Подлинная «судьба резидента». Долгий путь на Родину

«Хотя бы попробуем», — настаивал Ваня. — Позвоним оператору и закажем Воркуту в Советском Союзе».

В это трудно поверить, но через два часа Ваня слезно разговаривал с дежурной шахтерского общежития, в котором раньше жил. У меня в памяти остался этот маловажный эпизод только по той причине, что через месяц, когда я там уже жил, мне пришлось вернуться самолетом из Мюнхена, чтобы пройти дополнительный тест на детекторе лжи. Алекс был в ярости: «Как ты посмел звонить с конспиративной американской квартиры в Советский Союз? Такого до тебя никто себе не позволял!» К счастью, американцы пришли к заключению, что все произошло из-за того, что мы были немного под градусом. Кроме того, я сам по телефону не говорил. Так что для меня обошлось без неприятных последствий.

Уже в начале мая 1966 года Алекс вручил мне официальное письмо «Радио Либерти» (РЛ), подписанное начальником Отдела кадров Джином Лекашем, что в случае профессионального соответствия мне могут предложить постоянную работу. Сначала предстояло пройти испытательный срок.

«Тебе повезло, — сообщил мне Алекс. — Только немногим эмигрантам 22 лет делают подобное предложение. Это совсем иначе, чем устроиться рабочим или в типографию НТС. Это уважаемая и хорошо оплачиваемая работа. Что думаешь на этот счет?».

«Я счастлив!», — с искренней улыбкой и сияющими от счастья глазами, восклицал я. Удача по-прежнему преследовала меня.

«В таком случае собирай вещи и подписывай этот документ». В нем я обязывался молчать обо всем, что со мной происходило с декабря до мая, пока находился у американцев. В случае нарушения этого условия меня могли оштрафовать на 25 000 марок или приговорить к тюрьме.

На следующий день я получил из рук Алекса голубой паспорт политического эмигранта. Этот паспорт предоставлял мне значительно больше прав, чем желтый паспорт беженца. Все складывалось как нельзя лучше.

Сотрудники РЛ тогда делись неофициально на три категории. Первые были «неграми», которые подписали договор по немецкому законодательству и им не полагалась бесплатная квартира, они платили налоги и заботились о собственной страховке на жизнь. Следующей, привилегированной категории «мулатов», обычно нанятых в Великобритании, Франции, Испании и других странах, компенсировали стоимость аренды квартиры, половину страховки и другие расходы. Но лучше всего было «белым». Их договор соответствовал американским стандартам. Речь шла об американцах, конечно, не за собственные деньги, разместившихся в элитных виллах и пользовавшихся шикарными авто.

В 1966-м в бюджете РЛ появилась особая статья расходов по программе продвижения молодых кадров с той стороны «железного занавеса» — это были перебежчики, невозвращенцы и эмигранты. Я был первым, кого наняли в соответствии с этой программой, которой руководил Вилли Клумп — американец немецкого происхождения. Он предложил мне сначала пожить у него. У «белого» Вилли была большая квартира на Кенигинштрассе. Этажом ниже пустовала крохотная комнатка консьержки, которая стала мне первым домом в Мюнхене. Постель, шкаф и стол — вот все, что туда вмещалось.

В первый месяц меня направили в бюро начальника Отдела мониторинга (прослушивания) Макса Ралиса. В 1971 году Макс Ралис и его сотрудники перебрались в Париж. Но тогда они пользовались резиденцией на Леопольдштрассе в трехэтажной вилле, усиленно охранявшейся морской пехотой. Этот отдел опрашивал мнение людей во всем мире о передачах «Радио Либерти». Отдел имел собственный бюджет и всегда находился в прямом подчинении сотрудника ЦРУ.

