«Лимонка» в войну

Печень, январь 2015

Бери и делай!

В партии я с 11-го года. Был в основном в Алтайском отделении, полгода в Питерском. Из Питера вернулся в Барнаул и сразу же из Барнаула поехал в Луганск. Границу с Украиной пришлось пересекать незаконно, потому что на Изварино тогда стояли украинские вояки. Мы ехали через какие-то картофельные поля, какими-то лесами… и вот так приехали в Луганск как раз в самый разгар бомбёжек. Луганск начали бомбить 1 или 2 июля и продолжали до середины сентября, буквально каждый день.

Когда я приехал, тех, кто не служил в армии, брали в 6-й взвод батальона «Заря», это был «фильтрационный» взвод, где определяли, куда взять человека. В 6-м взводе занимались простыми работами, типа погрузкой «градин», снарядов и прочего, ставили в наряды по кухне. Такая простая работа. Через неделю ушёл в 1-ю штурмовую роту. А оттуда по приказу Плотницкого (в это время он был министром обороны ЛНР) перевёлся в отдел кадров при штабе, где и прослужил большую часть времени. Пока в летний период не было никакой армейской структуры, это был отдел кадров батальона «Заря». Потом на основе этого отдела кадров сформировался отдел кадров Министерства обороны ЛНР.

Я помню всего один день, когда нас не бомбили – это было удивительно. Как выяснилось, в город заехала миссия ОБСЕ. Мы каждый день готовились к тому, что будем выходить из города, постоянно были под рукой бутыли с бензином, чтобы сжечь важную информацию. Сидели в полной боевой готовности. Перед штурмом Дебальцево мы выезжали на передовую с двумя батареями ГСАДН [гаубичный самоходный артиллерийский дивизион]. Собственно, мы объехали практически все окрестности Дебальцево.

У меня был товарищ Александр Усов, с которым мы прошли весь сознательный возраст. Вместе учились в школе, вместе переехали в Петербург, вместе поехали на войну. Когда артиллерия отработала, Саша участвовал в зачистке Дебальцево как мотострелок. 14 февраля он погиб, а я стал сопровождающим «груза 200», повёз его домой в Россию. Вместе с ним повёз тело ещё одного интербригадовца – Рафика Абзалова. Это было первый раз, как я уехал из Луганска. Если не считать отпуск, я здесь уже 9 месяцев.

Жизнь в России и здесь, конечно, контрастирует. В первую очередь отличается народ. Это всем понятно – южный народ более открытый, чем в России. Естественно, в России нет войны, но мне было интересно съездить домой, потому что я не знал, как там относятся ко всему. И когда я заехал в Барнаул, я удивился, что все готовятся к большой войне, все как-то ждут, сопереживают, интересуются.

Как приехал в город, сел в такси, и с этого началось. Таксист меня бесплатно довёз до дома – увидел, что я в форме Новороссии, кофе напоил. Мой путь до дома, который составил бы пять минут, занял где-то час: мы с ним разговаривали, сидели, пили кофе. С тех пор это продолжалось в той или иной форме, пока я в Луганск не вернулся.

Сергей Скляров, июнь 2015

Колесо

Дмитрий Колесников, позывной «Колесо». Нацбол, пришедший в ныне запрещённую НБП в далеком 1997 году. С марта активно участвует в Русской весне, воевал в ополчении в Краматорске, Славянске, Донецке и Луганске. Представлен к награде за бои под Дебальцево.

«Аннексия» Крыма. 11 марта мы приехали в Крым. Спустя несколько дней там должен был состояться референдум. Нашу группу нацболов на время референдума поставили на ответственный пост – охрану ЦИКа в Симферополе.

Революция. Прошла пара дней после референдума, и мы решили ехать в Донецк. Там мы занимались организацией митингов, налаживали связи с «Донецкой Республикой» [общественное движение, стоявшее у истоков революции в ДНР]. Потом произошла революция, в которой мы приняли посильное участие. Одними из первых были в ОГА, захватили администрацию вместе с «Донецкой Республикой» и множеством негодующих граждан.

После завершения основных событий в Донецке мы решили ехать в Краматорск: в это время там уже начиналась «АТО».

