«Лимонка» в войну

Очередной залп 82-мм миномётов лёг рядом с нашим двором. В блиндаж вбежал Нагай: он с Краматорска, воюет уже полгода. Долго собирался «на двор», только сел в уличный туалет, и здесь мощно ахнуло. Валерьян, немолодой мужик, под пятьдесят, сказал, что раз три дня собирался сходить, так же сел, так же рвануло рядом, «испужался» так, что еще неделю сходить не мог… Все посмеялись, подоспел чай, и через десять минут анекдотов и баек все забыли об упавших рядом минах, которые легко превратили бы наш блиндаж в братскую могилу.

На следующее утро начался первый день перемирия, и всё стало стихать, хотя два украинских танка выезжали ближе к вечеру, но долго не обстреливали. Ребята выстрелили по ним из противотанковых установок или гранатомётов, и они уехали, услышав ответный огонь. Такие вылазки были каждый день.

Я пошёл рассматривать дома. Всё брошено, в некоторых домах остались куры-гуси. По улицам бегают кошки и запуганные собаки, жмутся к людям, греются и кормятся – я кормил беременную кошку.

Помимо побитой мебели и посуды в домах два рода предметов: иконы и детские вещи. В одном из домов знакомый ополченец нашёл на полке сборник старинных книг на старославянском языке. Жития святых. Батюшка, видимо, жил. На полу лежал величиной с предплечье потускневший православный крест, который был в одном месте затёрт. Когда поняли, что он медный, крест бросили. Знакомый положил его аккуратно на стол. На следующий день креста уже на месте не оказалось…

Но всё это были лишь детали, некоторые дополнения к основной картине. По всем комнатам, везде в доме, валялись детские вещи. В шкафах, на диванах и кроватях, на тумбочках и плотным слоем на полу.

Когда я зашёл в первый дом, я не знал, куда ступить. И долго рассматривая, не мог понять, почему кругом именно детские вещи. Разные шортики, платьица, колготки, джинсики и рубашечки, ползунки и распашонки. Ползунки валялись и во дворах, в сараях, ими протирали в блиндажах посуду и руки. Я понял потом почему: мародёры не берут детские вещи, они их разбрасывают и оставляют без интереса. Вот вещи и валяются.

Дети как бы невольно оказываются главными участниками войны. Кажется, что Сокольники – это детская деревенька, и никто, кроме детей, здесь никогда не жил. Только дембельский альбом мужика, служившего в СА в 1985–1987 гг., замеченный мной в одном из домов, напоминает о взрослых, да еще DVD-диск с фильмом «Обитель зла».

Максим Громов, январь 2015

Дебальцево

Город, неделями не покидавший списки главных новостей, ставший в один ряд с Иловайском и донецким Аэропортом, встретил нас непривычной тишиной. Тишиной и пустотой, перед которыми меркнет луганская тишина. Столица ЛНР в дообеденное время не особо отличается от любого другого российского городка, работает рынок, кто-то приценивается к продуктам, люди спешат на работу, на маршрутку или же просто гуляют. Здесь – иначе. В маленьком городке, который, по замыслам украинского командования, должен был стать основой клина, меча, хирургических ножниц для разрезания Новороссии пополам, люди не спешат. Они отдыхают после пережитого, после почти трёх недель ада. Если жизнь в прифронтовом городке, где до позиций ВСУ реально дойти за пару часов пешком, можно назвать отдыхом.

На момент поездки, в середине апреля, подавляющее большинство людей всё ещё жили в наиболее пригодных для этого местах – в подвалах. Отступающие из котла киевские «освободители» старались побольше разрушить, расстреливая дома из танков и накрывая артиллерией жилые кварталы. В городе не осталось ни одного целого здания. Где-то дело ограничилось выбитыми стёклами, испещрённым осколками фасадом, а где-то пробоинами, куда спокойно сможет въехать мотоцикл или небольшой автомобиль. Есть и дома, куда попадали не единожды. Пятиэтажка, в которую «прилетало» восемь раз – страшное зрелище. И это – в центре города, в двух шагах от комендатуры и вокзала. Что же творится на окраинах, куда нас не пустили (там всё ещё идут работы по разминированию и уборке завалов), страшно представить.

В центре, хоть он очищен и уже идут восстановительные работы, можно без труда найти осколки, достаточно лишь повнимательней смотреть под ноги. Вдоль железнодорожных путей, соединяющих Донецк и Луганск, срезаны провода. Так украинские мародёры в форме ВСУ зарабатывали на хлеб с икрой, следуя принципу «война всё спишет».

Уезжая из этого маленького городка, начинаешь иначе смотреть на «минские соглашения», переговоры о мире и войну в целом. Бабушки, спокойно рассуждающие, куда пойдёт дальнейшее наступление и насколько хорошо укрепились «эти фашисты в семи километрах». Обсуждающие будущий урожай мужчина лет сорока и девушка, может быть, отец и дочь. Или старушка, едущая на кладбище навестить мужа. Жизнь продолжается, а в окошке заднего вида мелькает перечёркнутый дорожный знак «Дебальцево».

