиббоны когда-то жили. Но освоение острова человеком, сведенье лесов полностью их истребило. Свою лепту в сокращение обезьян в джунглях вносят владельцы ресторанов и разных увеселительных заведений. По их заказам браконьеры убивают гиббонов-родителей и увозят с собой малышей. Подвижную обезьянку наблюдать везде интересно. Но с заходом солнца гиббонам полагается спать. Чтобы они не дремали, их поят каким-то снадобьем. Но это истощает «гимнастов», сокращает сроки их жизни. Словом, везде человек на потеху себе либо по какой-то иной корысти ущемляет и ущемляет Природу. А потом спохватывается, пытается положение как-то исправить.

И на Пхукете тоже решили возродить голосистых обитателей джунглей. С материка на остров завезли три десятка гиббонов. Я их увидел в момент карантина. Желанный лес был с ними рядом, но еще три-четыре недели им придется попеть в вольерах.

С австралийцем Патриком Киланом мы до вечера наблюдали в бинокль за странными, похожими на больших пауков существами с выразительными, подернутыми печалью глазами…

Из заповедника к побережью я собрался ехать перед заходом солнца. Пугающая зелень джунглей быстро становилась темной. И было так же, как днем, тихо в диком лесу. Только какая-то птица продолжала странный однообразный призыв – чии!.. чии!..

• Фото из архива В. Пескова. 14 ноября 1997 г.

Слон на веревочке

Окно в природу

На Пхукете между делами серьезными нашелся день посетить здешний маленький зоопарк.

Пхукет – остров тропический, и в зоопарке нет животных, не способных переносить жару. Встречает зоопарк посетителей криками петухов. В просторной вольере их тут великое множество, и самых разных пород. Но интересен был хрипло кричавший голенастый певун. Это был петух не домашней породы, а дикарь, пойманный в зарослях юго-восточных азиатских лесов. Родоначальники всех кур на земле поныне живут в природе, и повадки у них такие же, как у всех дворовых несушек и петухов.

Дикарь между «цивилизованными» собратьями выделялся более яркой окраской – золотисто-рыжий с черно-зелеными перьями слегка потрепанного хвоста. Так же, как все петухи, он энергично разгребал мусор и клевал несуществующие зерна, созывая подружек.

Я бросил горсть зерен из пакета, которые тут продаются для угощенья животных, и весь птичий двор, включая кур, важного индюка, цесарок и дюжины две голубей, устремился к месту, где было, что клюнуть.

Потом увидел я крокодила. Он выглядывал из зарослей над зеленым прудом. Острые зубы в открытой пасти ничего хорошего не сулили. Но, самое главное, никакой ограды вокруг чудовища не было. Я оглянулся, прикидывая, куда податься, если оно вдруг решило бы маленький пруд переплыть. И тут я увидел парня – служителя зоопарка. Метелкой сгонял он палые листья с дорожки и беспечно крокодила перешагнул. Тут я понял: зверь сделан из пластика. Но был он так искусно раскрашен, что я даже вслух рассмеялся над пережитым испугом.

Потом в зарослях встретились два жирафа. И тоже из пластика. Потом – искусно подделанный под настоящего бегемот. На спине у него фотографировались двое мальчишек с отцом. Обилие подделанных под настоящих зверей скульптур начинало уже раздражать. «Конечно, это удобно – ни кормить, ни чистить не надо…» С этими мыслями подошел я и к тигру, лежавшему под навесом без всякого огражденья. Остановился в трех шагах от него, дивясь работе искусного имитатора. И вдруг глядевший на меня зверь моргнул. Я подумал сначала, что это мне от жары показалось. Но «пластиковый» зверь вдруг сладко зевнул, обнажив прекрасную челюсть с клыками. Я окаменел. В фигуре моей, наверное, был очень заметен испуг – сзади раздался смешок. Оглянувшись, я увидел служителя зоопарка, явно испытавшего удовольствие от увиденного. И картину эту он, как видно, наблюдал уже не единожды.