АТО. Это был первый случай, когда в крупный населённый пункт украинские власти ввели войска. Мы разливали коктейли Молотова, наши бойцы поджигали пустой общественный транспорт на улицах, чтобы создать препятствия для ворвавшейся в город бронетехники. ВСУ ещё тогда могли взять Краматорск, но они увидели пылающие маршрутки и троллейбусы, развернулись и поехали восвояси. Затем начались первые бомбёжки Славянска, и в мае месяце мы уехали туда.

Оборона Славянска. Приехав днём в город, уже вечером мы получили оружие. Мы были в Славянске в период пика боевых действий, когда его обстреливали артиллерией ежедневно. Однажды отцы-командиры спросили у нас: есть ли добровольцы для восстановления водоснабжения города? Укропы разбомбили водопровод. Вчетвером мы поехали с бригадой ремонтников-сварщиков, за день до этого их обстреляли. 8 часов мы лежали в поле. Магистраль водопровода, которую взорвали укропы, располагалась между Семёновкой и Карачуном. Я лежал, глядя на Карачун, и видел, как гаубицы бьют по Семёновке. Заварили водопровод, приехали в город, там уже была вода, но на следующий день укропы разнесли подстанцию, и воды всё равно не стало.

Донецк. Потом был вывод войск из Славянска. Выходили по «зелёнке», взяв местные автобусы и маршрутки. Мы ехали, выше головы летали трассеры, били украинские зенитки, но они не могли нас поймать, потому что мы двигались в ложбине.

По приезде нас определили в роту охраны первых лиц государства. Там мы просидели месяц и уехали оттуда в Луганск, потому что хотели более активных действий.

В Луганске мы служили в роте специального назначения «Мангуст». Это такой луганский спецназ. Так, в Донецке есть подразделение Моторолы, а там аналогичное подразделение Мангуста. В ноябре я отправился в посёлок Сокольники, удерживаемый нашими ребятами.

Сокольники. Я приехал уже после знаменитого боя, состоявшегося 5–6 ноября. Укропы очень долго соображали, что произошло, как за несколько часов 24 человека перебили 247 их солдат. После этого они решили отомстить и с 12 ноября начали уничтожать Сокольники.

Я приехал уже в постапокалипсис, деревня была уничтожена, вокруг всё сгорело. В каких-то серьёзных боях я там не участвовал, много стрелял, но это не был прямой контактный бой. Я был оператором ПТУРа, «Утёса» и СПГ. На всём этом приходилось играть одновременно, бегать от одной позиции к другой.

Была история, когда в течение двух суток на нас вылезала по нейтралке и поливала укроповская «ЗУшка». На третьи сутки мне пришлось отгонять её из «Утёса», расстреливая ленту на слух, по звуку работающего двигателя.

Медаль. После обороны Сокольников мы воевали в медвзводе, в усилении. В наши обязанности входила охрана врачей и вывоз раненых с позиций. Именно этим мы и занимались в Дебальцеве.

Еще до котла наше подразделение выдвинулось в сторону Дебальцево, стояли в Стаханове. Тогда случился кровопролитный бой под Троицком. Наши пытались взять укрепрайон укропов, но из этого ничего не получилось. Нужно было забирать оттуда ребят. Там был, что называется, «пиздорез», никто не хотел ехать, потому выбор пал на нас, как идейных российских добровольцев. Ну, мы и поехали. У нас было всего две «маталыги» [бронетранспортер МТ-ЛБ], наша и ещё одного такого же идейного товарища.

После этого боя внутри нашей «маталыги» остался толстый слой крови и соляры. Точно не знаю, сколько раненых мы подобрали, но по крайней мере тридцать человеческих жизней мы спасли, плюс эвакуировали нашу разведку.

За эту операцию меня представили к награде.

Apocalypse now. После этого было Дебальцево. Туда мы поехали, когда уже образовался котёл. Мы вломились на разбитые укроповские позиции ближе к ночи. Начали их обследовать и потеряли одного бойца. Пошли его искать и наткнулись на группу отступающих укропов.

– Здорово, хлопцы!

– Здорово. А вы Малого не видали?

– Ни-ни, не знаем такого.

Мы понимаем, что это укропы, а укропы понимают, что это мы.

