Подлинная «судьба резидента». Долгий путь на Родину

Пока Женя говорил по телефону, мне до колена наложили гипс. Из представительства КГБ в Берлине приехал высокий чин, чтобы поговорить с руководством госпиталя с глазу на глаз. Смысл был, чтобы лечить меня на дому. Но врачи были наотрез против этого. Бледный Евгений уже видел все вытекающие для него из этой истории последствия. Его разжалуют, отзовут в Москву и станут разбираться в происшествии. Если бы он не пригласил меня в Дом офицеров, что само по себе было большим нарушением, несчастья не случилось бы. Я использовал момент, чтобы успокоить его, что о походе в кино никто не узнает ни слова. Пускай руководство думает, что перед сном мы хотели подышать свежим воздухом. Это же не запрещено…

Наконец выход был найден. Меня переместили в отдельную палату госпиталя под названием «Маршальская» — шикарную двухкомнатную квартиру типа люкс, с собственным душем, туалетом, коврами и хрустальной посудой, предназначенную для высшего военного командования и, к счастью, свободную на тот момент. Мне тут же придумали простую легенду — «известный журналист из Москвы». Ко мне имели право приходить только лечащий врач и медсестра с термометром в завтрак, обед и ужин. Она тоже была москвичкой и усыпала меня вопросами о новостях у нас в стране. Она сама не была дома два года, зато меня там не было уже целых десять лет. Что же я мог рассказать ей о Москве…

На следующий день пришел Евгений и рассказал, что гроза уже позади. «В любом несчастье есть что-то хорошее» — так он считал. Теперь есть время поработать на аналитический отдел.

И затем в течение двенадцати дней мы вырабатывали прогнозы для аналитического отдела. Как я узнал позже, Центр был очень доволен результатом этого незапланированного пребывания в госпитале.

После того как меня выписали из госпиталя, оставалась одна маленькая проблема. Одной ногой я влезал в ботинок, а другой ногой — никак. Пришлось отправлять человека в Западный Берлин за новой парой обуви двумя размерами больше моего. На следующий день я летел из Копенгагена в Париж. Стокгольм пришлось вычеркнуть, так как на него больше не было времени.

На сей раз мне повезло, но что если бы я не был в отпуске? Отправился с загипсованной в советском госпитале ногой из Восточного Берлина в Западный? Моя легенда обязательно распалась бы. А так — обошлось.

Как показывает практика, обычно такие проколы возникают при нарушении железных правил контрразведки. Нелегальному агенту запрещается многое из того, что позволено обычному человеку. Нарушения жестких правил часто имеют серьезные последствия. Хочу привести еще один пример.

Однажды, успев завершить нашу основную работу в Карлсхорсте, мы с Сергеем решили опять чуть расслабиться и поудить. Для меня рыбалка была лишь возможностью приятно провести время, а мой коллега был страстным рыбаком, впрочем, как и водитель из личной охраны, который терял голову при одном виде удила. Когда мы наудили пару карпов, действуя без соответствующей лицензии на хорошо знакомом нашему водителю озере, наши молодцы решили, что улов еще не тот. Особенно был недоволен водитель, который считал, что из двух пойманных, хотя и жирных рыбин не сварить ароматной ухи. Для этого нужно было еще наудить щуки и окуня. Поэтому он предложил поехать дальше, на другое озеро, и Сергей согласился, ни о чем не спросив.

Озеро оказалось совсем рядом. На съезде в лес у дороги, хотя там не было полицейского поста, виднелся щит «Въезд запрещен!». Мы осторожно проехали к берегу и спрятали нашу «Волгу» в кустах, после чего с удочками в руках сели на небольшом расстоянии друг от друга. Озеро было необычным, с маленьким островком и симпатичным домиком посередине. Из него доносилась тихая музыка. Вода была тихая и лодок не было видно.

Я сконцентрировался на рыбалке, но вдруг почувствовал руку сзади у себя на плече:

«Ваши документы!», — приказал со спины строгий голос на немецком языке.

Я развернулся, увидел за собой молодого парня в хорошей новой куртке и успел заметить, что мои коллеги также оказались в окружении той же группы лиц. У меня с собой не было никаких документов, только сигареты и спички местного производства. Что мне показывать «парню в куртке»? Я махнул головой в сторону моих знакомых.