Тигр был живой! Служитель подошел и погладил его по спине. Только теперь я узрел скрытую складками шкуры стальную цепочку. Служитель предложил с тигром сфотографироваться. Я, еще не оправившись от испуга, лишил себя этого удовольствия, но, заплатив за съемку, запечатлел обнявшего зверя служителя. У тигра эта скучная процедура, видно, сидела уже в печенках. Печальными глазами глядел он в камеру, страдальчески зевнул и опустил веки. «Глаза бы мои на вас не глядели», – написано было на морде владыки джунглей.

В зоопарке провел я весь день. Двигаясь вечером к выходу, решил еще раз увидеться с тигром. Лежал он в прежней привычной позе, вытянув вперед лапы и закрыв глаза. Морда его выражала страданье. Он тяжело дышал и стонал, в точности как страдающий человек: «О-ох! О-ох!»

Бенгальские тигры в леса Юго-Восточной Азии перебрались когда-то через Гималаи с приамурского севера. Жару звери едва переносят, спасаясь от нее в водоемах. Но тут в неволе тигр этой радости был лишен. Целый день он лежит неподвижно, способный лишь поворачивать голову, и ожидает спасительную прохладу. К ночи его на цепочке уводят в загон. Там он может хотя бы размяться, пройтись из угла в угол. А завтра опять мученье… Страшное существо – человек! Кто тигра осудит, если однажды махнет он лапой, вцепится в руку кому-нибудь. Это он может. Но почему-то терпит, униженный и печальный.

Большую часть дня провел я возле слонов. В отличие от других зоопарков они были тут почти что вольные.

После войны, помню, шел фильм с названием «Слон и веревочка». Фильм я не видел, а названье запомнилось, и я улыбнулся, наблюдая, как по дорожке между деревьями парень вел на веревочке маленького слоненка. Я сидел в это время под зонтом у стола, делая запись в блокноте, и ел мороженое. На мои сигналы рукою – подойти поближе, парень, водивший слоненка, сразу откликнулся. И вот представьте картину: слоненок хоботком залез в карман моей куртки, потом хоботком же взял у меня из руки карандаш, но, убедившись в его несъедобности, отбросил в сторону. Добрался слоненок наконец до мороженого. Оно уже было ему знакомо. Слоненок высосал его из пакета и впрыснул, подогнув хобот, в рот. Я сделал знак продавщице поднести еще угощенья. Слоненок мгновенно съел три порции. И парень, боясь, что любимец его меня разорит, потянул за веревочку. Слоненок сопротивлялся. Был он ростом с теленка, но кругленький, плотный, с черной редкой и жесткой шерстью. Добрые глазки искали, чего бы еще зацепить хоботом.

Пожилая служащая присела у столика с гроздью бананов. Слоненок, еще питавшийся молоком матери, не мог с ними справиться. Женщина разминала бананы в ладони и просовывала сладкую кашицу слоненку под хобот.

Прикончив бананы, малыш решил порезвиться, и парень, водивший его, выпустил веревочку из руки. Слоненок побежал по дорожке, хлопая ушами и качая хобот, как маятник, из стороны в сторону. Порезвившись, он почесал бок о корявый ствол пальмы, а потом какая-то сила понесла его к маленькому густо заросшему прудику. И в нем слоненок увяз. Он чувствовал, что оказался в беде, – барахтался в хлюпкой трясине и испуганно затрубил. Голосок, похожий на звук пионерского горна, сейчас же услышало все слоновое поголовье. Мать, привязанная канатом к бетонной тумбе, побежать на выручку не могла и лишь, задрав хобот кверху, наблюдала за происшествием. Зато пять сверстников малыша – слонята четырех-пяти лет – сбежались к пруду и с интересом наблюдали возню собрата…

Тот самый слоненок.

