Подлинная «судьба резидента». Долгий путь на Родину

«Господин Туманов, вы же умный человек. Прежде, чем вы подготовили свой побег, вы же запаслись секретными документами, быть может, картами или общими планами? Куда вы их попрятали? Под каким камнем в Ливии они лежат? Только признайтесь нам, и мы сами их достанем. Ну, давайте же!»

Так он меня допрашивал, пока сам не сдался и улетел в Вашингтон. Тогда появился другой американец, опять из Штатов. Он был русского происхождения и его звали Борис. В подарок он привез мне икру. Борис записывал на пленку все наши разговоры. Его интересовала моя работа в КБ Яковлева, в особенности то, что касалось нового Як-28.

«Помните, где находятся баки горючего? — допытывался он. — Какие есть еще вспомогательные средства? Что вам известно о боевой оснастке?» Наконец я взмолился: «Спрашивайте кого-нибудь другого, только не ученика технического чертежника». И все же, в соответствии с рекомендациями Москвы, я рассказывал ему все, о чем знал, опасаясь при этом, что эта информация американцам не пригодится.

С Борисом мне было проще, так как он любил сполоснуть горло парой-другой рюмок виски. Он не выпячивал наружу свою важность, а наоборот, иногда приглашал меня пообедать с ним. Иногда мы вместе ходили в кино.

Следующими прибыли двое англичан, которые желали все знать о корабле. Беседы проходили не у меня в квартире, а в другом месте, за которым следила немецкая хозяйка или экономка. Один из англичан, который, по всей видимости, был ответственным за работу, удивил меня своим небрежным внешним видом: рубашка у него была застиранная, пиджак полинял, а плащ был такой грязный, что хозяйка брезгливо протягивала его ему на вытянутых пальцах. Англичане вежливо спрашивали, как построен корабль, орудиях, боевых единицах и именах офицеров. Однажды они положили передо мной детальный план эсминца того же класса, как «Справедливый», из чего я сделал вывод, что они знают по теме больше, чем я.

Только однажды американцы допустили ко мне представителей западно-немецкой военной разведки БНД, которые интересовались особыми планами советского военного флота в отношении ФРГ. Мой переводчик, Алекс, однако быстро их выпроводил. Вообще, как я скоро выяснил, он вел себя по отношению к немцам довольно недружелюбно.

Как я уже упоминал, Алекс был в чине полковника и служил в военной разведке по направлению Советский Союз. Он был польского происхождения и был женат на русской. Очень скоро я понял, что мое будущее во многом зависит от него. Он никогда не намекал, доверяет он мне или нет, но всегда был дружелюбен и доброжелателен. Темноволосый, среднего роста и худой, он приходил ко мне почти ежедневно, передавал раз в неделю еженедельное «содержание» в 100 бундесмарок. Кроме того, он обеспечивал меня кофе, сигаретами, мылом и шампунем. «Немецкие продукты никуда не годятся», — сказал он со знанием дела.

Моя первая добротно обставленная двухкомнатная квартира располагалась вблизи центрального вокзала Франкфурта. В холодильнике я обнаружил множество вкусных и в большинстве своем неизвестных мне лакомств и напитков. На журнальном столике в спальне стопкой лежали советские газеты и журналы. Оказавшись в квартире вечером впервые наедине сам с собой, я поджарил себе яичницу, впервые в жизни выпил «кока-колу» и закурил первую сигарету марки «Филипп Моррис». После этого, как мне показалось, впервые за прошедшие дни лег спать без явного наружного наблюдения. Новая жизнь начиналась хорошо.

На следующее утро Алекс привел с собой фотографа, который снял меня в фас и профиль. После этого он информировал меня, что начиная со следующего дня ко мне будут приходить различные люди и задавать всякие вопросы. Им не стоит отвечать ничего, кроме правды, так как все сказанное будет тщательно проверено. «Помни, Олег, — посоветовал мне Алекс, — что от твоих ответов многое зависит для тебя».

Три дня спустя Алекс просил меня заполнить целую стопку анкет, объяснив, что они необходимы для получения вида на жительство. Когда я выполнил его поручение, он выдал мне свидетельство, залитое в пластик. На нем на английском языке было указано, что владелец является гражданским наемником ВВС. Имя было финское.