У них с собой были все документы. Сергей показал немцам свое удостоверение, рассмотрев которое один из немцев ответил на ломаном русском языке: «Вы КГБ, а это объект MFS (Министерство государственной безопасности ГДР (нем. Ministerium für Staatssicherheit) — прим. ред.).. У вас сюда нет пропуска».

Но инцидент удалось мирно затушить, после чего немцы проводили нас к «Волге», напоследок предупредив никогда здесь больше не появляться.

Оказалось, что сами того не желая, мы были вблизи загородной дачи руководителя восточно-немецкой разведки Эриха Миелке. Эту территорию строго охраняли и мало кто имел сюда доступ. Таким образом, могу только представить себе скандал, если бы из принципиальных соображений немцы потребовали мои документы и узнали, кто я есть на самом деле. Сотрудник «Радио Свобода», что для них ровно ЦРУ, удит рыбу под носом начальства госбезопасности страны рабочих и крестьян! Как бы я объяснил им, что я не враг Советского Союза, а выполняю секретное задание Москвы, о котором никто не знает? Они бы не поверили. Слава богу, на сей раз с нами еще раз обошлось.

Хороший шахматист всегда планирует свою игру заранее, обдумывает собственные ходы и рассчитывает возможную реакцию противника. Так работают в контрразведке. При организации самых простых операций нужно помнить все факторы, которые имеют отношение к данному вопросу. Для этой цели американцы уже давно используют ЭВМ. Компьютеру ставят задачу, и через пару секунд он выдает несколько вариантов их решения. Остается выбрать самый лучший вариант. Здорово! Может, и у нас в разведке появилось что-то подобное. Я не знаю… В любом случае, в мое время это было не так. Офицеры КГБ опирались на свой опыт, разработанные принципы и собственную интуицию. Особенно в деликатных случаях решения приходят через интуицию. Здесь современные компьютеры не могут помочь.

Я уже говорил, что наши встречи не всегда проходили в Берлине. Однажды Сергей подумал, не встретиться ли нам в следующий раз в маленьком городке на реке Дунай в Австрии. Чтобы добраться туда, я должен был ехать поездом, затем пересесть в автобус и еще минут десять идти пешком в сторону самого Дуная. Там, на берегу Дуная, среди толпы немцев, американцев и скандинавов, мне предстояло встретиться с моим связником.

Я обязательный человек. Когда ведущие офицеры назначали место для встречи, я всегда полагался на них, так как у них был лучший обзор. Что они говорили, то я и делал, так как не мое дело было делать им замечания в вопросах конспирации и выхода на связь. Но на этот раз, должен сказать, мне было не по себе. Что-то тревожило меня. Я не мог сказать, что именно. Мы запланировали встречу на конец сентября — начало октября, то есть на время, когда завершается туристический сезон. Многое зависело от погоды. Мы могли оказаться там единственными туристами среди пустых павильонов на берегу реки. Я высказал Сергею свои опасения, но он только отмахнулся: «Мы все проверили — там в это время еще много людей. Это многолюдное место — не беспокойся ни о чем».

В назначенный день я сел в поезд и отправился на встречу. В Мюнхене еще стояла прекрасная погода, так что я даже не захватил с собой плащ. Но когда мы пересекли немецко-австрийскую границу, над горами лежал глубокий туман, а позже погода совсем поменялась. Стало совсем холодно и полил дождь. Место назначения по прибытию в Австрии встретило меня настоящей непогодой — небо было укрыто черными облаками. Шел ливень вовсю. Я знал, что маршрутный автобус отправляется от вокзала через десять минут после прибытия поезда, но поблизости не было видно ни людей, ни автобуса.

Я пошел на вокзальный буфет и спросил официантку, будет ли вообще еще один маршрут?

«Часа через два, или еще позже, — сказала она, — а может и вообще не быть».

«Странно, меня предупредили, что автобус ходит вовремя по расписанию».

«Да, в хорошую погоду, — ограничилась она коротким ответом. — А когда туристов нет, их отменяют. Зачем автобусам ездить пустыми?».

«А такси тут ходят?»

Разговорчивая хозяйка только помахала головой. «Откуда к нам в столь отдаленное место должно приехать такси?»

Видимо, я показался ей понурым, так как она с сочувствием спросила меня:

«Однако куда вы едете?»

Я запомнил со слов Сергея названия двух ресторанов и сказал, что в одном работает мой старый друг, которого я хотел бы сегодня навестить.