Азиатские слоны спокойней, покладистей, чем африканские, и в зоопарке их держат почти на свободе. Слонята бродят вблизи площадки, где их обычно кормят. На слонах повзрослее служители верхом, как мальчишки в нашей деревне на лошадях, ездят по территории зоопарка по разным делам. На слонах же возят корма. При мне на площадку привезли верхушку сломанной ветром пальмы, и я наблюдал, как слоны, уткнувшись в кучу зеленого сочного корма, ворошили его хоботами.

Совсем уж маленький слон еще не знает, для чего ему хобот. Гибкая «рука» путается у него в ногах, иногда на хобот слоненок даже наступит. Но здешняя темнокожая братия уже хорошо понимала назначение главного инструмента слонов. У пруда, где плавали черные австралийские лебеди, слонята устроили себе душ – с наслажденьем, как из шлангов, поливали друг друга водой.

И теперь о главном, что привлекает посетителей в этот полуцирк-полузоопарк, о крокодилах. Их много тут – три тысячи. В огороженных водоемах, как кочки, торчат крокодильи глаза и ноздри. Три тысячи… Зачем так много? Меня уверяли – для зрелища. Вряд ли. Какой смысл кормить эту прорву вечно голодных чудовищ. Скорее всего, зоопарк покрывает свои расходы с крокодиловой фермы, каких в Таиланде немало и которую тут в зоопарке не афишируют.

Афишируют «Укрощение крокодилов». Это действо показывают три раза в день.

Дождавшись нужного часа, я присел на трибуне в ожидании представленья. В бассейне внизу неподвижно лежало десятка полтора крокодилов размером примерно в два метра каждый. Когда заиграл бравурный цирковой марш и зычный голос стал что-то выкрикивать, крокодилы зашевелились, видимо, хорошо понимая, что будет дальше, и стали сбиваться в угол бассейна.

Тем временем на маленький, покрытый голубой масляной краской остров-арену вышел парнишка в красной жилетке, обшитой золотым позументом, и в такого же цвета коротких штанах. Став на колени, он помолился, доставая арену лбом, и, вооруженный бамбуковой палочкой, приступил к делу…

Крокодилов парнишка хватал за хвосты и вытаскивал за арену. Крокодилам это не нравилось, они изгибались пружиной и, толчком распрямляясь, старались пастью достать обидчика. Как капканы, громко щелкали челюсти, но укротитель был начеку и ловко увертывался.

Вытащив на арену четырех крокодилов, каждого он обрызгал водой и потом, заходя сзади, подвигал их передние лапы под брюхо. Потом открывал он пасти у крокодилов. И крокодилы почему-то в этом положении застывали. Далее укротитель подползал к каждому и – одного целовал в ноздри, другому с языка клал в зубы свернутую в трубочку денежную бумажку.

Финальный момент представленья такой: одного крокодила укротитель, подкравшись сзади, схватил и, прижав спиной к своему животу, победно бежал по арене.

Играла финальная музыка. Редкие зрители расходились. А я, желая поговорить с укротителем, задержался и увидел, как он весело помахивал пальцем, из которого хлестала кровь. Оказалось, крокодилы иногда когтями все же укротителя достают. У меня в сумке был бинт и пластырь, а у парня под рукой оказался пузырек с какой-то примочкой. Забинтовав палец, мы сели поговорить.

Финальный момент представления.

Я спросил: есть, наверное, какие-то тайны в его работе. Зачем, например, каждого крокодила он обливает водой на арене? Что это – способ их охладить, успокоить? Парень ответил: «Нет. Поливая водой арену, я делаю ее скользкой и лишаю крокодилов жесткой опоры. Сдвинутые под брюхо передние лапы задачу сделать резкий решительный выпад еще более усложняют». А рубцы и зажившие ранки на бедрах – травмы профессиональные? «Да, бывает…» – весело кивнул парень.

Ему девятнадцать. Приехал он на остров Пхукет из Бангкока. Своим положением и заработком доволен.

