Кикимора и другие. Сказки-притчи

* * *

Время пришло ко второму состязанию переходить.

Федор лично всех на знание правил турнирных проэкзаменовал. И не успокоился, пока каждый не ответил ему, что вступать в поединок можно только в очередь свою и на помощь друзьям не бросаться. И ни лошади, ни волка рыцаря другого трогать нельзя. А потом строго-настрого предупредил всех, а Верзилу в особенности, кто кулаками махать вздумает, того сразу проигравшим объявят.

Зрители уж притомились совсем, а он все вопросы свои никак задавать не закончит, но тут лешие вновь в трубы деревянные затрубили.

Пора было к поединкам переходить. Пока рыцари за изгородью по порядку выстраивались да латы свои поправляли, на поляну русалки молодые выбежали. Запели они голосами звонкими песнь ручья журчащую и в хороводе кружить начали. Стас специально их выступить попросил, чтоб духов отвлечь и успокоить малость. А то черти, разгорячившись, могли и на подмогу своим броситься.

Закончили русалки кружение свое и назад в лес убежали, а Зосима правила поединков громко всем объяснять начал. Главное — до конца жерди, что посреди поляны проложена, доскакать надобно. И при том с коня или волка своего на землю не сверзнуться.

Первым по жребию Серафиму с чертом из болот дальних биться выпало. Разъехались они по разные стороны и во весь опор навстречу друг дружке понеслись. Пики вперед выставили, щитами грудь прикрывают.

Черти волков только на турнире самом оседлали. Как увидел серый чудище неизвестное, зарычал страшно и от жерди прочь бросился. Пришлось ему в следующий раз глаза завязать, чтоб только землю под лапами видеть мог. Но черту это все равно не помогло, и Серафим его с волка сшиб.

* * *

Как солнце до заката половину пути осилило, Стас опять русалкам знак подал. Чтоб танцем своим духов вновь порадовали и от страстей турнирных отвлекли.

И снова рыцари будущие в поединках сошлись. То леший, то водяной, то черт победителем выходил. Пока, наконец, двое их не осталося. В схватке последней Верзила на волке своем огромадном с Серафимом сразиться должен был.

Разъехались они по концам поляны турнирной, сигнала ждут. Сама Василиса Прекрасная платком взмахнула, и черт с лешим навстречу друг другу понеслись.

Первый раз сшиблись, только копья сломались. Во второй раз от удара богатырского щиты разлетелися. А в третий раз без щитов только с копьями наперевес биться решили. И выбил Верзила лешего с коня деревянного. Но и сам удар сильный получил, и с волка своего, до конца жерди не доскакав, свалился.

Получалось два победителя турнира рыцарского. Но никто против этого возражать не стал.

Награждение началось — кого за силу, кого за знания, кого за умение говорить складно.

Нимфа греческая в большом затруднении была. Венок лавровый её всю жизнь поэзии посвятить требовал. И хоть Стас в турнире как рыцарь не участвовал, награда эта ему досталась. А двум ученикам его, в складноречии успехов наибольших достигших, нимфа по веточке хрустальной вручила да стило вечнопишущее.

Зосиме же, за то, что представил ее так красиво, поцелуй божественный достался. Так он после этого три дня стихами только говорить мог.

Бог скандинавский удар самый сильный отметить решил. Кузнецы земли северной молот, как у него, выковали. Только поменьше, чтоб дух лесной поднять смог.

Сомнений ни у кого не было, что Верзила награды этой достоин. Водяной один после сшибки с ним аж до самых зрителей долетел. Хорошо, что на лету поймали, а то б и пораниться мог.

Наконец момент торжественный настал. Лешие с водяными и черти, в турнире участвовавшие, из рук Василисы Прекрасной ремни кожаные с застежками золотыми получили да плащи с гербами вышитыми.[89] Знаком это было достоинства рыцарского. И потому в обязанность их теперь входило — Кодекс лесной строго блюсти.

А Верзилу с Серафимом ремнями из шкуры туровой наградили.

Когда Стас шкуру, от богатыря оставшуюся, на дело доброе употребить предложил, Тихон поначалу возразить хотел. Боязно было супротив колдовства такого идти. А потом думает, все одно к одному получается. И награда знатная выйдет, и молодец зверем больше оборачиваться не сможет — деревья ломать да травы лесные вытаптывать.

Не забыли и Стаса самого. Под общее ликование Федор его Главным Распорядителем Празднеств лесных объявил и дальше духов представлениями да турнирами радовать попросил.