«О, — покивала хозяйка с сожалением головой. — Почти все рестораны закрылись. Туристы разъехались в теплые места. Кстати откуда вы? У вас не местный акцент».

«Я из Польши».

«Так и догадалась. Поляк или югослав. У нас много югославов работает, особенно во время летнего сезона. Как же зовут вашего знакомого, с которым вы хотите встретиться? Я почти всех тут знаю».

Вот так легко все может случиться. Слово за слово, и я уже почти попал в ловушку. Я глупо пошел на разговор. В маленьком городке, где каждый знает каждого, опасно называть выдуманные имена. Но как мне было сейчас поступить? На улицу мне сейчас нельзя было идти, потому что там было холодно, лил дождь и дул сильный ветер. Вдоль и поперек никого не видать. Естественно, меня уже давно ждут и на месте встречи. Волнуются, в то время как я все больше запутываюсь в опасном разговоре.

«Мой знакомый недавно здесь работает. Он тоже поляк и приехал на сезонные заработки».

«Не может быть, — сомневаясь, ответила она. — Рестораны закрыты уже неделю. Без туристов ничего не происходит. Ничего у вас не получится».

«Проделав такой длинный путь, я все же постараюсь его найти. Если все окажется попусту, вечером вернусь домой».

…Видимо, у меня был ангел-хранитель. Когда я выглянул из окна, у вокзала остановилась синяя «volvo» с венскими номерными знаками. Из машины вышел хорошо знакомый мне водитель венской резидентуры. Он прошел прямо в буфет, у стойки купил бутылку сливовицы. Естественно, он старательно меня не замечал, но безусловно приехал за мной.

«Извините, могли бы вы подвезти меня до берега Дуная? — обратился я к нему. — Автобусы не ездят, а на улице дождь. Я вам хорошо заплачу».

«Двести шиллингов», — невозмутимо потребовал водитель «volvo».

Я сделал вид, что это слишком дорого, но у меня нет выбора.

«Это мне не по пути, — оправдывался водитель за свою возмутительную цену. — К тому же плохая погода».

«Так я согласен, — торопил я, сунув ему в руки деньги. — Поехали».

И мы тут же отправились в сторону Дуная, забрав по пути замерзшего и промокшего связного. Нам стало понятно, что было не только неудобно, но и опасно проводить здесь встречу. Поэтому мы добрались до Линца, где за вкусным обедом в «Винервальде» я передал всю информацию. Кстати, водитель не вернул мне двести шиллингов. Денег мне было не жаль, так как он прекрасно сыграл роль случайного шофера в этой беде, выпутав меня из совершенно запутанной ситуации.

По правде говоря, я бы добавил ему еще сотню-другую шиллингов. Водитель мне нравился, и я всегда с удовольствием с ним работал. Но в присутствии еще мало знакомого мне связного делать этого было нельзя. Я знал о зависти ко мне соотечественников из-за валютных заработков и как там скрывают друг от друга побочные доходы. В любой советской колонии за рубежом были партийные комитеты, для которых такие поводы были только предлогом, чтобы устроить расправу над коммунистами за нарушение «морального кодекса». Так как все сотрудники за границей были членами партии, они в одинаковой мере боялись как партийные комитеты, так и офицеров госбезопасности.

Симпатичному водителю предстояло еще вернуться в Вену со связным и в резидентуре написать подробный отчет о встрече, стараясь не упоминать о возникших проблемах, связанных с ней. Иначе можно было опасаться, что подключат расследование и будут искать «виноватого», в результате найдя инициатора, то есть водителя, и накажут его. Не зря в России давно распространено выражение «Инициатива наказуема».

Кстати, с этом связным я больше нигде не встречался на своем пути. Он принадлежал к особым курьерам, которые появлялись только один раз. Обычно работа шла два года с постоянным партнером и до первого оперативного контакта, знакомство с ним (например, в Карлсхорсте) чаще всего происходило для того, чтобы обменяться минимальной информацией, познакомиться и сблизиться по-человечески, непринужденно поговорить во время прогулки… Последнее решение о сотрудничестве принимает агент. Он может отменить связного. Тогда вопрос о его оперативной работе под легендой за рубежом стоит под вопросом.

В моей практике были такие случаи.