Но обо всем этом я узнал позже. Тогда мне выделили отдельный кабинет и предложили множество папок с текстами радиопередач и кассетные записи, которые мне предстояло анализировать по определенной схеме. После того, как я оценивал содержание, дикцию, интонацию и т. д. своим «свежим и непредвзятым взглядом», я составлял рекомендации по улучшению трансляций на СССР. Одна из рекомендаций, а именно — введение регулярной молодежной передачи сразу понравилась начальству. Позже мне передали руководить этой передачей.

Моим первым начальником был заместитель Макса Ралиса, англичанин по имени Дэвид. Он приносил мне материалы и на русском языке, практически без акцента, давал различные полезные советы и рекомендации. Но внезапно он куда-то исчез. Тогда я еще не освоился со своим окружением и не мог рассчитывать на непринужденный разговор и доверие среди сотрудников. Современно одетые, ухоженные и надменные американцы в нашем отделе в лучшем случае приветствовали меня мимолетным «халло». Да и то не всегда. Поэтому мне была непонятна причина, вызвавшая всеобщее волнение при внезапном исчезновении Дэвида. Только несколько месяцев спустя, когда я добился какого-то доверия, мне нехотя объяснили, что, по всей видимости, англичанин работал на советскую разведку, но по каким-то причинам его внезапно отозвали в Москву.

Это был первый, но не последний случай, когда на РЛ или РСЕ («Радио Свободная Европа») исчезали люди и позже внезапно появлялись в социалистическом лагере как сотрудники разведки. Это были поляки, чехи, болгары, литовцы, русские …

Через двадцать лет я таким же образом пропаду из Мюнхена. А кто будет после меня?

Мне неизвестно, как дела обстоят сегодня, но в то время все разведки стран коммунистического блока тянуло на обе радиостанции, будто пчел на сладкий мед. Причина всем была ясна. РЛ и РСЕ являлись важнейшими средствами политически-идеологической диверсии Запада. Москва также располагала мощными механизмами идеологической борьбы — радиоголосами, которые вещали на дюжине языков за рубеж, а также издательствами, газетами и журналами, пропагандировавшими коммунистические идеи во всем мире. На обозначенном фронте «Радио Свобода» и «Радио Свободная Европа» следовало противодействовать «красной пропаганде» и даже вести превентивные удары, объективно информируя слушателей о ситуации в социалистическом блоке. Без преувеличения можно утверждать, что члены Политбюро в Москве опасались «Радио Свобода» больше любого другого оружия США.

После завершения моей месячной практики у Ралиса я пошел прощаться с ним. Макс уже был седым и не самым юным человеком. С чувством собственного достоинства он шагал в своем кабинете во время нашей беседы, курил трубку и проецировал надежность и мощь, так как это умеют делать только американцы, знающие себе цену. Он немногословно поблагодарил меня за работу и сообщил, что отныне я перейду на работу в редакцию Русской службы. Затем он непринужденно встал и склонился надо мной.

«Знаете, — продолжил он спокойно, — я советую вам другой путь. Учитесь. Найдем вам стипендию. В Мюнхене хороший университет и комфортабельное студенческое общежитие. Выучите профессионально языки. Поверьте, вам это больше пригодиться в будущем, чем это змеиное гнездо, где вы сегодня работаете».

«Змеиное гнездо?».

«Да, господин Туманов, я знаю точно, о чем я говорю. Вам там будет непросто. Вспомните когда-нибудь мои слова».

Что я мог ответить мистеру Ралису, который желал мне доброго будущего. Американский агент давал этот совет русскому эмигранту и наносил ущерб своей «фирме». Но агенты тоже только люди. И почему бы им иногда не проявить свою слабость? … Когда Макс Ралис назвал радиостанцию (а фактически филиал разведки) гнездом, полным ядовитых змей, он играл «против правил». Его видимая открытость поразила меня, но я не имел права принять его совет. Конечно, было заманчиво учиться, получить полное образование, выучить языки и сделать карьеру… Но это не совпадало с моим заданием, подразумевавшим, что я останусь жить в этом «змеином гнезде».

«Благодарю вас, господин Ралис. Но я какое-то время поработаю с соотечественниками. Может, мы с ними еще сладим».