Тов. Север, июнь 2015

Одесса под хунтой

Четырёхчасовой «бой на Греческой» был уже проигран – нас разбили. Часть людей отходила на Куликово поле, часть рассеялась по переулкам и подъездам. Оторвавшись от толпы майдаунов, мы бежали по Льва Толстого…

Внезапно я понял, что мой город захватили. По улице спокойно прогуливались прохожие, гуляли под ручку, заходили в супермаркеты, сидели в кафе – день-то был выходной! В квартале отсюда – мостовая раскурочена, всё усыпано камнями, битым стеклом, дымовыми шашками. Красным валуном раскорячилась разбитая пожарная машина, которой майдауны таранили оцепление милиции. Догорали коктейли Молотова, на асфальте валялись гильзы, остывала кровь. А здесь была другая реальность – реальность выходного дня. Я ковылял по улице с разбитой головой, в крови, с дубинкой и щитом в руках, мои товарищи бежали в бронежилетах и средневековых шлемах с забралом – прохожие смотрели на нас без особого удивления, как если бы по тротуару шла лошадь или пони. Тогда у меня возникло чувство, что я бегу как будто по чужой земле. Я понял, что город уже оккупирован.

Из населения сейчас начисто вытравливают русскую идентичность. По всем телеканалам, на всех популярных сайтах, во всех газетах жуткий пропагандистский угар. Эта каждодневная промывка мозгов превращает людей в настоящих зомби; я видел этих зомби – своих сокурсников. Я специально смотрел им в глаза – там была пустота, они мёртво смотрели куда-то в пространство и словно транслировали поступающий извне сигнал: «Америка будет продавать нам газ по 85 долларов», «Европа будет строить у нас заводы»…

В таких безмозглых и жестоких зомби превратилась преимущественно молодёжь: школьники и студенты. Коктейли Молотова, которыми поджигался Дом профсоюзов, готовили школьницы 14–17 лет. Сейчас возрастная планка опустилась – с сине-жёлтыми ленточками в волосах массово ходят девочки начиная с первого класса. На первое сентября целые школы и классы выходили на линейки в украинских вышиванках под звуки «ще нэ вмэрла».

Традиционный «урок мира» был несколько переформатирован. Когда я учился в школе, нам читали урок: «Украина – держава европэйська». Плоды данных уроков эта грёбаная страна, которую я ненавижу, пожала на Евромайдане. Сейчас тема первого урока – «Антитеррористическая операция», борьба за целостность Украины. Дети должны знать, как доблестно воюют «воины АТО» из «Азова» и «Айдара», они должны знать, кто «герой», а кто «оккупант», кто такие «сепаратисты» и «террористы» и как выявлять их среди своих соседей, друзей, родителей. В раннем школьном возрасте ребёнок впитывает в себя окружающий мир, как губка воду. Плоды этих уроков мы будем пожинать позже – на наш век хватит этих плодов.

Далее – жёлто-синие мокасины с надписью «Единая страна». Это смешно? Так что живёт средний одессит в жёлто-синей национальной гамме: выкрашены столбы, ворота, мосты, заборы, деревья, стены, ногти. В праздничные дни красятся лица, усы (один жёлтый, другой синий – два весёлых уса). А надо учесть, что человек воспринимает мир преимущественно зрительно: около 90 % информации он «пожирает» глазами. Национальные цвета должны въесться в подкорку, по самые гланды.

Пропаганда, какой бы массированной и всеобъемлющей она ни была, не может полностью обеспечить власть над городом. Нужен страх, чтобы народная животинка тряслась в своей квартире и боялась носа выказать на улицу. Город окружён блокпостами, на них дежурят вооружённые то ли майдауны, то ли нацгвардейцы. Подобные блокпосты разбросаны по всей области – там всё серьёзней: окопы, БТРы, противотанковые ежи, установленные на пляжах. Мужское население массово мобилизуется на пушечное мясо: облавы устраивались на предприятиях, в институтах, школах. Разумеется, менты с повестками ходят по домам. При этом Одесская область является первой по количеству уклонистов, соответственно массово заводятся уголовные дела.

Милиция в городе работает плохо. Резко повысился уровень преступности, зато СБУ занялось настоящей охотой за русскими активистами. За «сепаратистскую деятельность» хунта даёт от 10 до 15 лет тюрьмы. В течение лета по новостям то и дело сообщалось о «раскрытии диверсионных групп», и аресты, аресты, аресты. Все эти пять месяцев люди пропадали в СБУ один за другим. Улики – якобы какое-то оружие, а также – газеты, листовки, георгиевские ленточки. Кроме того, прошла новость, что по окраинам города создаются тренировочные лагеря, в которых будут вооружать и обучать бывших майдаунов, дабы те следили за порядком «в Одэси». Известно уже о пяти базах, где формируются эти «эскадроны смерти». Одна из них называется «Укроп» (не шутка!), там уже создано целое женское подразделение.

При этом существует русское подполье. За эти месяцы было совершено несколько поджогов Приватбанка Бени Коломойского, взрыв военкомата, а также обстрел блокпоста украинских войск в области. Из последних нашумевших происшествий: подрыв железнодорожных путей в городе. Было ли это делом рук партизан или же провокацией СБУ – остаётся под вопросом.

За пять месяцев в маленьких тёмных головах за толстыми черепными коробками смогла проклюнуться только одна мысль: «лишь бы не было войны», чтобы «эти» со своими георгиевскими ленточками, «эти», которые называют себя русскими, не вернулись и не устроили войну, как на Донбассе. Чтобы можно было хоть как-то выжить в такое трудное время… А дальше всё как-то наладится – мы ж пережили девяностые, мужики, ёпта! А интеллигентный студент, мой товарищ-ренегат, добавит: «В Одессе всё неоднозначно, есть страх, есть раскол…»

Нет, дружок, всё однозначно. Единственный светлый момент, который я вижу, таков: ни миролюбивые лояльные животные, ни местные украинские выползни – они нас не ждут. Они сейчас одуреют от безнаказанности, от собственного произвола, они почувствуют себя хозяевами города, они расслабятся и не подумают, что мы можем вернуться. А мы вернёмся, и земля у них под ногами загорится. Да, Одесса.