«Это ничего более не значит, — успокаивал меня Алекс, заметив мое недоумение. — Какое-то время побудешь финном. Так безопаснее, здесь почти никто не говорит на финском языке».

Однажды вечером я потихоньку прогуливался вблизи Кайзерштрассе и забрел в район недалеких отсюда ночных клубов. В то время ни один советский человек не позволял себе даже приблизиться к таким ночным заведениям. Но я уже не был советским гражданином, а был финном и в кармане у меня было 100 марок. Что же, рискнуть?

Запретный плод сладок. Большевистская система много лет подряд формировала «нового человека» — высоконравственного и морально устойчивого. Но стоило ему только оказаться на Западе, как он сразу бросался на порнографию (так, только для общего сведения). На приобретение журналов с откровенно обнаженными телами у него не хватало ни денег, ни мужества, так как на него могли настучать соотечественники, что могло причинить проблемы на работе.

И тут я решился посетить такой клуб. Но там, вероятно, придется заказывать напитки? Предварительно я ознакомился с ценами на спиртное в универмаге, где бутыль хорошего коньяка стоила восемнадцать марок. Я посчитал, что денег мне хватит, даже если в ночном клубе цены вдвое выше, так как я собирался выпить не больше рюмки-двух.

В подаренном Алексом новом костюме и белой рубашке с галстуком (американская помощь беженцам), я смело направился в ночной клуб. Десять марок мне пришлось отдать уже в гардеробной. Это меня немного насторожило. Я присел за бар и показал пальцем на бутылку коньяка той же марки, как видел в магазине за восемнадцать марок. Осмотрелся и понемногу потягивал из стакана коньяк. Мне тут начинало нравиться. Внезапно рядом присела девушка и что-то шепнула на немецком языке. Узнав, что я из Финляндии, она предложила «господину финну» заказать ей стакан шампанского. Я заказал ей бокал «пикколо» и еще рюмку коньяка себе. Ну, что же, решил я, девушку приглашу к себе домой. Я даже решил пропустить стриптиз-шоу и попросил бармена приготовить мне счет. Счет оказался 135 марок. «За что? — подумал я. — Две рюмки коньяка и бокал дешевого шампанского?»

Мудро я решил избежать скандала. Для этого сверх ста марок я положил своих часы, купленные за день до того. Бармен с презрением отодвинул в сторону часы и произнес всего лишь одно слово «цален!»

Девушка немедленно куда то исчезла. В полутемноте я увидел приближающегося ко мне вышибалу. «Твои дела обстоят не так хорошо, беглый матрос Туманов, — подумал я про себя. — Сейчас тебе намылят рожу».

Я вынул из нагрудного кармана пластиковую карту с финским именем, на которой также был указан телефон американского дежурного, где я «служил». Удивительно, что гнев клубного персонала при виде этого адреса поубавился. Как я узнал позднее, владельцы такого рода заведений не хотели меряться силами с американскими властями. В случае неблагоприятного исхода их могли лишить лицензии и ждали всякого рода другие неприятности. Поэтому я повел себя абсолютно правильно, воспользовавшись данным «фальшаком».

Бармен взял у меня из рук карточку и набрал указанный на ней телефон. Через полчаса возник вырванный из сна заспанный Алекс. Без лишних слов он заплатил недостающую сумму и отвез меня домой. Только когда мы оказались в лифте на 5-й этаж в мою квартиру, Алекс выразил свой гнев. Особенно его рассердило, что я собирался привезти с собой на конспиративную квартиру военной разведки девушку из ночного клуба.

«Окажись ты в полиции, к тому же с фальшивыми документами, произошел бы скандал. Тогда тебе пришлось бы забыть Германию. Предупреждаю: еще одно такое приключение, и мы передадим тебя местным властям. Пускай сами решают, что с тобой делать».

Я молчал, со стыдом потупившись.