– Ну ладно, ребята, мы к вам завтра на позиции приедем. Вас уже не будет?

– Ни-ни, не буде.

Решили лишнюю кровь не лить, мирно разошлись.

Мы пришли на следующее утро в 6 часов, и там нам открылся весь этот апокалипсис. Столько укроповских трупов мне еще не приходилось видеть. Они складывали трупы своих солдат в штабеля в чёрных «американских» мешках. Этими мешками было забито всё, что можно. Своих раненых они бросили, и те замёрзли насмерть. Закоченевшие мертвецы лежали на носилках. Было видно, что им оказывали медицинскую помощь: руки-ноги перемотаны, валяются шприцы, ампулы от обезболивающего и антишока.

Будучи фанатом фильма «Апокалипсис сегодня», я нашел две колоды карт и ходил по полю, раскидывая их на трупы врагов. Обе колоды ушли вчистую. «Это кощунство», – упрекнули меня товарищи. Стоя посреди выжженного поля, разорённых окопов и разбитой укроповской техники, я ответил: «Нет, это апокалипсис сегодня».

Дмитрий Колесников, март 2015

Храброе сердце

Мой коллега Серёга, вечно намекающий на то, что свои сутки/трое он подрабатывает в каких-то «о-очень серьёзных структурах», уже целый год кричит, что сейчас «мы с Путиным» всех порвём, одновременно вспоминая первую чеченскую и православие. Но он никуда не поехал, да и вряд ли поедет куда-то дальше булочной без разрешения жены. Ещё один знакомый – охотник Димон – всё время рассказывает про свои карабины (которые и нарезные, и дорогие, и с оптикой, и с ночниками), про то, как два раза в неделю тренируется в тире, как попадает в какую-то монету с какого-то расстояния, а потом хвалится фотками героически убитой, в соавторстве с ещё пятью «боевиками», дикой свиньи. И, конечно, он за то, чтобы «мочить бандеровцев», но он никуда не едет. Предприниматель дядя Саша, бывший подпол, выросший в Харькове, ненавидящий «вообще всех хохлов», узнав, чем я занимаюсь, пожертвовал лично мне в руки СТО рублей на Донбасс и улетел в Майами…

А Вильям взял и приехал к нам! Номер, определившийся на телефоне, был какой-то невообразимой длины, что свидетельствовало о его явно инопланетном происхождении. Мужской голос, прорываясь через шумы галактики, быстро говорил по-английски. Не разобрав ни единого слова, я в ужасе положил трубку и послал вежливое смс с адресом электронный почты и просьбой изложить всё в письменном виде. Ответ пришёл очень быстро: «Здравствуйте, я Вильям из Шотландии, 33 года, хочу вступить в интербригады и сражаться за Новороссию, у меня открыта виза, когда я могу приехать? К сожалению, никакого военного опыта не имею». Такая простота и решительность показались мне странными, подумалось о том, что какой-нибудь британский геймер с внешностью Гарри Поттера окончательно свихнулся в своём виртуальном мире, а здесь его придётся учить шнурки завязывать. Но я вежливо ответил, что надо всего лишь купить билет на самолёт до Москвы, а здесь уж мы встретим, разместим и «поможем чем сможем». Через пару дней Вильям прислал мне сообщение, в котором указывалось время прилёта и номер рейса. Также было решено, что несколько дней до отправки на Донбасс он проведёт у меня в гостях.

В аэропорту Домодедово я встретил никак не Гарри Поттера, но британского солдата времён лучших лет империи. Коротко стриженный спортивный молодой мужчина, слегка рыжеватый, одетый почти по-военному, с большой армейской сумкой-вещмешком, напоминающей мешок боксёрский, только цвета хаки. Мы пожали друг другу руки, как, наверное, это делали солдаты армий союзников в 44-м.