Юрий Север, ноябрь 2014

Луганская (Народная) Осень

Осень властно вступила в свои права; та самая, хитрая лисица-осень, засыпавшая город ровным слоем своих жёлтых надежд, таких же сыпучих, как осенние листья. Диким шабашем на Лысой горе Луганска отыграли черти первую партию. Осень ложилась им на спины: пустила морок, осевший вместе с крошкой осыпавшихся стёкол, кирпичей, асфальта, разбитых стен, домов, омытых градом и дождём. Но осень начала расти грибной поляной рынка, и появились люди-грибники. Зашевелился Вавилон, и Вавилонская Блудница оголила ногу. Не топчут берцы разбитых улиц скудный кров, и кажется, что жизнь в который раз стремится одержать тотальную победу над неизбежностью смерти. Тому виной неудержимой силы надежда, такая же непобедимая, как смерть.

Я помню, как зарождались эти надежды на мирное небо над головой. Помню время, когда эти надежды казались такими лёгкими и доступными, такими достижимыми: вот-вот, и наступит перелом, и мы пойдём в атаку, а город заживёт своей привычной мирной жизнью, и все хватали эти надежды, как в детстве хватали кузнечиков. Помню это со Славянска, когда почти каждый ополченец мог поклясться и клялся чуть ли не каждой собаке, что все поляжем, но город не сдадим… Осколки разбитых надежд разлетелись шрапнелью по Донбассу, но самые предприимчивые всё чаще находят их хрупкие остатки, собирая мозаику новых иллюзий.

Луганск перестали обстреливать с приходом осени. К этому времени освободили Новосветловку (Краснадонское направление, дорога на Изварино), от которой, после того как укры устроили кровавый бал, осталось название, чёрный пепел и местные жители, висящие на обгоревших столбах. Освободили Хрящеватое – очередной портал в Вальгаллу, зачистили аэропорт, который стал более походить на кратер рухнувшего с холодного неба метеорита. После того, как юго-восточные позиции укропов (ранее наши) зачистили наши добровольцы, наступило временное, шаткое перемирие, при котором держали ухо востро – кто же первый его нарушит.

Из Дома правительства поступило распоряжение к первому сентября подготовить школы, а с 1 октября вузы. Школы открылись, но перемирие оставалось шатким.

Несколько дней до Дня города. Было обещано долгожданное электричество, что казалось уже давно забытым пережитком мелкобуржуазного застоя, вытесненного всецело неизбежным военным коммунизмом. И снова смутная надежда добавилась в сердцах. Но колючая атмосфера недоверия не позволяла вдыхать полной грудью этот новый воздух, не тронутый гарью. Разведка притащила языка, и сказал язык, будто нацгвардия готовит большой фейерверк ко Дню города.

Слухи разбредались, как голодные собаки, не пропуская мимо себя ни одной мусорки. День города был воистину ментальным праздником для столицы республики: играла музыка на площади – Кинчев с «Небом славян». И шёл люд на площадь, стоял вдоль дорог, встречая праздничный автопробег своими широкими улыбками тусклых зубов и блеском хрусталиков той самой надежды на влажных глазах. Город в тот день превратился в автопарк, где боевые машины представляли себя народу, и народ приветствовал их. Даже хмурая БМП, сбившая столб в самом центре города на улице Оборонной, не испортила настроения граждан, ослеплённых мирным, не-взрывающимся солнцем.

Интересную историю имеет улица, называемая Оборонной. Во время Великой Отечественной, в 43-м году, когда мощные советские танки, пыхтя жаром, уничтожали нацистов, не менее мощный советский народ выстроился вдоль центральной улицы, пилящей город пополам, образовав цепочку от позиций до завода. Так передавали снаряды по цепочке на фронт…

Город стал приводить себя в порядок: постепенно появилось электричество, сотовая связь и прочие атрибуты цивилизации, заложниками которых мы невольно оказались. Город стремится процветать и, как социальный механизм, защищается плотной атмосферой серого неба, ретушируя перманентную пальбу своих окраин. Осенний морок. Дымка. Некогда зелёный, город деформировался – пробоины, пожелтевшие под напором осени…

Поэт, ноябрь 2014

Случай в глубоком тылу

Сбор гуманитарной помощи очень обогащает опыт, начинаешь глубже понимать людей.

Более глубокий и интенсивный опыт – это фронт, это военные медицинские учреждения, но об этом должны писать совсем другие люди. На своём скромном месте я вижу достаточно много пакостных проявлений человеческой натуры, но на общее впечатление погружённого в процесс активиста они влияют мало. Главную роль всё же играют положительные, простые и естественные чувства.

Однажды в летний день мы стояли в пикете, собирая помощь для ополчения и агитируя проходящих мимо людей. К нам подошла женщина, обычная такая женщина, особенно ничем не примечательная. Она торопливо оглядела стенд, задала несколько вопросов и, удостоверившись в нас, сказала что-то вроде того: «Как же я рада, что вас встретила. Давно пыталась найти кого-то подобного, наткнулась совершенно случайно». Потом она уточнила, до какого времени продлится пикет и есть ли у нас машина. Получив ответ, женщина дала свой телефон и попросила подъехать к городской больнице.