* * *

Вдруг гром нежданно вдалеке раздался, и зарево на небе разгораться начало. Смотрят духи, понять ничего не могут. А зарево тем временем к поляне стремительно приближается. Тут и увидели все, что Змий это Огненный с крыльями золотыми летит. Сделал он круг над лесом Заповедным и звездами разноцветными в небе рассыпался.

И ясно стало, что подарок это от Велеса самого.[90] Видать, одобрил он затею духов лесных и знак добрый посылал.

Федор, как крики восторженные поутихли, на поляну соседнюю всех пригласил. А там уже столы накрытые стоят, от яств ломятся. Начался тут пир на весь мир, и после пляски, конечно, устроили. Черти молодые от нимф греческих ни на шаг не отходили и вихрями с ними по лесу всему носилися.

Ночью глубокой, когда уж все по домам потихоньку разбредаться начали, повстречались на тропинке узкой Серафим со Златогоркою и черт Верзила с Анфисою. Встали и, кто дорогу уступить должен, думают.

Серафим тут и говорит:

— Не соблаговолит ли рыцарь доблестный первым пройти.

Черт уж двинуться вперед хотел, только русалка его за руку одернула. Пришлось ему отвечать:

— Только после вас, доблестный рыцарь.

Долго они еще друг дружку уговаривали. Но так и пришлось поворачивать да место это по тропкам соседним с разных сторон обходить.

* * *

А вскоре молодежь лесную в пажи да оруженосцы определили. Кодекс рыцарский постигать и искусству ратному обучаться. Так бои кулачные сами собой и прекратилися.

Но здесь уже другая сказка начинается.

А этой конец пришел.

Кто за жизнью духов следует, тому в главу двенадцатую — «Дочь Водяного» возвратиться надобно.

А дальше нас сказание о Доме красоты Кикиморы дожидается.

Глава 16. ДЕЛО КИКИМОРЫ

После турнира рыцарского в лесу только и разговоров было, кто кого победить смог, да почему у другого не получилося. Потом наряды небывалые обсудили, а теперь очередь и до пира дошла.

Только Кикиморе не до посиделок было. Лешачихи да русалки, как одеяния Василисы Прекрасной увидели, сразу такие же захотели. А у нее Дом красоты все никак достроить не могли.

Место для него давно уж присмотрено было. Посреди леса Заповедного речка извилистая воды свои несла. Вот на берегу ее лешие сруб и поставили. Только выяснилось вскоре, почвы там больно зыбкие, и фундамент дополнительно укреплять пришлось.

Но некогда было Кикиморе окончания строительства дожидаться, да и Василиса Прекрасная с открытием торопила. Так что целыми днями она, то заказы собирая, по лесу носилась, то с полевицами местными сговаривалась. А пару раз даже в земли заморские слетать пришлось. Только там мастерицы ткани тонкие, серебром переливающиеся, ткать умели.

Времени на детей совсем не оставалося. Утром проснется, старших по-быстрому в Школу лесную соберет и русалку, что за Анютой присматривала, дожидается. А как та придет, поцелует дочку, еще спящую, и по делам своим бежит. Вечером поздно вернется, Анюта уже третий сон досматривает, да и старшие в кроватки свои собираются. Понимала она — не дело это, и с детьми побольше времени проводить надобно. Только как тут поспеть, коль и Дом красоты, и хозяйство домашнее — все на ней одной висело.

Но звоночек тревожный вскоре сам прозвенел. Встретила она как-то раз на тропинке у озера жену Тихона, Лешего главного, что Школой лесной заведовала. Та ей про старших и говорит. В компании чертей отъявленных часто видеть их стали, да и учатся они теперь хуже прежнего. Кикимора меры незамедлительно принять пообещала и дальше по делам своим понеслась.

А утром за завтраком стала детей корить, мол, жалуются в Школе на них. Только те хором её заверили, что исправятся обязательно.

Отправила она их учиться и к няньке Анютиной с расспросами подступилась. Оказалось, давно уж со старшими сладу никакого не было. Как домой прибегут, котомки в угол забросят и до вечера самого гулять убегают. А уроки делать их силком не затащишь.

Записала Кикимора в поминальник свой, где дела дневные отмечала, что о воспитании детей подумать надобно. А по дороге еще мысль пришла — Терентия, мужа бывшего, хорошо б попросить, чтоб со старшими переговорил.

* * *

Как грозы с молниями золотистыми на День Перуна отгремели, приехала Кикимору сестрица её — Аксинья, навестить.[91] С мужем да детишками своими так и осталась она в деревне глухой в тридевятом царстве жить.

Кикимора первым делом Дом красоты показывать повела. Пока тканями да нарядами небывалыми любовались, солнышко за деревьями скрыться успело, и время домой отправляться подошло.