«Вы даже не представляете себе этих людей, — тряс головой неумолимый американец. — Работать с ними — не то же, что пить с ними водку. Они вас используют, оплюют и растопчут».

«И все же я попробую. Ведь никогда не поздно последовать вашему совету».

На следующий день Вилли Клумп отвез меня на Лилиентальштрассе. Я заполнил анкету в отделе кадров, и настало время посмотреть в глаза своему непосредственному начальнику. В то время Отдел новостей Русской службы возглавлял многолетний сотрудник редакции, Александр Бахрах. Прежде он работал секретарем известного писателя Ивана Бунина в Париже. Его заместителем был молодой Александр Перуанский. Они сидели в одном кабинете. Бахрах, не стесняясь, похрапывал, спрятавшись за свою любимую газету «Фигаро», а Перуанский старался впечатлять.

Стесняясь, я вошел в кабинет и шеф, коротко выглянув из-под своей газеты, приказал:

«Саша, займись молодым человеком».

Перуанскому доставило удовольствие заниматься мной. Когда он увидел перед собой ничего не соображающего молодого человека, он сразу сообразил, что такого можно гонять хоть по сто раз на день, доказывая ему его собственную несостоятельность.

«Ах, вы не владеете немецким языком? Как жаль, что вы не можете писать комментарии. А как насчет перевода новостных текстов с английского? Тоже не умеете. Ах, как жаль. А что же вы тогда умеете? Кто вас сюда послал? Американцы?»

Мой последний ответ немного поубавил его надменность. Американцев все уважали, и никто не рисковал им противоречить. Поэтому Перуанский расстроился. Он всласть насладился моей беспомощностью и стал размышлять, что же ему дальше делать с этим зеленым юнцом, которого «направили американцы». Наконец он нашел выход: «Попытайтесь коротко описать впечатления о своей советской жизни — неважно, под каким заголовком. Даю вам три дня. Писать можете тут или дома, как вам угодно».

Казалось, что заочно Перуанский меня уже списал. Его скепсис еще больше возрос, когда через три дня я принес ему текст первого комментария, который я с трудом написал. Александр пробежал по нему глазами и с презрением выбросил листки в мусорный ящик, заявив: «Это никого не интересует. Так у нас никто не пишет». Но было еще рано полностью меня списывать. Поэтому Перуанский поручил одному из своих сотрудников позаботиться о юном практиканте. «Князь Волконский займется вами», — снисходительно заявил он.

До сих пор я только читал в книгах о людях с таким титулом. Князь Волконский! Возможно, это один из наследников знаменитого героя книги Толстого «Война и мир»? И он меня научит? Я нарисовал себе веселую картинку: в комнату заходит статный молодой человек во фраке, лаковых туфлях, с безупречно зачесанными на пробор волосами и брильянтовым перстнем на руке. За ним — стайка прислуги и секретарей. «Бонжур, монсеньор», — приветствует меня князь. И что же, извольте, ему отвечать? «Добрый день, ваше Высочество?»

Дверь в мой кабинет распахнулась, и в нее вошел стеснительный молодой человек лет 28. На нем были потертые джинсы, выцветшая трикотажная рубашка и заношенные туфли. Длинные распущенные волосы давно нуждались в руке парикмахера.

«Вы — Туманов?»

«Да, это я».

«Мне велели вам помочь. Я Олег Волконский, — пожал он мне руку, рассеяно продолжая, — я здесь работаю переводчиком и очень рад, что целую неделю смогу отвлечься другим делом».

Князь оказался отличным парнем. Не скрывая радости, что нет необходимости корпеть над переводами, он всю неделю знакомил меня с радиостанцией. На самом деле наследник знаменитого русского рода появился на свет в 1939 году, наследуя от своего блестящего прошлого только княжеский титул, так как, скитаясь по разным странам мира, его родители потеряли большую часть своего состояния. Я сердечно дружил с Волконским до его ухода с Радио в 1973 году.