Однажды мне представили будущего связника. Он был старше меня, любезен и умен, так что сначала я был о нем хорошего мнения. Мы познакомились на рабочей квартире в Карлсхорсте. Зоя с привычным для нее гостеприимством накрыла стол и затем оставила нас вдвоем. Приняв на грудь немного спиртного, собеседник вдруг стал более разговорчив. Из его рассказов я понял, что он пришел в разведку по рекомендации партии, что означало, что в прошлом он был провинциальным партийным сотрудником среднего звена, зарекомендовал себя в этом звании и в знак отличия был послан в высшую школу КГБ. После окончания школы его тут же произвели в майоры и отправили на работу за рубеж.

По моей легенде я был убежавшим матросом Тумановым, который сотрудничал с разведкой только для того, чтобы «искупить долг перед родиной». Из-за его политических убеждений я не мог «вывести его на чистую воду». Поэтому начинающий Джеймс Бонд снисходительно начал преподавать мне урок: «Тебе нужно на самом деле много потрудиться, тогда наша социалистическая родина, возможно, вернет тебя домой». Он погрузился в красноречивое описание «великих достижений и завоеваний строительства коммунизма», в которых он принимал личное участие и в которых в будущем тоже, возможно, смогу поучаствовать я. Я подлил ему водки и слушал, кивая. Когда позже вечером к нам присоединился Сергей, я отвел в сторону своего старого друга и без всяких церемоний попросил в будущем держать этого типа подальше от меня. Сергей в недоумении спросил меня, в чем же дело. Я пригласил его к нам за стол. Скоро он уже понял меня.

С гостями из Москвы происходили разные курьезы. Один из них произошел во время Олимпийских игр 1972 года.

Летом этого года мне позвонил один знакомый — ранее советский кинорежиссер, который теперь работал на «Радио Свобода» в Лондоне. Когда я бывал в Лондоне, я почти всегда останавливался у него дома и наоборот, когда он бывал в Мюнхене, он жил у меня. Поэтому у меня не вызвало удивления, когда мой знакомый захотел побывать на Олимпиаде и пожить у меня. По приезде он сообщил, что обязательно хочет повидать своего друга юности, который приехал в Мюнхен с туристической группой. Я принял это к сведению, не придав его словам особого значения. В конце концов это было его личным делом и никак меня не касалось. К тому же я в то время был очень занят.

Но однажды вернувшись домой, к своему большому удивлению я обнаружил, что мой знакомый пригласил своего друга ко мне домой. Это было невероятно. Как мог сознательный гражданин Советского Союза согласиться на гостеприимство сотрудника «Радио Свобода» в Мюнхене? Если КГБ об этом узнает, ему не поздоровится. Его вызовут на допрос, его карьера полетит к чертям и ему грозит увольнение. Он навсегда забудет поездки за границу, жена от него уйдет, а его дети станут в школе изгоями.

Я вспомнил случай, когда спортивный репортер «Радио Свобода» во время зимней Олимпиады в пресс-центре случайно поприветствовал своего старого друга из Москвы, с которым много лет работал вместе и который приехал сюда чтобы вести репортажи о хоккее. Для друга из Москвы это означало конец карьеры. Его уволили из редакции и не разрешили больше писать для центральных советских газет. При этом разговор был совершенно безобидным и два старых друга всего лишь обменялись несколькими приветственными словами. Но для 5-го управления КГБ этого было достаточно, чтобы строго наказать журналиста.

И тут внезапно гость из Москвы появляется у меня в квартире и при этом не видит в этом ничего подозрительного для себя! Либо он сотрудник КГБ, или провокатор из государственных органов, которого специально внедрили в эту туристическую группу, чтобы он использовал старую юношескую дружбу для знакомства с кадровыми сотрудниками «Радио Свобода».

Эта ситуация казалась мне крайне забавной. Не хватало только, чтобы он попытался меня завербовать. Как раз этим он и занялся.

«Можно у вас переночевать? — спросил он непринужденно. — Сейчас уже поздно и до гостиницы далеко».

«Конечно. Живите у меня хоть всю Олимпиаду. Только не хотелось бы, чтобы у вас из-за этого потом возникли неприятности».

«Почему вы так решили? Какие неприятности? — нагло врал мне в глаза необычный гость из Москвы. — У нас времена теперь переменились. В нашей стране изменилось отношение к иностранцам. Я теперь сам могу решать, как мне удобнее, — жить в гостинице или у друзей. Мы все должны сделать свой вклад в достижении взаимопонимания».

«Безусловно, конечно», — я должным образом пожал ему дружески руку. Про себя я подумал, что неделя будет увлекательной.