Пока шли к машине, выяснилось, что Вильям понимает меня гораздо лучше, чем я его, потому как шотландский английский отличается от классического почти так же, как русский от украинского. Шотландец, конечно же, попытался влезть в водительскую дверь – и как они там живут со своим правосторонним движением?! По дороге мы первым делом приступили к обсуждению организационных вопросов. Вильям прилетел по туристической визе, которая заканчивалась через двадцать дней. На мой вопрос о том, сколько времени ему хотелось бы провести на Донбассе, он, не колеблясь, ответил – год. Тут уже мне стало стыдно за свои «героические» три недели в ополчении. Было решено, что юридически он останется в России, так как за просроченную визу грозит лишь пятилетний запрет на въезд, а все остальные варианты приведут к гораздо более значительным проблемам. На предложение перейти границу где-нибудь вброд и через лес он ответил: «no problem». Здесь я вспомнил нескольких «самоотверженных» водителей, которые хоть и помогали нам, но наотрез отказывались даже официально заехать на «ту сторону».

Потом мы пытались рассказать друг другу о себе. Вилли (было решено, что Вильям – это слишком пафосно, почти Шекспир) рассказал, что он простой шотландский рабочий, занимался дорожными работами. Для всех, кто думает, что на священном Западе золотые даже унитазы, озвучу его зарплату: 600 фунтов (это около тысячи долларов в месяц) – совсем не вызывающе, учитывая, что Британия страна не дешёвая. В отличие от московских мажоров для него, оказывается, практически недоступна такая экзотика, как Таиланд и Доминикана. Вилли был только в Египте, на Кипре и иногда ездит на автобусе по Европе, а по Шотландии он ездит (внимание!) на «Ниве», так как живёт в горной местности, и работа его связана с плохими дорогами. Его шикарные ботинки британской армии оказались, как и вся остальная форма, купленными в секонд-хенде. Но, как я понял, его вообще не напрягает материальное положение, он абсолютно доволен тем, что имеет всё необходимое плюс деньги на матчи «Глазго Рейнджерс».

Мне стало очень интересно понять, зачем же он решил поехать на такую далёкую для него войну. Оказалось, что Вилли вовсе не шотландский сепаратист. Он участвовал в референдуме, но голосовал против независимости. По его словам, экономически от вдруг случившейся самостоятельности смогут выиграть только определённые местные элиты, но никак не большинство шотландцев (кто там у нас выиграл от распада СССР?). Национального же угнетения у них нет, причём оно действительно было, но страсти улеглись окончательно почти двести лет назад. Да он, собственно, не очень хорошо разбирался в тонкостях истории России и Украины, чей там Донбасс был сначала и чьим и почему стал потом, чем вообще русские отличаются от украинцев… Тогда зачем же он здесь?

Когда я понял, то испытал настоящее смятение чувств! И гордость, и горечь, и обиду, и надежду. Чтобы лучше понять Вилли, мне пришлось вспомнить ещё и Иштвана, немолодого уже венгра, которого ещё осенью я встречал в Москве и помогал организовать ему «трансфер» в Луганск. Он говорил почти то же, что и шотландец, хотя их разделяли многие годы и километры. И Вилли, и венгр ехали воевать, причём именно воевать, а не кормить каких-нибудь голодных, за Новую Россию (они же не говорят «Новороссия», по-английски это звучит «New Russia»), да и за Россию вообще! За Россию, в которой они видят альтернативу тому, что не устраивает их в собственных странах.

Вилли ненавидит обожаемую нашими либералами Тэтчер за то, что она оставила без средств к существованию два миллиона шахтёров, венгр ненавидит американцев за то, что они гораздо беспардоннее нагибают Венгрию, нежели это делал Советский Союз. На кого им ещё надеяться, кроме России, тем более что они почему-то связывают нынешнюю Россию с «первым в мире государством рабочих и крестьян». Они видят, что на нас ополчился весь их «цивилизованный мир», и поэтому едут помогать, причём сразу на передовую. Отсюда и гордость за то, что на нас смотрят с надеждой, и стыд за то, что мы совсем не такие, какими нас хотят видеть лучшие люди в других странах. То, что они всё ещё в плену у Советского мифа, – только в плюс им и жестоко в минус нам, детям всё потерявших родителей.

Вилли провёл у меня в гостях три дня. Судя по тому, какой любовью к Вилли прониклись мои собака и кошка, он не мог быть плохим человеком.

Выехали на третий день поздним вечером, рулили по очереди и ещё до обеда следующего дня были на границе с Луганской республикой. Трое шатавшихся по ближайшей к пункту пропуска улице юных алкоголизированных гопников с опаской, но всё же согласились перевести «интуриста» и ещё одного нашего товарища «вчёрную» за достойный магарыч.