Преисполненный ответственности, Олег показал мне архив, библиотеку и техническую службу, представил знакомым. Постепенно у меня складывалось общее впечатление, и я стал понимать, кто есть кто. Я даже завел первые знакомства. Особые отношения я выстроил с бывшими офицерами армии Власова, Леонидом Пылаевым и Андреем Меньчуковым, и Игорем Глазенапом, оставшимся в Германии вслед освобождения из заключения после Второй мировой войны. Кстати, родственники Игоря переселились в Россию при царствовании Екатерины II и также были знатного происхождения. О них упоминал Пушкин в своих стихах.

Пылаев был полной противоположностью Глазенапу — без гражданства и знатной родни. Зато он был очень заметной личностью. Он писал песни, играл на гитаре, был мастером на все руки и вообще умел все. Он водил черный «опель» с фанерой вместо ветровых стекол. Еще он был знаменит тем, что в 1959 году сыграл в фильме «Путь» со знаменитым Юлом Бриннером. Эта роль принесла ему крупную сумму денег на то время — две с половиной тысячи марок. Все эти деньги он потратил на оператора и двух проституток для производства собственного порнографического фильма, в котором сыграл главную роль. Пылаев с удовольствием демонстрировал друзьям свое «произведение» в гараже радиостанции, куда он принес проектор, установив там маленькие столики для закуски. Пока его не сдали.

Пылаев научил меня избегать стукачей и доносчиков на радио. Американцы поддерживали доносительство как эффективную форму контрразведки. «Никогда нигде не произноси ни одного хорошего слова о СССР», — учил меня Леня. — На каждой дружной вечеринке найдется кто-то, кто донесет твои слова службе безопасности». Показав мне сотрудника, заслужившего имя «Каин», он объяснил: «Он постарается тебе навязаться в друзья. Держись от него подальше — это главный стукач».

Мне также посоветовали остерегаться подслушивания даже дома, так как у сотрудников службы безопасности были запасные ключи от каждой квартиры для проведения там профилактических проверок. У меня позднее возникла возможность убедиться в правоте этого совета.

Думаю, что моему приему на работу на радиостанцию в качестве постоянного сотрудника в определенной степени сопутствовала удача. Я не владел языками и спецификой радиовещания. Но кто-то заинтересовался моим голосом и предложил пройти тест на диктора. Не слишком рассчитывая на удачу, я занял место перед микрофоном. И случилось чудо — все похвалили мой дебют в качестве диктора. Вероятно, голос звучал именно так, как его должен был слышать советский слушатель. Глубоко, звучно, сильно и, главное, разборчиво.

Теперь все, кто желал мне удачи, вздохнул с облегчением. Туманова, без всякого сомнения, можно было использовать как диктора на «Радио Свобода». Я вышел в эфир под псевдонимом «Валерий Шульгин» с чужим текстом, но постепенно мне стали доверять писать собственные комментарии.

Осенью 1966 года Вилли Клумп сообщил, что для меня и второго сотрудника подобрано отдельное жилье.

Речь шла о красивой двухэтажной вилле с садом на углу Леопольд и Руманштрассе. Здесь я смог комфортабельно поселиться за 100 марок в месяц и первое время жил в доме один, так как на радио еще не наняли второго сотрудника.

Я обставил свою комнату на первом этаже самой лучшей мебелью. Рядом размещалась каминная комната с собственным баром. Короче говоря, здесь можно было организовать себе приятное пребывание. Только в начале следующего года здесь поселились еще двое молодых американцев, которые проходили практику в Институте СССР. Я также посещал там лекции по филологии, экономике и политологии, проходившие под руководством внука бывшего знаменитого белогвардейского адмирала Колчака. В то время я открыл для себя новую область русской литературы — книги Булгакова, Замятина, Аверченко, Бунина и Бабеля, чьи публикации долго запрещались в Советском Союзе.