В назначенное время мы с товарищем, следуя её указаниям, припарковались у заднего входа в одно из отделений больницы, в стороне от камер наблюдения. Подогнав машину ещё чуть-чуть поближе, мы стали ждать.

Она вышла из дверей вместе с мальчиком-санитаром, оба под завязку нагруженные упаковками с медикаментами. Озираясь по сторонам, они подошли к машине и, убедившись, что на стоянке нет случайных прохожих, начали быстро укладывать к нам в багажник пакеты и свёртки. Затем мальчик сбегал ещё раз в здание больницы и вернулся с новыми пакетами.

«Только не говорите никому, откуда это взяли, у меня будут неприятности, если узнают», – сказала она. Мы ещё немного поговорили о Донбассе. В основном говорила она, высказывая нам свои переживания со свойственным для наших женщин искренним чувством. После этого мы торопливо уехали.

В машине лежали вещи с пикета, стенд, медикаментами был забит багажник, и часть из них, наиболее хрупкие, мне пришлось везти у себя на коленях, потому что другого свободного места уже не было.

Приехав в штаб, мы аккуратно выложили на стол добытое в нашем маленьком приключении. Шприцы, антибиотики, капельницы, растворы, всякие неизвестные, но явно полезные таблетки и инъекции. Часть из этого вряд ли встретится в свободной продаже. Мы понятия не имели, сколько всё это стоит. Нам хотелось верить, что Российское государство, само того не ведая, достаточно основательно помогло больницам Луганска.

Вот так наблюдаешь в глубоком тылу небольшие в масштабах войны личные подвиги. Контакты этой женщины мы потом потеряли в намертво зависшем телефоне, и больше её уже не видели. Переданные медикаменты мы переложили в коробки, а упаковки с упоминанием названия городской больницы отнесли в ближайший мусорный бак. Через несколько суток медикаменты уехали в Луганск в составе общего от нескольких регионов груза гуманитарной помощи.

Генри О., сентябрь 2015

Органы

Чтобы встретить добровольца Олега на городском автовокзале Донецка, нам пришлось пройти пешком через всю центральную часть города. В два часа ночи это сделать достаточно проблематично из-за комендантского часа. Опасаясь патруля, мы прошли без приключений практически весь путь и у самого входа на вокзал напоролись на милицейскую машину и мужиков с автоматами.

Здесь есть важный момент – если патруль вас заметил, то лучше и не пытаться его обойти. Вместо этого мы подошли и внаглую поинтересовались дорогой на автовокзал. Этот нехитрый психологический трюк сработал, и нас пропустили, пожелав удачи. Свою роль в удостоверении нашей благонадёжности сыграли красные паспорта. Эти отличные книжечки не раз выручали нас в Донецке.

Олег ждал нас на вокзале в адидасовском спортивном костюме и такой же «спортивной» шапочке. Типичный «пацанчик с раёна», но в хорошей физической форме, кандидат в мастера спорта по самбо, как потом выяснилось. Наскоро поздоровавшись и извинившись, мы двинулись на нашу съёмную квартиру. Нас было трое – будущий ополченец Олег, я и Андрей.

Немного отойдя от автовокзала, Олег начал заметно нервничать, а потом совсем остановился: «Не, ребята, здесь что-то не то. Вы не те, за кого себя выдаёте. Органы… мы-мы-мы-ме, органы… я знаю, я читал про это». Немного послушав его, мы с удивлением поняли следующее. Будущему ополченцу Олегу по ряду косвенных признаков показалось, что мы собираемся отвести его на конспиративную квартиру, чтобы разобрать на запчасти и во славу единой Украины отправить их за большие деньги через линию фронта. Органы – очень ценный товар.

А Олег всё крутился на месте, готовый в любую минуту драпануть от нас в ближайший двор, и выдавал новые тезисы телевизионной пропаганды, пропущенные через его несложно устроенный мозг: «Руки врачей, у вас руки врачей, вы не похожи на военных». «Идиот, мы волонтёры. Он – зубной техник, а я – программист». Доказать что-то Олегу было уже невозможно, и мы просто двинулись вперёд, надеясь, что парень испугается остаться один посреди ночи в незнакомом городе.

Он действительно пошёл за нами на дистанции в несколько метров, готовый предпринять самые решительные действия в случае провокации с нашей стороны. Наша компания выглядела очень глупо. Всю дорогу я себе представлял, как нас тормозит патруль и Олег начинает истерично жаловаться, что мы собираемся разобрать его на органы. Нас кладут на землю, в лучшем случае просто забивая прикладами до полусмерти, да и его тоже крутят на всякий случай. Где-то через месяц в ситуации разберутся, подтвердят наши личности и выпустят на свободу.

К счастью, кроме нетрезвого ополченца нам никто не встретился по дороге. В паре мест мы проходили через сомнительного вида дворы, куда Олег очень неохотно следовал за нами, но всё же он пересилил себя и не очень смело дошёл до входа в квартиру.

Уже снимая в прихожей ботинки, мы услышали топот шагов по лестнице – это Олег рванул на свободу. Спугнули. Спускаюсь во двор. «У вас там лекарствами пахнет». «Конечно, пахнет, мы их привезли для наших ребят-ополченцев». Он настолько нас достал, что единственным желанием было поскорее сбагрить его в военкомат, куда угодно, лишь бы подальше. Военкомат открывался только через 7 часов, а на улице он бы наверняка нарвался на новые приключения. Объясняю это Олегу. «Ничего, я постою здесь». Спускаемся по одному уговаривать его. Олег уже принимает боевую позу. Получить с ноги по голове от этого натренированного кадавра очень не хочется, поэтому приходится действовать осторожно.