Аксинья на сестрицу похожа была, только телом добрее. У ней уж не трое, а семеро детишек народиться успело. Так получилось, что первой она в дом вошла, а Анюта ее увидала и с криком: «Мама пришла!» на шею бросилась. Взяла Аксинья дитяти на руки и говорит:

— Что ж ты, милая, обозналася, вон мама твоя позади идет.

Кикимора, как про это услышала, села на лавку и разрыдалася. Дочку к себе прижимает, слезы по щекам размазывает и все лопочет, что не оставит ее больше никогда. Анюта, на маму глядучи, тоже носом хлюпать принялась. Еле Аксинья их успокоила.

Как детей спать уложили, сестрицы на кухоньке уединились. Чайку из трав целебных попить да о жизни своей посудачить. Новости последние друг другу поведали, родителей помянули, и на детей разговор сам собой перекинулся.

Аксинья и говорит. Для женщины, мол, главное в жизни — это дети ее. Радость какая — каждый день на них любоваться. Только, вроде бы, шажочки первые делать учатся, а оглянуться не успеешь, уж по лесу друг за дружкой носятся. И на мир по-другому глазами их смотреть начинаешь.

Кикимора сестре возражать не стала. В глухомани у ней, думает, жизни такой, как в лесу Заповедном, и не видывали никогда. Из всех развлечений, поди, только баня и осталася.

А вскоре и им время укладываться спать подошло.

* * *

Как уехала сестрица в деревню свою, дожди зарядили.

У Кикиморы ко времени этому дело уж полным ходом шло. Полевицы мерки снимали, материю кроили да наряды шили.

По совету Яги взяла она в помощницы себе Марфу — дочь Водяного с болот дальних. Хоть и не скажет та никогда слова лишнего, но во всем на нее положиться можно было. И за тканями драгоценными присмотрит, и приберет, когда надобно, и по полочкам все расставит обязательно.

Поначалу Кикимора на дождь внимания особого не обратила. Умоются деревья с травами водицей небесною, а там, глядишь, и радуга на небе на радость детям и смертным разляжется. Только что-то одни тучки другими день целый сменялися, и всю ночь капли в окно барабанили. Когда и на третий день дождь не прекратился, болота и озерца лесные из берегов своих вышли, и все тропинки в округе развезло. Но и это Кикимору не сильно расстроило. Марфа с лешими сговорилась, и те настил деревянный до входа самого положили.

А на четвертую ночь стук громкий в дверь раздался. Выглянула Кикимора в окошко, а там Марфа стоит. Беда, говорит, приключилася.

Лешие с бобрами давно уж перед лесом Заповедным на речке плотину поставили. Чтоб по весне вода сильно не разливалася да избушки духов, на берегу стоящие, не заливала. Но, видать, не выдержала она напору большого, и прорвало её нынче.

Когда до речки добрались, от Дома красоты только крыша одна над водою виднелася. Кикимора, не раздумывая, в воду хотела броситься, но не пустила Марфа её. Сама вместе с братьями-водяными веревкою обвязалась и, за деревья держась, потихоньку они вперед двинулись. Но еле смогли кусок материи небольшой да платье готовое достать. Много камней больших и дерев поваленных речка бушующая вниз несла.

Как спасенное в избушку перенесли, стала Кикимора понимать, что случилося. Не осталось у ней больше ничего, все в Дом красоты вложено было. И что делать дальше — неведомо.

Разрыдалась она слезами горькими. Дети проснулись, на мамку удивленно глядят. Рассказала она им о горе-злосчастии приключившемся, а те обняли ее и утешать принялись. Ни за что, говорят, мама, мы тебя в беде не оставим. Ты у нас во всем лесу самая красивая. Улыбнулась Кикимора на слова эти и еще пуще слезами залилась.

* * *

Через день Тихон с лешими и бобрами плотину починили, да и дождь утихомирился наконец-то. Дом красоты бывший без окон, наполовину илом занесенный стоял. Марфа с братьями откапывать его было принялась, но Кикимора сразу их остановила. Все равно уж ничего годного там не осталося.

Стала она думать, как дальше жить. Как дело свое восстановить можно. Попробовала взаймы у духов знакомых попросить. Но многие в лесу от воды большой пострадали, и самим им злато да серебро нужно было. Хотела она от безысходности даже к Терентию сходить. Только вряд ли он помогать ей стал. Не прошла еще у него обида, разводом нанесенная, да и жена новая — русалка молодая, не очень-то Кикимору жаловала.