Один из американцев был сын зажиточного хирурга из Калифорнии. Он хорошо владел русским языком и мечтал о карьере дипломата. Другой был евреем и имел целью прикупить участок земли где-нибудь в Колорадо и открыть там ресторан.

Вечером мы обычно собирались на кухне, где каждый готовил себе ужин в зависимости от собственных предпочтений, вкуса и финансовых возможностей. Я быстро съедал свой пакетик супа и пару бутербродов. Будущий ресторатор был вегетарианцем и хлебал со скукой свою овсяную кашу, в то время как калифорниец готовил себе сочные стейки с салатом, завершая мороженным на десерт… У меня текли слюнки. Такое поведение было для меня совершенно новым и странным, так как дома в СССР я привык к чему-то совершенно иному. Когда у нас вместе садились за стол, то угощали друг друга тем, что у каждого было. А на Западе каждый заботился только о себе.

В начале 1967 года меня приняли на постоянную работу сотрудником «Радио Свобода» и я получил пожизненный договор с месячным окладом в 1100 немецких марок.

Все шло лучше не пожелаешь.

С первой подругой по имени Урсула я провел в Мюнхене два года. Она была дочкой высокого немецкого чиновника в Министерстве внутренних дел, родом из Судет. Урсула была худой, симпатичной и очень сексуальной брюнеткой. Я готов был на ней жениться, если бы тогда не пришлось уйти с радио. Урсула и ее родители настаивали на этом, требуя, чтобы я пошел учиться. К сожалению, этот вариант был невозможен.

В конце зимы Вилли Клумп вызвал меня к себе на беседу.

«Слушай, Олег, — начал он. — Тебя наняли работать в Германии, поэтому ты до сих пор находишься в списке “негров”, считаясь чернорабочим. Не так ли?»

«Вероятно», — осторожно ответил я, не зная, к чему он клонит.

«Поэтому у тебя нет прав на бесплатную квартиру и другие привилегии. Мы об этом думали и вспомнили, что ты сюда приехал из Ливии. Так ведь было, не правда ли? Тогда мы можем записать в рабочий договор, что наняли тебя в Ливии. Если ты не против?»

«Но ведь меня совсем не нанимали на работу в Ливии…»

«Не парься, это абсолютная формальность. У тебя сразу появится новый статус. Подписывайся здесь, и сразу будешь в двухкомнатной квартире. Смелей, Олег».

… Чуть позднее, празднуя новоселье в уютной квартире на Терезиенштрассе, я перешел в категорию «мулатов», вооружившись кредитом в 2000 марок, чтобы соответствующим образом обставить новое жилье. Урсула помогала мне. В этой квартире я провел около полутора лет. Незадолго до знаменательных событий в Чехословакии мне предложили квартиру в новостройке на Электраштрассе, 13. Это уже была по-настоящему квартира люкс! Уютная, светлая и современно обставленная.

Приблизительно в это же время наше радиостанция поменяла свое адрес, перебравшись в новое здание на Арабеллаштрассе. Первоначально здесь предполагался гражданский госпиталь, но городские власти не смогли оплатить здание. Так что американцы приобрели эту недвижимость, объединив под одной крышей «Радио Свобода» и «Радио Свободная Европа». В руководстве нашего радио также произошли значительные перемены. Бахраха отправили в Париж, назначив директором филиала радио во Франции, а Перуанский перенял его ставку в Мюнхене. Занятно, что это перемещение только усилило прежде существовавшую конкуренцию между нашим отделом, отвечавшим за новости и комментарии в первый получас передачи, и русской редакцией, составлявшей передачи по культуре, науке, истории и спорту для второго получаса. Конкуренты считали нас журналистами второго класса, «бедными репортерами», в то время как себя оценивали высококлассными профессионалами.

В это время директор русской редакции Витольд Ризер обратил на меня внимание и решил переманить к себе. Сначала он предложил руководству РС отправить меня вместе с опытным корреспондентом Александром Михельсоном в Лондон, Париж и Цюрих, чтобы мы подготовили там передачи о типичных европейцах.