Не знаю, что послужило поводом, но через два дня я перебрался на новую квартиру на Бетховенштрассе, расположенную вдали от этого злополучного района. Алекс теперь успокоился и сказал:

«Если захочешь девушку, скажи мне. Мы заплатим и привезем ее тебе домой».

«Нет, об этом забудь», — отвечал я с серьезным выражением лица.

Тем временем, проверка продолжалась. Алекс развертывал передо мной детальную карту Москвы и расспрашивал: «Как пройти с этой улицы на другую? Каким транспортом пользоваться?» По его настоянию я нарисовал схему нашего двора, разметил подъезды и описал крытые зоны отдыха во дворе. Он мучил меня своими доскональными вопросами: «Как звали твою учительницу в первом классе? Кто был твой тренер по стрельбе? Какой телефон у твоей подруги? Назови имена всех офицеров, которые тебя готовили! Как зовут всех членов комсомольского оперативного спецотряда?» … Алекс составил список имен всех людей, с которыми я имел дело и для уточнения вызывал для этой работы «специалистов».

После того как он узнал, что мой родной дядя, полковник Малофеев, работал в КГБ и по роду своей военной службы часто ездил в командировки на Запад, он пригласил человека с полным чемоданом фотографий. На некоторых были запечатлены детали давнего визита в ФРГ московской футбольной команды в конце пятидесятых годов. На многих этих снимках мне не составило никакого труда узнать лицо своего родного дяди, который под прикрытием спортивного функционера всегда присутствовал на этих матчах.

«Покажите вашего родственника».

Они были довольны моими сведениями.

Другой мужчина однажды приехал позднее с фотоснимками нашего московского двора. Я опешил, увидев на снимке свою маму с сеткой в руках, когда она только вернулась из продуктового магазина домой. Она очень постарела и произвела на меня впечатление, что расстроена. Отец как раз выходит из подъезда. Соседи стоят вокруг сидящей рядом группы и что-то между собой обсуждают. Дети играют. При виде этих снимков мое сердце сжалось: знакомые картинки с моей родины.

«Кого вы знаете на этих снимках? Покажите и назовите имена», — твердо настаивал голос допрашивающих.

Однажды мне показали недавний снимок одного из наших офицеров на эсминце «Справедливый», который был сделан с самолета на низком лету. Конечно, я его узнал.

Проверка у американцев была всесторонней. Они никуда не торопились, все проверяли из кишок вон. Да и мне некуда было спешить. У меня впереди была еще вся жизнь.

Когда у Алекса родилась младшая дочь, он радостно пригласил меня в китайский ресторан. В этот день он пришел ко мне с бутылкой шампанского в одной руке и стопкой газет — в другой. Газеты он мне оставил.

«Это газета “Посев”. Ее печатают такие же, как ты, русские эмигранты».

Честно говоря, газета произвела на меня сильное впечатление. Если бы тебя в Москве застали за чтением газеты «Посев», то скорее всего можно было кончить в тюрьме. Каждое слово в ней было пропитано острыми высказываниями о «преступной сути советского режима». Такие статьи не появлялись даже в самых враждебных немецких или английских газетах. Алекс заметил мой интерес к газете и предложил назавтра поехать туда, где такого рода «макулатура валяется на каждом столе». Так я оказался в читальном зале библиотеки военного гарнизона и зарылся в гору эмигрантской прессы и литературы на русском языке.

Раньше я рассматривал нашу (и собственную) жизнь в СССР через призму советской пропаганды. Она была настроена таким образом, что каждый, кто глядел через стекло, замечал не реальную жизнь, а всего лишь ее искажение, искусно сконструированное Кремлем. Мы были актерами колоссальной мистификации истории, участниками простирающегося над нами спектакля под гипнозом.

Я не хочу утверждать, что все в нашей стране было плохо. И не хочу говорить о недостатках и преимуществах той или иной социальной системы. Я говорю об угнетающей духовной несвободе, характерной для любого тоталитарного строя, о системе всеобъемлющей лжи, овеявшей всех и вся, которую Джордж Оруэлл так мастерски описал в своей знаменитой книге «1984».