Я абсолютно точно понимал, что это за птица из Москвы. С другой стороны, мне также было ясно, что я должен немедленно доложить своему непосредственному шефу об этом госте с Лубянки. Мне только не хватало, что кто-нибудь узнал о чекисте из других источников и обвинил меня в подозрительных контактах с КГБ.

Рано утром, пока мои друзья еще спали, я позвонил на «Радио Свобода» и сообщил об этом смельчаке, который приехал в гости из СССР. Вскоре мне перезвонили с радиостанции:

«Быть может, этот русский гость пожелает встретиться с кем-то из руководства радиостанции? Мы могли бы позавтракать вместе и обменяться мнениями об Олимпиаде».

Когда в семь часов зазвонил будильник и мои друзья пробудились, я сообщил им об этом предложении.

Меня нисколько не удивило, что «турист» без всякого замедления принял такое предложение. Но у меня также закрались подозрения, что, может быть, он диссидент и захочет получить политическое убежище на Западе.

В кафе поблизости от «Радио Свобода» нас приветствовали Джордж Перри и Макс Ралис, которые не хотели отказать себе в удовольствии такой встречи. Директор «Радио Свобода» Франсис Рональдс тоже обязательно хотел познакомиться и поговорить с гостем из СССР. Возможно, все также заподозрили, что этот человек был из КГБ, но они не хотели упустить шанс лично услышать последние новости от гостя из Москвы.

Возможно, они тоже ожидали, что он попросит помощь, чтобы остаться на Западе.

В качестве младшего сотрудника радиостанции я мог только выпить чашку кофе и уйти. Только вечером я узнал некоторые детали этой необычной встречи.

Политического убежища «турист» не просил, но он был чрезвычайно разговорчив, сам много говорил и пытался вызвать на разговор собеседников. Он рассказывал о новых прогрессивных течениях в СССР, о предстоящих еще больших прорывах к положительным изменениям и грандиозных успехах советского общества исключительно во всех сферах жизни. Он очень старался выставить себя в хорошем свете и, не стесняясь, утверждал, что передачи «Радио Свобода» играли важную роль в жизни советских людей, не менее важную, чем газета «Правда». (Могу представить, насколько сладко было слышать эту грубую лесть моим руководителям.)

«Только жаль, — продолжал гость, — что в этих передачах преобладает критика советской действительности. Вам необходимо подчеркивать позитивные процессы в Советском Союзе и посвящать больше времени в передачах новостям о культуре, спорте и музыке. Наша молодежь обожает современную музыку!»

«Турист» настолько окутал руководство своими рассказами, что завтрак продолжился в ресторане за плотным обедом и на прощание ему передали деньги и подарки. Его, как обычно, не попросили о квитанции, вместо этого передали телефон «Радио Свобода», сказав: «В следующий раз будете на Западе, не забудьте позвонить, чтобы мы имели возможность опять побеседовать».

Со временем я забыл этот эпизод, пока однажды в Карлсхорсте Сергей с неоднозначной улыбкой не сказал мне: «Хочешь почитать что-то веселое?» Он передал мне машинописный отчет некого гостя о визите в Мюнхен.

Это на самом деле был интересный документ. Гость (судя по всему, сотрудник периферийного Управления КГБ), подробно характеризовал всех сотрудников «Радио Свобода», с которыми он встречался во время Олимпиады в Мюнхене. Общий знакомый из Лондона был описан очень подробно, со всеми необходимыми рекомендациями для его вербовки. В описание попали также я, Джордж Перри и Францис Рональдс. Меня он характеризовал следующим образом: «Если Туманов на самом деле беглый матрос, за которого он себя выдает, то на Западе он получил хорошее образование. Он умен и проницателен. Его следует рассматривать как опасного врага советского государства».

Я радовался в душе этой оценке, так как для меня она была самой большой похвалой.

Джорджа Перри «турист» очень подробно обрисовал: «Этот американец, судя по его акценту, польского происхождения, вряд ли является тем журналистом, за которого себя выдает. На “Радио Свобода” у него явно другие функции. По всей видимости, он американский разведчик и любимец женщин». Нашему директору тоже не повезло: «Франсис Рональдс умен и совмещает уступчивость и решительность. У него нет ни малейшего представления о советской действительности. Ему можно вешать на уши лапшу. Он во все верит и позволяет вести себя на поводу».

Это были жесткие, но довольно объективные суждения.