«Туманову, наконец, следует увидеть мир», — настаивал Ризер. — Кроме Германии, он ничего не знает». Этой логике нечего было противопоставить. Почувствовав себе конкурента, Перуанский, тем не менее, скрипя зубами, подписал мою двухнедельную командировку.

Мне поручили в этой служебной командировке в первую очередь собирать опыт. Полагалось везде таскать за Михельсоном его тяжелый магнитофон, помогать брать интервью и практиковаться в журналистике. Что я самоотверженно выполнял. Я был под впечатлением от достопримечательностей Лондона, бульваров Парижа и с умилением созерцал горный ландшафт Швейцарии. Это была великолепная поездка. Несмотря на то, что Перуанский ревновал меня и за мою работу в русской редакции после моего возвращения считал меня предателем.

Поворотным моментом в моей карьере на «Радио Свобода» стали знаменательные события 1968 года в Чехословакии. Советские танки подавляли стремление чехов и словаков к свободе, в то время как благодаря этим событиям я поднялся на уровень ведущего журналиста на «Радио Свобода». В этом был некоторый парадокс.

До этого я работал диктором, изредка составлял небольшие комментарии. Точнее, «прислуживал» другим сотрудникам. Безусловно, два года на радио не прошли бесполезно, так как я мог наблюдать за работой опытных журналистов, проводить анализ и делать собственные выводы. Внутренне я уже созрел, чтобы перейти из категории практикантов в категорию профессионалов. Необходим был только повод, сигнал, вызов …

В ночь с 20 на 21 августа 1968 года в моей квартире громко зазвонил телефон и вырвал меня из глубокого сна.

«Олег, тут Перуанский. Торопись на радио».

«Что стряслось? Война, что ли? Или пожар разгорелся? Может, диверсия какая?».

«Будь добр, не задавай мне вопросов. Придешь, все сам поймешь».

Еле продрав глаза ото сна, я подумал, что начальник Отдела новостей решил надо мной пошутить. Ругаясь про себя, я собирался положить трубку, когда он проговорил:

«Советские танки вошли в Чехословакию. Они уже на улицах Праги. Сам понимаешь, во что это может вылиться».

У Перуанского была дурная привычка звонить своим сотрудникам посреди ночи, чтобы проверить их на «трудолюбие». Проводя вечер за рюмочкой где-нибудь в пивнушке, он часто такое проделывал от скуки.

«Соображаешь, что ты мелешь, Саша? Ты что, напился?».

В ответ я услышал только матерные слова, но его голос был серьезным:

«Олег, прошу тебя, не задерживайся и приходи. Я позвонил остальным, но никто не отвечает. Это очень срочно».

В то время я работал на радио только в одну смену, т. е. днем. Ночью транслировались повторы, в лучшем случае вечерние записи. Такая система себя оправдала, и все были довольны подобным положением дел, так как работать можно было без стресса и напряжения. Добравшись ночью на радиостанцию, я обнаружил там только взволнованного Александра Перуанского и заспанного Александра Неймирова, который все еще не желал верить словам своего шефа о событиях в Праге. «А если это провокация?», — постоянно повторял он. Но Перуанский указывал на сообщения международных новостных агентств, которые были весьма скудными и несколько противоречивыми. Перуанского самого вырвало из постели начальство, и он путался в том, что говорил. Запинаясь и тупо матерясь, он постепенно пришел к такому решению:

«Итак, в первую очередь сейчас необходимо заменить весь новостной блок. Олег, ты заменишь всю передачу, а Неймиров напишет два комментария».

«Но если это провокация?», — настаивал Неймиров на своем. — Прокомментирую, а завтра утром сообщат, что все это ложь и блеф. Тогда из меня омлет приготовят».