Парни, сняв обувь и закатав повыше штанины, бодро перешли вброд абсолютно ледяную речушку, которая по совместительству является «священной» границей РФ. Я уже ждал их на той стороне. Дорога до Луганска, остаток дня и ночь, прошла без происшествий. На следующее утро мы двинулись в Донецк, было решено определить Вилли в донецкий отряд «Интербригад».

По дороге заехали в гости к нашему товарищу, который за несколько месяцев до этого был тяжело ранен – потерял ногу. Познакомившись с ним, с его матерью, посмотрев на то, в каких условиях живут люди в маленьком луганском селе, Вилли очень спокойно и серьёзно сказал мне: «I will fight and die here!» Я подумал, что такого друга мне всегда не хватало…

Уже к вечеру были в Донецке, где тут же начались, как потом окажется, двухмесячные хлопоты с определением Вилли в «стройные» ряды армии ДНР. Но это уже другая история, требующая отдельного рассказа. Скажу только, что после целой череды злоключений, кражи и возврата вещей, идиотского ареста и двух недель «на подвале» по абсурдному обвинению в шпионаже, после всё-таки состоявшегося зачисления в подразделение и выдачи донецкого военного билета Вилли мечтает только о скорейшем попадании куда-нибудь под Широкино или в Аэропорт.

Мы успели немного поговорить, когда я снова приехал в Донецк через два месяца после того, как оставил там этого человека с храбрым сердцем. Я передал ему новую форму, он не хотел выделяться в своей британской, обсудили работу их солдатской столовой и тяжёлую судьбу бродивших рядом бездомных собак. Он пожаловался, что его взвод никак не отправят на передовую. Когда мы прощались, он закончил своей фразой, сказанной два месяца назад, но заметно её удлинив: «I will fight and die here, I only hope it is for the people of the Donbass and not a political view». («Я хочу сражаться и умереть здесь, я надеюсь сделать это только для людей Донбасса, а не ради каких-то политических взглядов и целей!»)

Доктор Борменталь, июль 2015

Мангуст

Автор текста Артём Прит – уроженец н.п. Красный Луч, ЛНР, нацбол с 10-летним стажем. Рабочий, четыре года отдал шахте. Активный участник весеннего восстания в ЛНР. Два месяца он проработал в тылу, помогая выстраивать систему снабжения, участвовал во многих акциях, затем вернулся в Луганск и вступил в ополчение.

Освоил несколько военных специальностей, в итоге стал штурмовиком. В этом качестве участвовал во многих боевых операциях вместе с легендарным Мангустом. Показал себя очень хорошим солдатом.

В бою под Сокольниками 12 ноября 2014 года Артём Прит оказался на острие атаки Нацгвардии Украины, стремившейся окружить позиции ополчения. Принял на себя первый удар, был тяжело ранен в брюшную полость и ногу. Врачи долго боролись за его жизнь. Артём потерял ногу, но нашёл силы выжить.

Я вернулся к себе на родину в ЛНР в июле 2014-го вместе с нашей «гуманитаркой». Вступив в батальон «Заря», я сразу поставил себе задачу – как можно быстрее попасть на передовую, участвовать в боях. Взвод нацболов только формировался, но я узнал, что на передовой требуются минёры, и записался на учебу. После обучения теории и практике мне предложили остаться у них в части либо перевестись в спецвзвод «Мангуст», который был тогда сформирован в основном из солдат-штрафников и совершал смелые разведывательно-боевые действия.

Про их командира – позывной Мангуст (в миру Александр Стефановский) – многие ополченцы отзывались с восторгом. Например, говорили, что однажды он отогнал вражескую технику с пулемётом в руках, при этом одна рука была перебинтована после ранения, а на ногах шлёпанцы. За его голову украинским карателям обещают огромную сумму денег. Конечно, я написал рапорт о переводе в этот взвод, и меня вскоре отвезли в район Каменный Брод, где он располагался.