Возможно, нашего друга наградили за такой удачный набег во враждебный лагерь.

Конечно, гость из Москвы не смог сообщить ничего нового. К тому времени КГБ знал о важнейших эмигрантских организациях на Западе если не все, то очень много. И конечно, в первую очередь о «Радио Свобода». На Лубянке и в Ясенево велись досье на буквально всех сотрудников радиостанции. Изучались их слабые и сильные стороны, собирали на них компромат, анализировали журналистские работы и копались в их прошлом. Конечно, чекисты не руководствовались при этом всего лишь любопытством. Как я уже писал выше, в рамках жесткой идеологической конфронтации Политбюро считало «Радио Свобода» своим наиопаснейшем врагом. А когда дело идет о враге, то следует его изучать, ослаблять и подрывать его позиции.

Я полагаю, что определенно я был не единственным разведчиком КГБ в Мюнхене и Франкфурте, где находился штаб НТС. Иногда на встречах в Карлсхорсте мои ведущие офицеры только отмахивались рукой, когда я привозил им информацию, которая казалась мне важной, и говорили, что у них она уже есть. Иногда они настолько близко были информированы о личной жизни сотрудников, что это меня даже удивляло. Когда я проводил собственное расследование, оказывалось, что они правы.

После моего возвращения в Москву в известном здании на площади Дзержинского мне показали сейфы с толстыми папками и тысячами документов о различных аспектах деятельности «Радио Свобода» и о его сотрудниках. Определенная (достаточно большая) информация исходила от меня. Другие отчеты вели свое происхождение от кадровых сотрудников разведки и агентов, которая были завербованы среди эмигрантов. Есть ли таковые сегодня и каково их число, мы наверняка никогда не узнаем.

Во время всей моей шестнадцатилетней активной работы на контрразведку я никогда никого не завербовал и не пытался завербовать. Центр категорически запретил мне любую самостоятельность. В Москве были в первую очередь заинтересованы в том, чтобы я сохранял свою должность. По моему мнению, в этом смысле иногда практиковалась излишняя осторожность.

Если я, к примеру, вносил предложение добыть какие-то секретные материалы, когда возникала возможность их просто выкрасть, переснять и вернуть на место, то мне это строго воспрещалось. «Ты проявляешь слишком большой азарт, — справедливо говорили мне во время встреч. — Ты должен так организовать работу, чтобы документы сами падали тебе в руки». Легко сказать. Держаться затаившись мне давалось тяжело, так как во мне горели юношеская любовь к риску и желание пощекотать нервы. Кстати, иногда без всяких усилий с моей стороны документы все же случайно попадали ко мне в руки.

В нашей редакции работали две секретарши — русская Ирина и немецкая Герда. Они обе были усердные, но в то время как Герда работала добросовестно, Ирина иногда позволяла себе рассеянность и недопустимые ошибки. Однажды мне это очень помогло. К обязанностям секретаря также относилось распределение писем, газет и утреней почты. Однажды Ирина дала мне подписанное президентом «Радио Свобода» письмо. Я уже торопился домой и положил его в портфель, не раскрывая. Когда я открыл и прочитал его дома, мне стало не по себе. Директор составил конфиденциальное информационное письмо руководству «Радио Свобода» — это значит директору Русской службы, начальнику Исследовательского отдела и двум другим высоким начальникам. К этом избранному кругу относился, конечно, и я. Но к моему счастью, секретарь перепутала конверты и я получил конверт, положенный Роберту Таку или Герду Демингу (точно не помню, кто в этот момент был директором).

Разговор шел об очень подробном отчете о состоянии здоровья Леонида Брежнева. В нем даже указывалось примерное время его смерти. Из содержания сообщения можно было сделать вывод, что информация утекает из ближайших кругов генерального секретаря или его врачей. Кроме того, предлагались прогнозы о его наследниках и среди них указывались имена Андропова и Черненко. Андропов, говорилось там, долго не проживет. Затем следовал его диагноз и варианты течения болезни.

Этот документ мог происходить только из одной организации — ЦРУ. Это письмо было скреплено грифом «Для ознакомления, совершенно конфиденциально».