Все к тому шло, что к Василисе Прекрасной лететь придется, о горе своем рассказывать. Может она помочь в беде её сможет.

Только вдруг утром Стас к ней заявляется. С заботами своими Кикимора давно уж к нему не заглядывала. В руках сундучок держит, а в нем — злато да серебро, за турнир рыцарский в награду полученное. Знала Кикимора, что на богатства эти он дом новый построить решил, и отказываться начала. Но Стас все равно на своем стоял.

— Поживу, — говорит, — пока и в избушке неказистой. А как ты на ноги поднимешься, там и видно будет.

Богатства Стасова, конечно, мало было, но и на том спасибо. Кикимора задатки, что за платья брала, вернула и успокоила всех — заказы их обязательно пошиты будут. Духи ее жалели, конечно, но злато свое назад забрали-таки.

Опять Кикимора почти ни с чем осталася. И тут Марфа пришла. Правильно Баба Яга сказывала, в минуту трудную можно будет на неё положиться. Уговорила она отца Кикиморе два сундука богатств взаймы дать.

* * *

Закипела работа вовсю. Дом красоты старый лешие по бревнышку раскатали и новый на пригорочке, от речки подальше, сладили. Накупила Кикимора опять тканей красивых, полевиц позвала и наряды обещанные шить засела.

Но о детях теперь в первую очередь думы ее были. Каждый день они к ней на работу заглядывали. Конечно, мешались больше, но только хвалила она их за усердие и помощь великую.

Чуть солнышко за деревьями скроется, заканчивала теперь Кикимора дела свои швейные и домой со всех ног неслась. А вскоре Полевик ей Дарью-искусницу пригласить посоветовал. С Домом красоты она не хуже хозяйки управляться могла.

* * *

Не простое это дело оказалося, с детьми, пусть и своими, весь вечер проводить. То Анюта поиграть с ней просит, то старшим уроки делать помогать надобно. Стала Кикимора после этого Стаса лучше понимать. Видать, не сладко ему приходилося.

Как-то раз все игры, что помнила, перебрала, а Анюта все новые требует. Характер у ней под стать мамкиному был. Ежели захочет чего, ни за что не отступится.

Пришлось Кикиморе на ходу сочинять. Ковер, из трав сплетенный, что посреди дома лежал, в болото непроходимое превратился. И пройти через него можно было, только на кочки-цветы желтые наступая. А чтоб подольше Анюта на другую сторону перебиралась, Коту Баюну, что в дом Кикиморы заглядывать часто любил, временно чудищем злобным побыть пришлось. Болота этого он совсем не боялся, но прикосновение его к началу ковра возвращало.[92]

Чудище быстро роль новую освоило. Мурлыкало что-то про себя и о ноги Анюты любимой потереться норовило. И сколько Анюта ни уговаривала Кота, и не собирался он никуда уходить. Пришлось дитяти быстрей Баюна по ковру мчаться, а на другом конце её уж скамеечка невеликая дожидалася. На ней дальше надо было по морю-океану плыть.

Кикимора потихоньку Анюту сзади подталкивала, пока они до кухоньки не добрались. Внутри печки там бог огненный проживал, и, чтоб задобрить его, дары поднести требовалось. Растерялась дитяти поначалу, но потом ленточку из волос выплела и на шесток положила. От волшебства небольшого подношение её сразу в воздух вспорхнуло и в трубу унеслось. Раздался оттуда вой жуткий и причмокивание довольное.

— Это, — Кикимора пояснила, — божество дар твой приняло и взамен горшочек с кашею посылает.

Не любила Анюта кашу есть, но тут всю подчистую с молоком уплела. А вскоре и время в кроватку укладываться подошло.

* * *

Уложила Кикимора детей спать, а сама над нарядами новыми посидеть немного решила. Утром проснулась, глядит, старшие посапывают тихонечко. А Анютина кроватка пустой стоит, и дверь наружная приоткрыта.

Похолодело у неё все внутри, вскочила и из дома стремглав бросилась. А навстречу ей дочка бежит:

— Мама, мама! — кричит. — Гляди, кого я нашла!

И лягушонка маленького на ладошке показывает.

Прижала ее Кикимора к себе, чтоб слезы навернувшиеся дитяти не заметила. И понятно ей стало, о чем сестра на кухне сказать пыталася.

Пока Анюту назад в дом на руках несла, решила она твердо — нечего больше и себя и Стаса изводить. И ежели осталось еще желание у него, все вместе жить будем.

Мелькнула, правда, мысль быстрая, что золото тогда отдавать не придется. Но устыдилась она её и прочь прогнала.

Но здесь уж другая сказка начинается.

А этой конец пришел.