Кое-как уговариваем его вернуться в квартиру. Ещё два часа он стоит у двери, подозрительно оглядывая нас. «А это что?» – тычет он пальцем в сторону туалета, совмещённого с душевой. Дверь с непрозрачным стеклом вызывает нездоровые ассоциации. «Это операционная», – не выдерживает один из моих товарищей.

Показываем фотографии с пикетов по сбору помощи для Донбасса, сделанные месяц назад и ранее. Там наши лица, но это всё равно недостаточно убедительный аргумент.

Дальше мы начинаем прикармливать Олега «чайком с Майдана» и кашей. Жрать и пить после пережитого ему очень хочется. Ест он всё так же у входной двери, сидя на корточках. Убедившись, что его до сих пор не отравили и не усыпили, он становится расслабленнее, но всё так же заставляет нас потешаться над ним: «Э, а кто вы по национальности?» Братушки-армяне, белорусы и русские успокаивают его.

Утром Олег извинился, объяснив свое поведение усталостью с дороги. Он оказался хорошим, простым парнем, хотя от недоверия к нам не избавился до самого нашего расставания. У него сейчас всё в порядке, воюет в одном из отрядов ополчения.

Вот так мы не разобрали на органы Олега.

Шмель, июнь 2015

Из приключений Бенеса Айо

Я родился и вырос на территории СССР, являюсь свидетелем всех тех социально-экономических и политических ужасов, которые постигли его жителей после варварского разрушения нашего социалистического государства (гражданские войны, территориальные конфликты, навязанная правящей капиталистической элитой межнациональная рознь, тотальное обнищание масс, высочайшая социальная дифференциация, эпидемия алкоголизма и наркомании и т. д.) и, естественно, поддерживаю прогрессивную левую и народно-освободительную борьбу во всех экс-советских республиках. Речь идёт о движениях, политических организациях и идеях, которые имеют сильный социалистический посыл и несут в себе отрицание произошедшего контрреволюционного буржуазного переворота, который, например, привёл к тому, что значительные территории, исторически населённые преимущественно русскоязычными жителями и в прошлом (до братского СССР) принадлежавшие России (Крым, Новороссия), оказались частью крайне националистического русофобского псевдогосударственного проекта под названием «Украина», и проживающие на них люди подвергаются жесткой этнической и экономической дискриминации со стороны правящей этнократической элиты.

Это, разумеется, касается и Латвии, где я являюсь активистом местного отделения партии «Другая Россия» и членом «Штаба Защиты Русских Школ» и вместе со своими товарищами выступаю за социальную справедливость, сохранение школ с русским языком обучения, против находящейся у власти националистической клики, за дружбу народов, за налаживание экономических и политических отношений нашей Республики с Россией и за её участие в тех интеграционных процессах, которые происходят на Востоке (я имею в виду Евразийский союз, СНГ, Таможенный союз и т. д.).

Я с большим энтузиазмом воспринял те демократические процессы, которые произошли в Крыму и на юго-востоке Украины после евронацистского путча на Украине – образование 27 февраля Народного правительства Аксёнова с провозглашением курса на проведение референдума о статусе их региона и массовые антиолигархические и профедералистские протесты на Донбассе во главе с Павлом Губаревым.

В Крым я прибыл в начале марта со своими российскими товарищами по партии «Другая Россия» и вступил в отряды самообороны. Совместно с крымчанами, приехавшими сюда жителями Донецка, Луганска, Днепропетровска и гражданами некоторых бывших Советских Республик мы, в частности, охраняли еще не сдавшуюся украинскую воинскую часть в Симферополе, регулярно проверяя выезжавший оттуда и въезжавший транспорт на наличие оружия; постоянно патрулировали город, поддерживая там порядок, и охраняли здание Крымской прокуратуры.

Это была вполне официальная служба, которую наша рота проходила в ночное время – мы были одеты в камуфляж и вооружены. Кто-то из приезжих ребят жил в казармах, а местные днём уходили домой; я же в дневное время находился в штабе «Другой России» – небольшой квартирке, которую мы сняли в центре города. На отдых времени практически не оставалось, поскольку, поспав несколько часов после дежурства, я обычно направлялся на площадь Ленина, где участвовал в массовых торжественных мероприятиях, организованных в предвкушении референдума, выступал на митингах около памятника Ленину и общался с представителями различных пророссийских и коммунистических организаций.

Находясь в Крыму, я был свидетелем просто небывалого вожделения масс и эйфории, будоражившей их сознание в связи с освобождением из-под киевского диктата: по улицам Симферополя ходили толпы людей с российской и советской символикой, проезжали машины с водружёнными на бампере российскими флагами; чуть ли не каждый день на площади Ленина проходили концерты и всевозможные праздничные мероприятия, посвящённые возвращению Крыма в материнское российское лоно. Большая часть опрошенного мною населения – на улицах, в магазинах, парках и т. д. до референдума планировала сказать решительное «да» России, а после – с радостью приветствовала свершившееся долгожданное объединение.