Я снял документ на микрофильм и стал думать, как доставить материал в Центр. Следующая встреча была запланирована только через месяц. В таких случаях я должен был использовать согласованный сигнал и отправить письмо совершенно отвлеченного содержания на секретный адрес в Восточный Берлин. В нем тайными чернилами я сообщал, что у меня есть срочная информация и что я прошу о назначении внеплановой встречи. Через пять дней я получил ответ из Западного Берлина. В засекреченной форме мне сообщили место и время внеочередной встречи. Материал в полной сохранности дошел до Москвы, но в Центре никто не осмеливался показать его ЦК КПСС. ЦРУ обрисовывало слишком серую картину перспектив правительственных руководителей.

Но следует отдать должное американцам — все их прогнозы сбылись.

О трагической смерти американского президента Джона Ф. Кеннеди написано множество книг. Существует много различных версий, кто стрелял в президента и тщательно заметал все следы преступления. Во всех этих исследованиях так или иначе Ли Харви Освальд играет роль. К несчастью для нас всех, незадолго до совершенного покушения он вернулся в США из Советского Союза, где даже какое-то время жил и был женат на русской. Это дало возможность обвинить во всем случившемся КГБ. Проще доказательства на самом деле невозможно было предложить: Ли Освальда завербовали в Москве, обучили снайперской стрельбе и отправили снова в США для совершения запланированного покушения. Этому еще сегодня верят многие американцы.

Версия участия Кремля в «убийстве века» получила большую популярность, когда определенно стало известно о том, что Ли Освальд на самом деле имел контакты с КГБ. В этой связи на Западе скандальную славу получило имя полковника Олега Нечипоренко.

Вы вероятно помните элегантного господина, который в 1965 году беседовал со мной в гостинице «Советская». Я обещал еще раз подробно о нем рассказать, и сделаю это сейчас. О Нечипоренко на Западе помнят не только в связи с покушением на Джона Кеннеди. Писатель Джон Барон в своих знаменитых книгах о КГБ описывает «мексиканский период» Олега Максимовича, обозначая самым успешным офицером советской контрразведки в Мексике. Генерал Олег Калугин в своих статьях об операциях КГБ обвиняет Нечипоренко в том, что он допрашивал американских летчиков, попавших в плен во Вьетнаме. Я тоже раскрою секрет, связанный с его именем: этот человек заботился в Москве о Рамоне Меркадере, убийце Троцкого, после того, как тот отбыл свой срок в мексиканской тюрьме.

В начале восьмидесятых судьба опять свела меня с Олегом Нечипоренко.

Но вернемся еще раз к событиям, случившимся двадцать семь лет назад.

Осенью 1963 года в Мехико-Сити, Кальсада Такубая, 204 сотрудники резидентуры контрразведки КГБ организовали во дворе посольства волейбольный турнир. Когда игра достигла разгара, дежурный командир вызвал к себе 2-го помощника культурного атташе посольства, офицера госбезопасности Николая Леонова.

«Тут появился странный тип. Говорит, что американец, и просит немедленно поговорить с кем-то из посольства. На самом деле странный тип».

Одетый как для спортивной площадки, в майке и штанах, он принял американца в помещении, специально оборудованном для таких неожиданных гостей. Ли Харви Освальд вел себя странно и производил впечатление, будто только что испытал смертельный страх. Его глаза дрожали, руки потели и речь была бессвязной. Немудрено, что это изумило командира посольства. В завершение он развалился в предложенном ему кресле, достал из-за пояса револьвер большого калибра и положил его перед собой на стол. Николай Леонов одним взглядом оценил до упора заряженную амбразуру.

«Меня преследуют, — сказал американец. — Они, можно сказать, ходят за мной по пятам. Они в любой момент могут убить меня».

«Успокойтесь. Вы здесь в безопасности. Расскажите подробно, о чем идет речь».

«Об агентах американской контрразведки, о ком еще! — раздраженно ответил гость. — Они преследуют меня. Везде! Но я им так просто не сдамся. Они дорого за все поплатятся!» — и схватив револьвер, он стал трясти им.

Леонову с трудом удалось успокоить необычного гостя и вытянуть из него несколько связных предложений, из которых следовало, что Ли Харви Освальд жил в Советском Союзе и работал на фабрике поблизости Минска. После чего он вернулся в США с русской женой и сейчас ощущал преследования с непонятной стороны.

«Что послужило тому, что вы нас посетили?» — спросил Леонов Освальда.

«Хочу обратно в СССР. В этом мое спасение. Дайте мне сейчас и немедленно въездную визу».

«Это невозможно. Вам необходимо подать запрос, его проверят в соответствии с правилами и примут решение. Вы должны понять, что я не могу сам решить этот вопрос».