И вот мне представилась возможность смотреть на жизнь без идеологических шор. Я записал адрес издательства «Посев» и решил ближе узнать людей, посвятивших жизнь борьбе с коммунистическим режимом. Я ни в коем случае не хотел к ним присоединяться. Я лишь испытывал любопытство и надеялся завести полезные знакомства. У меня к этим людям не было ни любви, ни ненависти.

Я заранее позвонил в редакцию и был приглашен на встречу. На такси я добрался до хорошо охраняемого, оцепленного колючей проволокой барака. На мой звонок вышел охранник, и отогнав овчарку, открыл ворота. В помещении, где я оказался, явно находился склад издательства «Посев» — организации, подчиненной НТС (Народно-трудовому союзу). В просторной, скромно обставленной комнате, за длинным столом, на котором громоздились грязные пепельницы из консервных банок, сидел полный, небрежно выглядевший мужчина. Он меня ждал.

«Вы звонили? Откуда вы приехали?»

«Из Советского Союза».

«Ага, — повторил он с пониманием. — Думаю, что у американцев остановились».

Я утвердительно кивнул.

«И где же? Ваш адрес?»

«Это к делу не имеет никакого отношения, — ответил я, избегая ответа. — У меня собственная квартира».

Толстяка это не смутило, а вызвало еще большее доверие.

«Вам незачем беспокоиться. У нас добрые отношения с американцами, и кое-что о вас мы уже знаем. Если хотите купить книги, можете сделать это дешевле, чем в магазинах. Выбирайте. Кстати, у нас только недавно был другой парень, сбежавший из России. Хотите его адрес? Записывайте… Его зовут Владимир Крысанов и живет он на Моцартштрассе».

Толстяк подарил мне несколько газет, предложив оставаться с ним на связи, и проводил к выходу. Как я узнал позже, это был руководитель НТС по фамилии Артемов. У нас в ближайшее время сложились приятельские отношения, и Артемов предложил мне место корректора в его издательстве. Он познакомил меня со сверстниками, которые оказались детьми функционеров НТС. И с ними мы основали своего рода русский юношеский клуб у нас дома.

Я выделил «у нас дома», потому что скоро уже жил под одной крышей с Володей Крысановым, о котором рассказал Артемов. Володя был из Сибири, невысок ростом и рыжеволос. Так же, как мой брат, он окончил факультет геологии МГУ и из ненависти к советской власти пообещал себе убежать на Запад, чего бы это ему ни стоило. Он перешел советско-финскую границу, автостопом добрался до Швеции и сдался официальным властям, которые передали его американской разведке. Алекс также отвечал за него. Занятно, что Алекс представился мне Лэйном, а Володе — Линкольном. После того, как его проверили, Володя ждал въездную визу в США, где собирался заняться частным предпринимательством. Алекс одобрял наше знакомство и в марте 1966 года поселил вместе в четырехкомнатной квартире американского военного гарнизона на севере Франкфурта.

Приблизительно в это время он вручил мне личное удостоверение, позволявшее официально находиться в ФРГ. Это был «Паспорт иностранца» — первый легитимный документ беженца, обрадовавший меня и значащий, что проверка шла удовлетворительно и завершалась.

«Позднее предложим тебе документ лучше этого», — обещал Алекс и сдержал слово.

Как-то весной он сообщил, что завтра меня посетят гости из Мюнхена, и посоветовал произвести на них хорошее впечатление. Это была моя первая встреча с представителями «Радио Свобода», господами Перри и Нейманисом из Отдела опроса общественного мнения. Они привезли с собой записи радиопередач и распечатанный текст.

«Хотелось бы знать ваше мнение по этому поводу», — заявил Джордж Перри. — Послушайте записи, почитайте тексты и оцените передачи на этой анкете, — он передал мне страницу, полную вопросов. — Вы недавно из Советского Союза, поэтому мы можем расценивать вас как типичного молодого слушателя. За эту работу вы получите гонорар».

Но важнее этих двухсот марок, полученных как гонорар за подготовленный отчет, была новая дружба с Володей Крысановым, который находился тут дольше меня и уже освоился. Он посоветовал мне, утвердив в моем собственном мнении:

«Работа на Радио Либерти заманчивей, чем ставка корректора в издательстве НТС».