Хочу сказать, что я лично во время своего ночного дежурства в Крыму ни разу не столкнулся с какими-либо эксцессами или вооружённым противостоянием. Правда, 17 марта в наш город прибыл 17-летний экстремист «Правого сектора» из Львова и обстрелял одну из украинских воинских частей со строившегося 6-этажного здания, убив при этом одного украинского солдата и одного бойца Самообороны и ранив нескольких человек. Целью этого террориста было посеять панику среди людей и внести раздор между Самообороной и сдававшимися украинскими военными. Поскольку Верховный Совет Крыма где-то ближе к середине марта уже провозгласил независимость Республики и готовился к проведению референдума, украинским солдатам было предложено либо оставаться служить в новом государстве, либо уезжать на Украину. Никакого насилия к украинским силовикам мы не применяли. Я несколько раз беседовал с ними – вполне добродушные люди, говорившие, что являются патриотами Украины и собираются возвращаться домой, но крайне недовольны случившимся в Киеве государственным переворотом, считая, что именно из-за этого и произошла уже безвозвратная потеря Крыма.

Когда я был в мае арестован на Луганщине украинскими силовиками, то один из них – русский – в ходе политической беседы на повышенных тонах сказал, что он типа выступает и против «киевского майдана», и против «майдана на Донбассе и в Крыму», и крайне недоволен тем, что его дом и семья находятся в Крыму, а он служит в украинской армии и теперь ему придётся потерять свою недвижимость (это он считает величайшей трагедией, чуть ли не сломанной судьбой!). Я ему возразил: «А кто тебе мешает поехать в Крым, объяснить свою ситуацию, принять российское гражданство и оставаться там вместе со своей семьей – работа найдётся». Он же ответил, что не хочет в Россию. Но ведь это дело его личного выбора, где жить.

После референдума по статусу Крыма, когда 97 % жителей проголосовало за воссоединение с исторической Родиной, я отправился с товарищами в Донецк (18 марта), дабы принять участие в митингах и демонстрациях трудящихся, планировавших провести аналогичный референдум на Донбассе.

Мощные народные протесты начались на Донбассе фактически одновременно с Крымом, и еще 23 февраля люди пришли к горсовету, а 1 марта во главе с Губаревым – к Обладминистрации, чтобы высказать своё недовольство победой майдана. Надо, кстати, отметить, что как Крым в 1991–1992 годах, так и Донбасс в 1992–1994 уже проводили заседания своих верховных советов и всенародные референдумы, на которых большинство населения высказывалось за широкую автономизацию своих регионов или независимость, что было вызвано как этнонациональными особенностями этих территорий – большая часть населения русскоязычные и русские, как историческими особенностями – раньше и Крым, и Донбасс являлись частью России, но по административным соображениям были при СССР переданы Украине, так и экономическими причинами – в постсоветские времена украинской «оккупации» Крым превратился в депрессивный дотационный район, а Донбасс получал недостаточное количество финансовых отчислений от общегосударственного пирога на социальные нужды, развитие инфраструктуры, модернизацию промышленности и т. д. – гораздо меньше, чем запад и центр Украины при внесении гораздо больших налогов в общий бюджет (то есть фактически обкрадывался).

Таким образом, идея автономизации или независимости исторически населённых преимущественно русскоязычными жителями регионов Украины не возникла как-то спонтанно после февральского путча, а вызревала и давала о себе знать в виде всевозможных политических проявлений (референдумы, акции протеста и т. д.) уже давно, сразу же после распада Союза, и явилась следствием смычки двух факторов – экономического регресса и создания новыми правителями этнократической Украины (способ, при помощи которого пришедшая к власти буржуазия, в том числе и выходцы из партноменклатуры, решившие конвертировать власть в собственность, смогла отвлечь украинские массы от снижения уровня жизни, сплотив их вокруг идей «Великой Самостийной Украины» и борьбы с во всём виноватыми москалями).

Находясь в Донецке, каждую субботу и воскресенье мы с товарищами ходили на массовые митинги, которые проходили на площади Ленина, а затем участвовали в многочисленных демонстрациях и шли к зданиям обладминистрации или городского Совета. Большая часть народа в то время выступала с пророссийскими лозунгами, ибо, воодушевившись крымским успехом, мечтала, что Россия примет и их в своё добродушное лоно. Люди держали в руках флаги СССР, России, Донбасса, Донецка и требовали проведения референдума о статусе региона подобно крымскому. Мы общались с представителями различных политических организаций и планировали совместно пойти в городскую администрацию к местным депутатам и в жёсткой форме потребовать у них высказать своё отношение к проведению референдума – «либо вы за, либо против». И если против, то почему? В таком случае на депутатов, которые чинили препятствия проведению референдума, мы собирались оказать жёсткое давление, типа оклеивания их домов критическими листовками, блокирования их личного автотранспорта и т. д. Параллельно мы также планировали в один из дней захватить здание обладминистрации и городского Совета – все это обсуждалось на наших встречах с общественными движениями. На митингах народ постоянно вспоминал о герое донецкого сопротивления Павле Губареве, который в марте был схвачен СБУ, жестоко избит и оправлен в киевскую тюрьму. Мы требовали отпустить Губарева. На тот момент его формальным заместителем был Роберт Доня, весёлый харизматичный парень, руководивший недавним захватом СБУ. Доня пользовался необычайной популярностью в толпе и обычно появлялся в конце митинга на очень короткое время, а часто и вообще не приходил на наши мероприятия, поскольку СБУ установило за ним слежку и несколько раз нападало на его машину, стреляло в упор и т. д. Роберт Доня сказал, что берёт нас в свою команду.