Когда меня и ещё одного нового минёра подвели к командиру, я увидел молодого мужчину с чёрной кучерявой бородой и загорелым лицом. На нём были обычные камуфляжные штаны и куртка, на ногах старые кеды. На голове выстрижены клочки волос и следы от швов – последствия ранения минными осколками. Он отвёл нас в казарму, где спал сам, и предложил соседние свободные кровати.

Автоматов не хватало, поэтому сначала мне выдали «ПКМ», но минёр-разведчик с пулемётом – это слишком, и вскоре «ПКМ» сменили на «АКМС». Подъём обычно объявляли в пять утра, и вскоре основная часть бойцов отправлялась на ежедневный боевой выезд. Операции отличались дерзостью, за что однажды нас, группу пехотинцев из одиннадцати человек, разъярённые «укропы» накрыли из ГРАДа. Несколько раз, когда уже отработала и отступила наша боевая техника, уже под пулями противника нам приходилось закладывать мины. Но ни с чем не сравнить то чувство радости, когда я и мой напарник узнали, что на заминированном нами квадрате подорвалась вражеская БМП!

В бой наш командир всегда шёл впереди всех, за что его уважали бойцы. Он был идеалистом и сторонником левых идей (над двумя КПП и над всеми нашими БТРами и БМП развевались красные флаги). Часто, выступая перед бойцами, он говорил не только о социальной справедливости, но и о любви к русской нации и истории, цитировал Льва Гумилева и Че Гевару, мечтал о новом революционном обществе в молодой республике.

Взаимоотношения во взводе сложились братские, справедливые, настоящие. Если между бойцами возникал конфликт, то отношения было принято выяснять в кулачном бою. Народное ополчение – люди разные, поэтому были и наказания. Наказывал Мангуст нерасторопных или накосячивших солдат, заставляя отжиматься от пола. Мы и сейчас любим вспоминать одну историю. Однажды рано утром, пробиваясь на боевое задание, уже перейдя наши огневые позиции и направляясь к тогда уже занятой врагом РЛС, Мангуст заметил, что у гранатомётчика нет второго номера (солдат, несущий заряды для гранатомёта). Всем нам пришлось становиться в стойку и отжиматься. Наверное, если бы «укропы» увидели эту картину – целый взвод солдат, подойдя в упор к противнику, отжимается на разбитом минами асфальте, то отступили бы ещё тогда.

Нужно добавить, что даже в самых критических ситуациях Мангуст сохранял ясность ума, поэтому наш взвод нёс минимальные потери.

4 августа со стороны района Вергунка была совершена очередная попытка прорыва украинской Нацгвардии. Мы с боями отогнали карателей, которые, отступая, совершали поджоги.

Утро следующего дня началось с подъёма в 4 утра – отправились на вылазку. После перестрелки в «зелёнке» и предварительного минирования мы ушли под вопли раненого «укропа». Вернувшись в расположение и узнав о повторном прорыве на Вергунке, наш взвод во главе с командиром отправился туда. Завязался неравный бой, в котором и погиб наш командир. Нас было сравнительно мало, у противника боевая техника и много пехоты, а подмога к нам так и не пришла. Едва успевая загружать в машины «300-х», мы отступили. На следующий день наступление карателей захлебнулось, и только тогда мы смогли забрать тела погибших.

Рядом со мной пустая кровать, на которой сложена военная форма. Сверху лежит камуфляжная кепка с прикрепленной к ней красной звездой, осколком мины вырван клок ткани, за что Мангуст называл ее «бронебойной» и хотел передать её сыну. На родине в Перми у него осталась жена и трое детей.

После назначения нового капитана жизнь взвода стала более умеренной. Кроме огневых позиций в Камброде мы заняли боевые позиции под посёлком Хрящеватое, где велись бои. Находились под постоянным обстрелом, включая и фосфорные снаряды: ночью это было похоже на гроздья салюта, падающие вниз.

Артем Прит, ноябрь 2014

Позиции

Войну можно застать в разных образах. Это может быть артобстрел, время, когда солдаты, забившись в зинданы-блиндажи, с замиранием сердца ждут следующий прилёт и, наконец дождавшись, закрывают голову руками, зная, что это их не спасёт. Будто всадник апокалипсиса по имени Война несется где-то в поле. Скачет по камням, и стальные копыта его разбивают эти камни на тысячу осколков, и всё это в тебе, в твоей голове, в груди.