Мы попрощались. Укротитель сел на мотоцикл и, помахав забинтованной рукой, покатил отдыхать от опасного представленья. А я зашел еще раз повидаться с местными петухами. Они положеньем своим явно не тяготились – с удовольствием поклевали еще семян и проводили меня кукареканьем, хотя было не утро, а вечер.

• Фото автора. 21 ноября 1997 г.

Двое и океан

Наш специальный корреспондент Василий Песков рассказывает об одиссее хабаровских мореплавателей Медведевых, переживших драму в Индийском океане

«Семейный ресторан морских продуктов» тайца Тауи Юена расположен на берегу океана. Сидя в нем, видишь пляж и синюю даль. «Если с Пхукета поплыть в эту даль, приплывешь в Австралию», – шутит веселый маленький ресторатор. Сам он, обремененный семьей, никуда с Пхукета не отлучался. В молодости синяя даль его волновала. Теперь же он лишь наблюдает, что происходит у пляжа и что маячит в море у горизонта. Картина всегда одинакова: носятся катера с парашютистами и водными лыжниками, проплывают нарядные тайские лодки с туристами, а на горизонте постоянно маячат два-три рыбацких судна.

Но вечером 5 октября Тауи заметил странное судно под парусами. Оно то приближалось, то дрейфовало в сторону. Непонятно было, хочет оно пристать или, напротив, важно пляжа ему избежать. Между делами Тауи следил за парусником и на заходе солнца привлек к нему внимание германского туриста Стефана Отасона. Тот тоже нашел много странного в поведении судна.

Любопытство наблюдателей обострилось, когда в быстро сгущавшихся сумерках на паруснике не появилось ни одного огонька. «Может быть, кто-то терпит бедствие?» Тауи подогнал к пляжу свой джип и, повернув его фарами в сторону моря, стал помигивать светом, обозначая линию берега.

Парусник медленно приближался, и к полуночи большая приливная волна выбросила на прибрежный песок шхуну. На ее палубе стояли двое людей, вид которых Тауи испугал. Это были два заросших волосами скелета. Один, спустившись в воду, пошатываясь, пошел к людям. Другой с ружьем в руках в воде упал и подняться не мог. Его подхватили на руки и отнесли к джипу. «Где мы находимся?» – был первый вопрос неизвестных. Им сказали, что это Таиланд, остров Пхукет. «А мы из России…» Ничего больше двое вынесенных к Пхукету людей сказать не могли. Их немедленно повезли в госпиталь. После душа они попросили: «Пожалуйста, скорее еды…»

А через день госпиталь на Пхукете атаковала армия журналистов. Выяснилось: двое русских вблизи Австралии потерпели аварию и более пяти месяцев были игрушкою океана. Течения вынесли их к Таиланду, чему мореходы несказанно удивились: «Мы полагали себя совсем в другом месте». Люди были предельно истощены. Они сообщили, что каких-либо исследовательских целей у них не было. В океан углубились из любопытства, по доброй воле.

Информация по миру сегодня распространяется быстрее, чем слухи в деревне. В тот же день десятки телевизионных станций и тысячи газет сообщили очередную сенсацию. Мне ее в коридоре поведал главный редактор «Комсомолки», когда я вернулся из отпуска. «История любопытная. Смотайтесь на этот Пхукет. Очень возможно, что это будет что-то вроде «Таежного тупика». Билет мы уже заказали…»

И вот я в Пхукете, в госпитале. Путешественники уже без удивленья встречаются с журналистом – острый интерес к их истории спал. Пострадавшие по-прежнему очень слабы, но потрясающей на первых снимках худобы уже нет. Харчи, как во всякой больнице, тут скудные. Но страдальцам постоянно привозят еду из ресторанов. Сначала врачи ее ограничивали, опасаясь последствий долгого голоданья. (Старший из мореходов при отплытии из Хабаровска имел вес 106 килограммов. В день помещения в госпиталь весил он 54 килограмма.) Очевиден синдром ленинградских блокадников – обоим постоянно хочется есть. С рестораном договоренность: телефонный звонок без объяснений и просьб означает – нужна еда. Привозят ее немедленно. Одним таким звонком был прерван первый наш разговор. Минут через двадцать подъехал пикапчик, и в руки моих собеседников передали по три коробки различных блюд с картошкой и рисом, а на закуску – по большой пицце. Все было съедено почти мгновенно. А старший сказал: «Я и еще чего-нибудь пожевал».