Во время своих выступлений я жёстко клеймил захватившую на Украине власть антинародную хунту и её ставленника в Донецке – коррумпированного олигарха Тарату и говорил, что евронацистский февральский путч был результатом передела власти и собственности между различными слоями крупной буржуазии и «на троне» оказались наиболее реакционные и террористические представители последней. Кровавые события в Донбассе, Чечне, Приднестровье и т. д. в целом являются последствием преступного разрушения СССР кучкой предателей, идиотов и откровенных мерзавцев, действовавших в своих личных корыстных интересах и по указаниям Запада. Поэтому для того, чтобы полностью прекратить все эти негативные процессы и войны, а также вернуть былую крепкую дружбу украинского и русского народов, нам необходимо, кроме отделения Донбасса от фашистской Украины, также вернуть социализм (в более совершенной, обновлённой форме) и восстановить СССР.

Через некоторое время по приказу губернатора Таруты (коррумпированного олигарха и ставленника Киева) я был незаконно арестован сотрудниками службы безопасности Украины (начало апреля). Меня обвинили в том, что, прибыв на Украину, я вступил в отношения с пророссийскими политическими организациями и координировал их действия с целью насильственного свержения государственного строя Украины и подрыва её территориальной целостности. Затем меня депортировали в Лондон, где я проживал в течение последних семи лет. Сначала меня хотели депортировать в Латвию, чьим гражданином я являюсь, но латвийские власти отказались впустить меня в республику и сотрудники латвийской компании «Air Baltiс» не позволили мне войти в самолёт в украинском аэропорту Борисполь. А когда я находился в Крыму, Управление по делам иммиграции Латвии заявило, что собирается лишить меня гражданства за участие в силах Крымской самообороны.

Находясь в Лондоне, я получил большое количество писем от товарищей из ДНР с просьбой вернуться и продолжить участие в общественно-политической и военной деятельности. К тому времени моя партия «Другая Россия» уже планировала отправлять интербригады на юго-восток. Мне очень хотелось попасть в Донецк до проведения референдума 11 мая, чтобы посмотреть, как он проходит, пообщаться с народом, заняться агитацией, а позже примкнуть в качестве добровольца к ополченцам. В конце апреля я прибыл в Россию (после предыдущей депортации мне был запрещен въезд на Украину) и вместе с двумя товарищами по партии «Другая Россия» (один из Краматорска, другой – из Москвы) перешёл на территорию Луганщины, где нас через некоторое время схватили украинские силовики и передали в СБУ. Потом нас закинули связанными и лицом в пол в военные машины нацгвардии, заявив, что мы являемся военнопленными, и повезли в Киев. По дороге (около 8 часов) нас колотили ногами и цепями, пытаясь выбить показания против наших друзей, и привезли в киевское СБУ на допрос, где пытались заставить подписать какие-то бумаги против наших товарищей, но мы отказались. Потом меня повезли в Харьков и заперли там в воинской части на неделю и позже депортировали в Латвию. Когда я вышел из самолёта в Риге, то сразу же с трапа меня приняли несколько сотрудников полиции безопасности, государственной полиции и службы погранохраны. Сначала меня привели в ментовскую комнату в аэропорту, а затем – в здание полиции Безопасности, где один из сотрудников заявил о том, что, мол, я в сентябре кому-то якобы передал мешок с наркотиками. Я заявил, что это наглая ложь, и понял, что, возможно, меня собираются подставить или пытаются запугать.

Следователь предъявил мне обвинения в призывах к насильственному свержению госстроя Латвии, изменению конституционного, политического и экономического устройства Латвии, в призывах к ликвидации независимости Латвии, а также через два месяца власти добавили третью статью – «подрыв территориальной целостности Латвии». Данные обвинения полиция безопасности построила на моих интервью и выступлениях на митингах в Крыму и Донецке, когда я сравнивал неонацистскую хунту, узурпировавшую власть в Киеве, с латвийским этнократическим режимом, который уничтожает русские школы, лишил в 92-м году сотни тысяч жителей гражданства, а теперь поддерживает нелегитимную и фашиствующую украинскую клику.

Сначала меня кинули в КПЗ, а затем в рижскую центральную тюрьму. Благодаря своим адвокатам – известному защитнику русскоязычных жителей Латвии Иллариону Гирсу и патриотке Новороссии Имме Янсоне меня выпустили из тюрьмы через два месяца под ментовский контроль до суда. Я был вынужден постоянно находиться в Латвии (где я не жил на протяжении последних 7 лет), два раза в неделю отмечаться в здании полиции безопасности и не имел права покидать пределы страны. По ночам ко мне в квартиру приходила полиция и проверяла, чем я занимаюсь.

Со своими товарищами я проводил в Латвии акции протеста около украинского посольства против войны в Донбассе, распространял листовки в поддержку Новороссии.

Ещё когда я находился в тюрьме, бывший председатель правительства ДНР товарищ Бородай предоставил мне гражданство ДНР.

Я осознавал, что никакие перемирия не соблюдаются киевскими фашистами и они продолжают ежедневно бомбить и обстреливать Донбасс. И принял решение отправиться на помощь Новороссии как можно быстрее, сомневаясь в возможности добиться правды в латвийском суде в ближайшее время и при нынешней геополитической обстановке. Поэтому я отправился в Новороссию.