«Да, такой вариант мог бы меня заинтересовать», — необдуманно выпалил я, тут же прикусив язык, заметив задумчивое лицо Володи.

В то время я повстречал других бывших земляков. Однажды нас с Володей на плов пригласил азербайджанец по имени Тофик, моряк рыболовного флота. Год назад он убежал в Гамбурге с корабля и страдал с того времени манией преследования. Везде он видел спецагентов — местных и советских. В квартире, которую ему предоставили американцы, он постоянно касался пальцем рта, приговаривая при этом: «Тише, нас здесь слушают». Он утверждал, что вся его квартира усеяна подслушивающими устройствами и скрытыми камерами.

«Все стены проверил на жучки, — жаловался нам расстроенный Тофик. — Так ничего и не обнаружил, но я точно знаю, ОНИ меня даже в туалете подслушивают».

«Он чудак», — посчитал Алекс, узнав о моем новом знакомстве, и запретил с ним дальнейшие связи.

Позже я познакомился с Виктором Виктором Шишилякиным — солдатом, который дезертировал три года назад из группы советских войск в Германии. Он круглый год ходил в кожаных перчатках, костюме и галстуке, считая себя исключительно элегантным. Но сейчас бывший крестьянин из сибирского колхоза сердечно стремился домой в свою бывшую жизнь, безнадежно обивая пороги всех советских миссий, умоляя о возвращении. Он сам рассказал нам, как посетил советскую военную миссию в Западном Берлине и встал на колени перед генералом: «Я признаюсь в том, что совершил ошибку и хочу домой». Генерал холодно отвадил его: «Так ты тот самый лживый предатель Шишилякин. Домой захотелось? Нет, сволочь! Родину тебе надо еще заслужить. На четвереньках приползешь из Берлина в Брест».

«Я бы так и сделал», — плаксиво признался раскаявшийся Шишилякин, вытирая слезы с лица кожаными перчатками.

Странным образом, всезнающий Алекс не был против моего знакомства с Виктором.

Начиная с апреля меня практически не проверяли. Со мной только редко встречались. Вокруг меня не появлялись новые лица, и я ощущал, что следствие близится к концу. Некоторое разнообразие в нашу монотонную жизнь внесло знакомство через НТС с новоприбывшим в свою «страну происхождения» немцем из Советского Союза, Йоханом Ваймаром. Во время Второй мировой войны его семью эвакуировали из Поволжья в Воркуту, где кроме трех летних месяцев, когда погода переменчива, девять месяцев в году царит зима. До своего отъезда в Германию Йохан провел там всю свою жизнь. Мы быстро подружились, и я стал скоро называть его русским именем Иван или Ваня, как его звали в Воркуте на шахте, где он работал.

Это было даже немного удивительно: немец Ваня каждый день вспоминал свои оставшихся в тундре друзей. Здесь, в Германии, ему безвозмездно предоставили однокомнатную квартиру. На выделенные подъемные деньги он купил себе автомобиль, хорошую мебель и мог жить, ни о чем не беспокоясь. В России он о таком даже не мечтал. Воркута — это царство вечного льда, регион, где на каждого гражданского человека приходится двое заключенных и трое ссыльных — местность несбыточных грез и бесконечных слез… Как было понять человека, мечтающего о заснеженной, замерзшей и окольцованной колючей проволокой Воркуте на фоне цветущей природы Гессена?

В своей уютной и комфортабельной квартире, пропустив сто грамм и заев соленым огурчиком, советский Йохан, или Ваня, горько жаловался на свою судьбу:

«Не с кем здесь поговорить. Все заняты, о деньгах думают. А где душа остается? Нет, не выдержу я этого. У нас в Воркуте было лучше».

Ваня особенно скучал 9 мая, в День Победы над фашистской Германией. В шахтерском общежитии, где он жил в СССР, уже за несколько дней до праздника собирали деньги на водку и закуску. Собрав рублей пятьдесят, кто-то из инициаторов спрашивал: «А с Вани сколько возьмем?» «Ничего не возьмем, — отвечали присутствующие. — Он же немец. Для него это день траура. Пускай пьет за наш счет».