На другой день отправились мы на берег и увидели судно. Оставшись без команды, оно было разграблено местными мародерами и охотниками за сувенирами. От шхуны осталась одна коробка. Замытая песком по ватерлинию, она почти лежала, сильно накренившись на правый борт, и походила на панцирь черепахи, из которого вынуто все живое. Носовая часть у правого борта была расщеплена сильным столкновением с чем-то. Названья у шхуны не было. А на корме ниже окошка с цветными стеклами синела полинявшая надпись Kavasaki. (Так называются несколько типов судов, построенных на верфи в японском городе Кавасаки.) По судну бегали ребятишки. Отдыхающие, проходя пляжем, непременно тут останавливались и вполголоса обсуждали недавно виденное по телевидению. В двух высоких и оттого казавшихся особенно исхудавшими людях узнавали попавших в беду мореходов.

Шхуна пока на боку, а команда уже твердо стоит на ногах.

Остров Пхукет каким-то магнитом притягивает терпящих бедствие. Тремя днями раньше, чем этот выброс на пляж, чуть дальше на берег вынесло яхту, на которой в одиночку из Барселоны через Атлантику, Тихий океан и Австралию плыл швейцарец, пятидесятитрехлетний Питер Конрад. У него на судне с едой, водой и навигацией все было в порядке. «Чем же вы объясняете свое появление на Пхукете?» Швейцарец ответил кратко: «Течения…» Мореход оказался человеком веселым. Мы вместе посмеялись над главным «морем» Швейцарии – Женевским озером. «Зов, зов… Многие славные мореходы, как известно, выходцы из глубин суши». – «Сколько же стоило вам это странствие?» – «Примерно сорок тысяч «зеленых», не считая яхты и ее снаряжения». – «А если бы не Пхукет, а какой-нибудь необитаемый остров?..» – «Ну, я-то был в форме и мог бы выжить. А для ваших необитаемый остров мог бы стать последней на земле сушей. Этот песок на пляже им надо поцеловать».

Наших я сфотографировал возле шхуны и, присев на песок, мы продолжили начатый в госпитале разговор об одиссее на «Кавасаки». Мои собеседники – сын и отец Медведевы – Максим и Владимир Иваныч. Отцу – сорок четыре, сыну – пятнадцать лет. Дом их – в Хабаровске. Но родился Медведев-старший в Ташкенте. И тут опять я услышал два слова: «Зов моря…» Мальчиком Владимир Иваныч носил костюмчик-матроску, слушал рассказы о море, и в этом, считает, возможно, было начало всему. Потом Джек Лондон, книжки о странствиях.

Мечты о море привели в Находку, в мореходную школу, где Владимир начал учиться на моториста рыболовных судов. Но какая-то драка помешала окончить училище. Призвали в армию. После службы нанялся мотористом в танкерный флот. «Облазил многие моря. Но в портах мы не бывали. И я мечтал о собственной кругосветке. В хабаровском яхт-клубе дневал-ночевал».

Японская «Кавасаки» досталась Владимиру Иванычу почти с помойки – свое отслужившая, отовсюду списанная посудина. Но всем известны мореходные качества «Кавасаки» – «шхуна, даже перевернувшись, не тонет».

Плот «Кон-Тики». Над водой возвышается только парус.

Тут, на пляже, мне наглядно было показано, почему «Кавасаки» не тонет. Борт у шхуны с двойной фибергласовой «рубашкой» – наружной и внутренней, а между ними – решетка из брусьев красного дерева.