Этими словами можно было характеризовать настроение большинства сотрудников «Радио Свобода» — любой ценой не выпячиваться во время критических событий. Информация о Чехословакии была фрагментарной и непроверенной. Возможно, шеф выпил. Зачем идти на неоправданный риск, возможно теряя из-за этого работу …

Я, наоборот, немедленно согласился оперативно составить сообщения о происходящих событиях в соседний стране и наговорить текст их на пленку.

Чуть позже появился директор Русской службы Роберт Так. Он взволнованно осмотрел совершенно пустые кабинеты, не давая нам никаких указаний. С «Радио Свободная Европа» нам сообщили новую информацию, которую на радио получили по собственным каналам. Помимо этого, мы получили аудио— и видеозаписи выстрелов, крики людей в толпе и шум танковых моторов. Западное немецкое телевидение транслировало специальные выпуски передач. Теперь на самом деле не оставалось никаких сомнений о том, что Советская армия ввела свои войска в суверенное соседское государство.

Утром пришла детальная информация. Кроме советских войск в акции участвовали войска других армий Варшавского договора. Александра Дубчека арестовали, а правительству Чехословакии приказали явиться в Москву. Сопротивление небольшого числа демонстрантов было жестоко подавлено. Я каждый час записывал на пленку сенсационные новости, которые немедленно передавали в эфир. Примерно к десяти утра нас сменили, и мы смогли немного передохнуть. Но к обеду мы вернулись на свои рабочие места.

Теперь работать нам было значительно проще. В редакцию постоянно приходили новые сообщения, пояснения и репортажи свидетелей. Перуанский вручил мне пачку сообщений новостных агентств:

«Быстро переведи на русский и подготовь к эфиру».

«Может, лучше побеседовать со слушателями соответственно контексту передачи в открытом эфире», — осторожно предложил я.

Я рекомендовал этот формат сознательно, потому что тогда мне непросто еще было составлять прямые переводы с английского языка. «Открытый диалог» был для меня проще.

«Да, так и сделай! — обрадовался шеф. — Это покажет наше лицо в отношении событий».

В первом комментарии я написал, что Кремль принял трагическое решение, о котором ему еще придется пожалеть. Разум напоследок победит. Чехи и словаки завоевали симпатии всего мира. Я не заставлял себя писать текст. Я делал это из собственного убеждения. Комментарий полностью и точно выражал мое личное мнение. Стратегия запугивания соседних стран, как это ранее происходило в Венгрии, а затем в Чехословакии, окончательно провалилась в Афганистане через одиннадцать лет. Демарш в Афганистане имел свои духовные истоки в Будапеште и Праге.

Комментарий транслировали в эфире. Поздним вечером мы собрались в кабинете директора, Роберта Така. Он объявил, что получил указания мобилизовать все силы для освящения событий в Чехословакии, и мы будем работать в две смены с восьми до полночи.

«И еще кое-то, — объявил шеф почти парадным голосом. — Мы получили указания полностью использовать мощность трансляторов “Радио Свобода”. Америка не экономит средств, чтобы преодолеть силу глушения».

На сей раз, в отличие от кризиса на Кубе, Запад не был готов поддаться провокации Москвы. Он не ответил силой. Вместо этого он решил применить идеологическое оружие и показать всему миру, и прежде всего самому Советскому Союзу, что Кремль не держит слово, наглядно показывал агрессивность коммунизма и экспансию советской внешней политики.

Эти слова постоянно звучали в антисоветской пропаганде, но сейчас они выглядели не как обычная риторика, подкрепленные видом танков в Праге. В этом смысле Запад принял правильное решение, потому что массовая пропагандистская кампания нанесла тяжелый удар коммунизму во всем мире.

Нам доверили выходить в прямой эфир в восемь вечера по Москве, и это был лучший эфир, потому что в это время у радиоприемников собиралась большая масса слушателей. До сих пор все передачи транслировали с пленки. Но сейчас на пути к этому плану возникли неожиданные трудности. Наши комментаторы категорически отказывались выходить в прямой эфир. Им трудно было преодолеть существующий психологический барьер. Одно дело читать с листа, зная, что тексты можно править, и совсем другое — обращаться впрямую к слушателю. Эта ответственность значительно больше. Вот тут Боб Так и вспомнил о нашей «ночной феерической акции» и в особенности — о моих «героических» трудах.