Наконец, в конце апреля, Алекс объявил, что на следующий день меня ждет тяжкое испытание. Он посоветовал выспаться и не пить ничего алкогольного. Мне вспомнились советы Сергея относительно проверки на детекторе лжи. Что ж, за мной очередь?

«К счастью», ночью у меня сильно разболелись зубы. Поэтому наутро я выпил две таблетки анальгина, запив их стаканом водки. У меня была почти реальная отговорка, поскольку лицо и щека сильно опухли. А водка, как известно, в такие моменты лучшее лекарство. В крайнем случае я мог симулировать сильную боль.

Алекс проводил меня на спецобъект военной разведки и передал в руки двух мужчин. У одного вместо ноги был протез. Но на руке красовался крупный перстень с рубином, означавший принадлежность к специальным войскам армии США. Второй мужчина, в очках, был одет в белый халат и чем-то походил на врача. Господа проводили меня в небольшую комнату с зеркальной стеной и попросили занять место в кресле у стола. Они закрепили на моей груди, запястьях и голове электроды, протянутые к чемоданчику на столе, размером с портфель. Человек с протезом быстро исчез в соседней комнате, вероятно для того, чтобы незаметно наблюдать меня с другой стороны «зеркала». Его коллега встал сзади и задал мне несколько контрольных вопросов личного характера, объяснив:

«Сейчас займемся небольшим тестом. Вам не следует волноваться, потому что это абсолютно безопасно. Я задам вам некоторые вопросы, на которые вы быстро, не задумываясь, ответите “да” или “нет”. Отвечайте, пожалуйста, не задумываясь. И сидите спокойно, не двигаясь».

Он настроил устройство на столе, и пишущее устройство задвигалось, передвигая при этом бумагу. Я смотрел на зеркало и не замечал у себя на лице ни малейшего признака страха.

«Вас зовут Олег Александрович Туманов?» — «Да».

«Вы родились 12 ноября 1944 года?» — «Да». «В 1964 году вы прошли учебную подготовку в КГБ?» — «Нет». «Вы были членом коммунистической партии?» — «Нет». «Вы знали человека по имени Малофеев?» — «Да». «Вы гомосексуалист?» — «Нет». «Вы нам врете?» — «Нет». «Малофеев ваш родственник?» — «Да». «Он завербовал вас на работу в КГБ?» — «Нет». «Вы дезертировали с корабля, потому что мечтали о жизни на Западе?» — «Да». «Вы любите вашу родину?» — «Да». «Вы согласились выполнить задание КГБ, потому что любите свою родину?» — «Нет». «Считаете себя честным человеком?» — «Да». «Ваши ведущие офицеры КГБ считают вас перспективным агентом?» — «Нет». «Девушку, с которой вы встречались до призыва на службу, зовут Таня?» — «Да». «Вашим родителям было неизвестно о вашем решении бежать на Запад?» — «Да».

«Приходится ли вам иногда прибегать к вынужденной лжи?» — «Да».

Я сидел будто на электрическом стуле. Руки приклеились к рукояткам кресла. С тела свисали подключенные электроды. Аппарат безучастно писал мой приговор или оправдание. Все могло закончится очень плохо. Одна или две ошибки, и все кончено. Возникнут подозрения, начнется дополнительный допрос, пропадет доверие и тогда позади у бывшего моряка — карьера разведчика. До меня детектор лжи поверг и разоблачил других людей. В 1964 году этот хитрый аппарат надолго разрушил жизнь перебежавшего сотрудника КГБ Юрия Носенко, который предложил американцам свои услуги.