Во время выходных перед новогодними праздниками, когда бдительность полиции безопасности и погранохраны притупилась, мне удалось вырваться. Я добрался автостопами до Эстонии. Потом шёл лесом около 10 километров – так как там есть пограничники. Затем я автостопами доехал до Таллина, сел на корабль и поехал в Финляндию в Хельсинки. А из Хельсинки я на автобусе доехал до Ленинграда, а оттуда на поезде до Москвы. Путь занял несколько дней. А из Москвы (побыв там три дня) я доехал до Шахт, а оттуда на машине в ЛНР.

* * *

В 2014 году город Дебальцево попал в зону вооружённого конфликта и некоторое время находился под контролем ДНР. С 21 июля по 28 июля в Дебальцеве происходили бои между отрядами ополченцев и украинской армией, постоянно атаковавшей город, в том числе из установок «Град». И 29 июля украинским силовикам удалось полностью овладеть Дебальцевом. Три дня люди сидели в подвалах, миномёты, «Грады», разрушения и пожары. Далее последовали проверки документов украинскими силовиками, аресты, расстрел мэра города.

40 % украинских военных в Дебальцеве составляли солдаты-срочники, собранные в ходе последних волн мобилизации по всем областям Украины, кроме регионов Донецка и Луганска. 40 % – призывники старшего и старого возраста. В третью категорию – около 20 % – попали боевики нацгвардии, которая была приставлена к срочникам и мобилизованным, не давая им покинуть боевые позиции. Боевики нацгвардии фактически выступали в качестве отрядов СС, отличающихся жестокостью не только в отношении к мирным жителям, но и к военнослужащим ВСУ.

Находясь в Дебальцеве, укропы очень прочно обосновались там и издевались над мирными жителями, занимались мародёрством, грабежами и изнасилованиями. Из Дебальцева укропы постоянно обстреливали позиции ополченцев и осенью готовили наступление оттуда на Горловку, Енакиево и Первомайск. Нам никак не удавалось отбить этот город, поскольку противник был там очень хорошо укреплён и, по некоторым данным, там располагалась натовская военная техника и инструкторы (кстати, позавчера мы обнаружили в Дебальцеве американскую радиолокационную станцию, а многие солдаты АТО были одеты в натовскую военную форму).

Однако в январе силам ополчения, в котором участвовали как бойцы армии ДНР и ЛНР, удалось взять Дебальцево в полукольцо. 30 числа мы взяли окружающие населённые пункты Углегорск и Никишино, уничтожив кучу вражеской техники. Многие укропы сдавались в плен, а пытавшиеся вырваться из окружения попадали под перекрёстный обстрел нашей армии – ДНР и ЛНР соединились в районе Дебальцево. В начале февраля было окружено до 8 тысяч укропов. Установлен контроль над автомобильной дорогой Артёмовск – Дебальцево и таким образом полностью перекрыто снабжение ВСУ боеприпасами и провиантом.

6 февраля между украинскими силовиками в Дебальцеве и ДНР была заключена договорённость о создании гуманитарного коридора для ухода мирных жителей в ДНР или Украину, но укропы обманули нас и не сообщили населению о том, что можно уйти в ДНР, в результате чего около 600 человек выехали на Украину и только 30 в ДНР. Кстати, под видом мирных жителей часть ВСУ с оружием сбежали в Славянск.

В связи с нашими успешными действиями на фронте Порошенко запросил в конце января перемирия и призвал срочно провести консультации в Минске. В этом его поддержали лидеры ЕС, выступив в качестве посредников на переговорах. Однако, несмотря на согласованный 12 февраля режим прекращения огня, согласно условиям которого Дебальцево должно принадлежать ДНР, Киев не прекращал обстрелы Донбасса и продолжал зверствовать в Дебальцеве. Захарченко и Путин потребовали у укропов, блокированных в Дебальцеве, сдаться, но фашисты в течение всей первой половины февраля отчаянно пытались вырваться из котла.

После того, как мы практически полностью окружили Дебальцево, замкнув «карман», ВСУ разместили тяжёлую артиллерию по всему периметру города и начали уже лупить во все стороны из города. В результате многие кварталы Дебальцева превратились в руины – на моих фото вы можете видеть разрушенные дома мирных жителей. Наши силы продолжали бить по скоплению военной техники укропов из САУ-шек, «Градов» и миномётов, и на окраину города около 10 дней назад вошла наша разведывательная команда, но она попала под плотный огонь укропов, и погибло около 10 человек (в том числе 3 бойца интербригад, в частности мой друг Рафик Абзалов и Усов). Одному из них – молодому сержанту из ЛНР – укропы предложили сдаться в плен, и когда тот согласился, его просто зверски изрезали ножами.

Власти Новороссии выдвинули жёсткий ультиматум ВСУ в Дебальцеве – либо вы сдаётесь и получаете возможность вернуться целыми и невредимыми на Украину, либо вы будете уничтожены. Сотни укропов начали сдаваться в плен; часть их, оболваненная пропагандой, даже не знала, что находится в окружении, хотя и не получала питание в течение 10 дней; часть – продолжала сопротивляться, ибо командиры сказали им, что если они отступят, то их расстреляют заградотряды (боевики из нацгвардии). Где-то 16 февраля ополченцы вошли в Дебальцево и начали зачистку города; город на 90 % находился уже под нашим контролем. При этом раненых мы, в отличие от укропов, не добивали, а оказывали им первую помощь и отправляли на лечение, в том числе в Ростов. Операцией руководил товарищ Захарченко, получивший позже ранение и отправленный на лечение в Алчевск.