«Хорошо, — сказал он заслуженным комментаторам. — Потренируетесь, а пока молодой человек будет вас замещать. Вы согласны, господин Туманов?»

Это был мой шанс, который я не мог упускать.

Первый эфир транслировали 23 августа. За стеклом, отделявшим студию от режиссерского пульта, собралось все руководство «Радио Свобода», включая президента радио Вальтера Скотта. Все заметно волновались, потягивая пиво или виски. Мои нервы тоже были напряжены до крайности. Впервые в истории «Радио Свобода» комментатор радио в эфире обратится к слушателям. Когда я, полный счастья, договорил свой комментарий, радости не было предела. Коллеги обращались ко мне с уважением и признанием. В тот же вечер руководство пригласило меня отпраздновать с ними событие в изысканном дорогом ресторане Мюнхена. Начиная с этого дня ровно в восемь я занимал место у микрофона:

«В эфире специальный обзор событий в Чехословакии. В студии “Радио Свобода” вас приветствует Олег Туманов. Мы сообщаем вам последние новости».

Сегодня я воспринимаю эти прошедшие события более ясно и спокойно. Но тогда чешско-советский конфликт мог спровоцировать еще больший конфликт. Помню, как размещенные в Баварии американские военные подразделения были приведены в полную боевую готовность. У нас в Мюнхене ходили слухи, что советские танки не остановятся в Праге, а продолжат путь дальше на Запад. До Мюнхена им было всего лишь два часа марш-броска. На радио возникла необоснованная паника. Некоторые сотрудники, которые были особо впечатлительны к таким новостям, пропали куда-то еще в тот же день. Другие сотрудники оправдывались «недомоганием» или придумывали другие причины… Прежние эмигранты еще не забыли, как Сталин поступал с им подобными в Германии. Сотрудник нашего бюро в Лондоне Леонид Финкельштейн, находившийся в командировке в Мюнхене, внезапно исчез, позвонив из Великобритании со словами:

«Не обижайтесь на меня, коллеги, но по эту сторону канала все же мне спокойнее».

В этот момент нам стало ясно, что на радио отсутствует хотя бы один фанатичный репортер, способный подготовить информацию на месте событий. Руководство требовало отправить корреспондента на границу с Чехословакией, где находились тысячи беженцев, но среди служащих не нашлось ни одного добровольца. У всех была какая-то отговорка, чтобы отказать. Наконец к всеобщему облегчению выполнять эту миссию согласился один особый человек по имени Андрей Меньчуков. Он был спортивным комментатором и фрилансером и знаменит тем, что каждый день выигрывал по бутылке, соревнуясь в шахматы. Еще одной приметой Андрея было то, что он написал хорошую книгу о советском футбольном вратаре Льве Яшине и издал ее за собственный счет. Андрей настаивал, чтобы ему платили 100 марок за каждый репортаж, хотя радио было готово на значительно больший гонорар …

Сотрудников «Радио Свобода» упрашивали по телефону на короткое время предоставить жилье беженцам из Чехословакии. Я взял к себе семнадцатилетнего парня по имени Карел. Он провел у меня в Мюнхене две недели и вернулся потом домой в ЧССР.

Напряжение постепенно спадало. В Чехословакии продолжалась оккупация и строгая цензура. Нам необходимо было буквально из пальца высасывать информацию. На «Радио Свобода» и «Радио Свободная Европа» постоянно появлялись журналисты, рассчитывая на новые сведения. Безусловно, они особенно интересовались сотрудниками чешской и словацкой редакций «Радио Свободная Европа», но наши сотрудники тоже были востребованы для интервью. Однажды я сделал репортаж для датского телевидения, после чего мой портрет был напечатан на целом развороте телегазеты в Дании.