Юрий Носенко, сотрудник американского отдела 2-го Главка государственной разведки (контрразведки), находился в служебной поездке в Женеве. Он отправил оттуда оговоренную телеграмму о намерении бежать. На основании этого несколько дней спустя его перебросили из Швейцарии в Германию и разместили в служебной квартире во Франкфурте (быть может, там, где сегодня находился я). Вскоре его проверили на детекторе лжи. До этого Носенко в течение двух лет работал с ЦРУ и предоставил Лэнгли большое количество неоценимых услуг. Но перебежавший к американцам незадолго до него сотрудник КГБ Голицын, к несчастью Носенко, принес сведения о скором перебежчике Москвы — «подсадной утке», являющейся агентом Лубянки. Непонятно, какие основания существовали у Голицына для таких утверждений. Возможно, он придумывал эти оперативные данные, будучи движим намерением набить себе цену. Но судьба Носенко явилась наглядным примером маниакального недоверия и панического страха американской разведки стать прибежищем советских агентов.

Притом, что Носенко не сделал ничего, вызывающего к себе подозрение, так как он был уверен в своей ценности для ЦРУ и считал следственные меры простой формальностью, он отнесся невнимательно к рутинной проверке на детекторе лжи. Череда ответов на обыденные вопросы крыла в себе противоречия. Один раз он назвал себя подполковником. В другой раз — капитаном. Несмотря на то, что в Москве он работал против американцев, он не смог сказать, на каком этаже американского посольства находилась резидентура. Не смог описать столовую в главном здании КГБ на Дзержинской площади. Озабоченные агенты контрразведки ЦРУ чуть ли не пять лет подвергали Носенко все новым проверкам, изолируя его на долгие месяцы в одиночной камере. Там бытовала навязчивая идея, что Носенко специально направлен Москвой, во-первых, чтобы отвлечь подозрения от Ли Харви Освальда, которому вменяли подозрительные связи с КГБ. И, во-вторых, прикрыть «засланного казачка» Лубянки, активно работавшего в недрах американской разведки.

Только после третьего дознания на детекторе лжи инквизиторы оставили Носенко в покое, добившись в 1968 году положительных результатов. Несмотря на то, что контрразведка по-прежнему считала Носенко фальшивым информатором, в последующие годы он свободно передвигался. Но наблюдение за ним прекратилось значительно позже.

Мне тогда еще было неизвестно о мучительной эпопее этого предателя. Но я находился практически в таком же положении, как он.

… Во время тестирования на детекторе лжи иногда повторяют однородные вопросы. При этом создается впечатление, будто вопрос уже задавали. Но после этого меняют одно другое слово таким образом, что значение становится противоположным. На обдумывание не остается времени. Вопросы задают один за другим. Мои наивные попытки отвечать не «да» и «нет», выигрывая время на обдумывание, резко пресекались.

«Вы служили на эсминце «Справедливый?» — «Да».

«Ваш отец Александр Васильевич?» — «Да». «В Москве встречались на конспиративной квартире с ведущим офицером?» — «Нет». «Предпочитаете блондинок?» — «Нет». «Руки часто потеют?» — «Нет». «В детстве вас хотели исключить из школы за плохое поведение?» — «Да». «Боитесь пауков?» — «Нет». «Считаете офицеров КГБ важными персонами?» — «Нет». «Избегаете порочных сексуальных связей?» — «Да». «Готовы нести тяжелое наказание за ложь?» — «Да».

Эта пытка продолжалась примерно час. Потом за моей спиной внезапно появился мужчина в роговых очках, отключил детектор и снял с меня электроды. Почти тут же появились Алекс и «одноногий» с рубиновым перстнем. Все трое склонились над диаграммами, совершенно игнорируя меня. Что-то их не устраивало, потому что лица их были обеспокоенными, будто у хирургов, которые провели операцию, но еще неуверенных в состоянии пациента.

Алекс завернул диаграммы в трубку и спрятал у себя в портфеле. «Поехали, пообедаем», — коротко бросил он в мою сторону. В машине я наивно задал ему вопрос, чего он хочет тем самым достичь.

«Это был очень важный этап твоего дознания, — при этом лицо Алекса не засветилось. — В принципе этот аппарат невозможно обмануть, его не подкупить. Как видно, он не совсем тобой доволен. Некоторые вопросы вызвали противоречия, — продолжал он. — Поэтому мы должны повторить все по второму разу. Это связано с большим объемом работы».