Доводил до ума шхуну Владимир Иваныч несколько лет. Обретая надежность добротным видом, парусами в первую очередь, давнишнюю мечту хозяина своего – «плавать» – шхуна превращала в реальность.

Но плавало судно пока по Амуру. Я так понял, Владимир Иваныч неосторожность имел принимать на ремонт деньги у местных братков. И они в нужное время появились на палубе «Кавасаки». Кухня на четыре конфорки, ковер в кубрике, мягкий свет от плафонов и паруса очень им нравились. Но дальние плаванья братков не интересовали. Им довольно было Амура, но в хорошей компании.

Владимир Иваныч, потерявший матросскую должность во флоте, работал шофером – развозил молоко в магазины. «Яхта», так стали теперь называть шхуну, вопреки ожиданьям, приварок давала маленький. Беда же главная состояла в том, что братки учинили на ней притон. «Кровь, малолетние девочки… Я понял: сочтут соучастником всего, что творилось под парусами. Попробовал с братками разойтись по-хорошему. Но они пригрозили так, что у меня волосы зашевелились. Выход увидел в том, чтобы скрыться, уплыть куда глаза глядят».

Сборы были не долгими. Свелись они, как я понял, главным образом к запасению провианта: муки, крупы, сухого молока в мешках, сгущенки, тушенки, чая и сахара. «В цистерну с водой я бросил серебряное колечко с руки жены, чтобы вода не портилась». Не искушенный в морских делах, я спросил, не запаслись ли чем-нибудь против цинги. Владимир Иваныч в ответ мне сказал: «Ну, цинга – это Север. В южных водах цинги не бывает». Тут я подумал: моряки не все о странствиях знают, цинга косила людей и в южных морях.

Сына себе в компаньоны Владимир Иваныч взял исходя из сложившихся обстоятельств – тот дальше учиться не захотел. Журналистам отец говорит сейчас, что не было перспективы учиться, «для поступления в вуз надо выложить миллионы». Горькая правда в этом, наверное, есть – такова сейчас жизнь. Но не вся правда. Вторая ее половина состоит в том, что парень плохо учился, и в следующий класс его просто не взяли. Куда податься? Отправиться в дальнее плаванье отец и сын посчитали разрешением всех проблем.

На скорую руку приготовили снаряженье: ружье, акваланг, одежду, спасательные средства, лекарства, сеть, десятка два рыболовных крючков, навигационный прибор «Магеллан», секстант, приемник, радиостанцию, действующую в радиусе пятидесяти километров, географический атлас.

Важно также перечислить и то, что обязательно надо иметь на борту судна, уходящего в океан, но чего не было на «Кавасаки». Не было самого главного – морских навигационных карт. («Где же их нынче, да еще в спешке, возьмешь? Были у нас кое-какие разрозненные, похожие на контурные, карты».) Не было на борту лоции с описанием берегов, маяков, рифов. Не было карт ветров и течений. Не зарегистрировались мореходы в спасательной службе КОСПАС и не получили прибор, позволяющий дать на спутник сигнал о координатах возможного бедствия. Об этой системе старший Медведев, разумеется, знал, но регистрация потребовала бы проверки готовности к плаванью, выясненья, куда, с какой целью уходят. Не было у романтиков, припертых к стенке еще и жизненными обстоятельствами, документов для вхождения в порты других государств, не было денег, чтобы нанимать лоцманов и платить за стоянку в портах. Не поинтересовались Медведевы и опытом подобных плаваний. Осторожно, боясь мореходов обидеть вопросом, спросил я: читали они о путешествии на «Кон-Тики»? Отец сказал, что помнит: печатали что-то в журналах. Сын же первый раз слышал странное слово «Кон-Тики».

Таков был багаж собравшихся в плаванье. И в заключение надо сказать, на двух членов команды была одна, но серьезная болезнь – Владимир Иваныч страдал хроническим воспалением легких, но, поскольку отец и сын были сами себе медкомиссией, паруса были подняты.