На следующий день все началось заново. Появился «высокий зверь» Сэм, потом присоединился «летчик» Борис. Алекс принялся почти с болезненной точностью заносить мои ответы в анкету, докапываясь до всех мелочей моей жизни. Если какие-то детали не совпадали с моими предыдущими ответами, Алекс останавливался и старался предотвратить ненамеренную ложь. Но я был уверен, что мы топчемся в темноте. До сих пор я не дал ни малейшего повода сомневаться во мне. Поэтому мне пришлось запастись терпением.

Знойным весенним днем 1966 года Алекс сообщил, что меня приглашают в гости в Мюнхен на «Радио Свобода». Тогда я догадался, что дознание закончилось. В то время радиостанция еще полностью подчинялась американской разведке и являясь практически одним из их подчиненных отделов. Ненадежным клиентам туда не было доступа. Это предложение в гости я мог расценить как жест доброй воли.

В сопровождении Джорджа Перри я отправился в Мюнхен и снял себе номер в скромном пансионе на Леопольдштрассе. Радиостанция в то время размещалась в здании склада аэропорта на Лилентальштрассе. Меня проводили по узким прокуренным коридорам и представили сотрудникам как известную личность: «Это Олег Туманов, он только прибыл из Советского Союза».

Гости из Советского Союза считались еще редкостью. Туристы и служебные лица из СССР сторонились корреспондентов радиостанции как прокаженных. Новых эмигрантов практически не было. Поэтому сотрудники радиостанции с интересом ожидали, как бы однажды встретиться и поговорить с тем, кто слышал их голос «оттуда».

Перед ужином мой будущий непосредственный начальник, Александр Бахрах, как бы невзначай задал вопрос:

«А что думаете по поводу антисемитизма в Советском Союзе?»

Такие вопросы в то время еще озадачивали меня. У меня пока не было достаточно жизненного опыта и соответствующих горизонтов. Что я знал, кроме школы, КБ и службы? А в школе у нас на самом деле не было антисемитов. Я помнил Леню, Женю, Вову и Леру. И между всеми не было никакой разницы. В КГБ я тоже ничего подобного не заметил. А на флоте не столкнулся ни с одним евреем. Возможно, их призывали в другие войсковые части.

«Нет у нас никакого антисемитизма», — с искренней уверенностью ответил я Бахраху.

Вероятно, он посчитал меня наивным или неоткровенным человеком.

В целом мне показалось, что я оставил хорошее впечатление на «Радио Свобода». Вскоре после этого меня официально пригласили на работу на радиостанции, что, безусловно, было необычайным везением. Но до этого произошло несколько инцидентов, о которых следует упомянуть.

Володе Крысанову наконец назначили собеседование на получение визы в американском консульстве. Он чувствовал себя уже на полпути в Америку — страну неограниченных возможностей, где он собирался основать собственную фирму. В наилучшем расположении духа и сопровождении Алекса он явился на прием к консулу и во время разговора попытался развеселить того шутками о евреях. Он усыпал его анекдотами о смешных и обиженных евреях. Для Володи это был значительный день в его жизни, и он хотел, чтобы все радовались вместе с ним. Но, заметив, как слушая его, консул краснеет, он принял это за выражение удовольствия и никак не понимал, почему Алекс наступает ему под столом на ногу.

Оказалось, что консул еврей и сионист, и как Володя позже узнал, своими шутками он чуть не довел того до инфаркта. Дело Крысанова, естественно, было «заморожено» и он мог мысленно распрощаться с путешествием в Калифорнию. Моему свирепствующему, но никак не потерявшему надежду другу позже сообщили, что «Соединенные Штаты никоим образом не являются для него альтернативой Швеции», где американцы его подобрали. Кстати, в Швеции Володя добился того, о чем мечтал. Создал собственную фирму и разбогател.

Мы с Ваней Ваймаром провожали Володю в аэропорт, а потом пожелали ему всего хорошего и вернулись ко мне домой, чтобы вдвоем обмыть будущую жизнь нашего друга. Внезапно Ваню охватило тоскливое настроение, и он попросил моего разрешения позвонить домой в Воркуту.

«А это вообще возможно?», — спросил я с удивлением. При этом я совсем забыл, что мы находимся в квартире американской разведки.