Это может быть образ ночной перестрелки. Когда над головой жужжат пули, а темнота вокруг озаряется вспышками, когда рядом горят дома, а твой «АГС» выискивает пулемётное гнездо противника, ориентируясь на трассера. Пули – не так страшно. Секрет в том, чтобы заставить себя не верить в смерть от пули. Ну как же такой маленький кусок металла может тебя убить?

А может, это будет мирная картина. Изрядно посечённое осколками Дебальцево. Двор. Хрущёвки. Бабушка протягивает бельевую верёвку от дерева к стволу ПКТ на сгоревшей «маталыге».

Но это был самый отвратительный образ из возможных. Сука, холодно. Трижды грёбаный собачий холод. Середина апреля, и мы в чёрно-зелёной жиже, позиция с символичным названием «Яма». У нас нет зимней формы, потому что «через пару недель потеплеет». Желая не сдохнуть от холода, мы умудрились из рулона пленки, кусков гнилых одеял и пары плащ-палаток соорудить себе жильё. Из отверстия в «стене» торчала труба отстрелянного огнемёта «Шмель». Она выполняла функцию печной трубы. Этот дом построил я и поэтому решил дать ему гордое имя «Джихад-палатка».

С продовольствием перебои. Чая, хлеба и сигарет вообще нет. 11 бойцов взвода отправились в госпиталь с воспалением лёгких. На улице уже две недели без перебоев идёт дождь. И тут же замерзает на нас ледяной коркой. Корка льда – не так плохо, если вдуматься. Когда ты покрыт льдом толщиной в сантиметр, то и ветер не страшен. На позициях стоим сутки через сутки, а по причине нехватки личного состава приходится всё время кого-то заменять, и добрее мы от этого не становимся.

Звонок на «тапик». Полевой телефон 1957 года модели… Такие никогда не выйдут из моды. Надёжнее рации и просты в использовании. Поднимаю трубку:

– «Яма», ответь «Красным Вратам». «Яма», ответь «Красным Вратам».

– «Яма» на связи.

– Кто конкретно?

– Творог.

– Через полчаса через вас будут наши разведчики отходить. Не пошмаляйте их там…

– Да мы их хрен увидим. На улице хера своего не видно, когда ссышь. (Смеётся.).

– Разве только пусть волков опасаются. Тут волки воют.

– Да то не волки… То друзья твои на высотке мёрзнут (смех).

То были волки. Не знаю, почему не ушли от войны. Один из них даже приходил к нам. Мы недолго смотрели друг на друга. Я не боялся его и не стал хвататься за автомат. Кинул ему галету с маргарином, но он отказался. Гордый зверь. Ему нужно мясо, но не моё. Волк – пёс войны, зверь Даждьбога. Я посчитал его появление хорошим знаком.

Ну вот, через полчаса наша с другом Студентом смена. Студент спит спокойно, а я мёрзну. Ботинки уже давно прохудились. Пытаясь согреть ноги, я совершил ошибку и грел обувь над открытым огнём, не снимая. Подошва расплавилась. Расплавилась со временем и осенняя куртка, а отчасти просто сгнила. На высотке одинокий окоп, непроглядная тьма и ливень. Найти бы ещё подъём наверх… А говорят, романтика войны. Да ну на х..!

Творог, январь – февраль 2016

Детская деревня

Сокольники – небольшая деревня под Луганском. Все дома расположены фактически на одной длинной улице. Стоят вперемешку разбитые и полуцелые, скрывая внутри себя тяжёлые картины.

Эту деревню, точнее эту улицу, с одной стороны блокирует украинская армия, а с другой – Нацгвардия. Обе ежедневно бомбят позиции ополчения, иногда перестрелки идут часами. Разрывы от мин лежат на снегу широкими, чёрными пятнами. Пустыми, бессмысленными и молчаливыми глазницами смотрят на улицу небольшие одноэтажные дома.

Одна из причин исхода местных – перебитая ЛЭП, которую украинские военные уничтожили первым делом.

Жили здесь небедно. В каждом дворе – большие загоны для скота, курятники, брикеты соломы под навесами. В каждом доме скважины вместо колодцев. В каждом дворе погреба-ледники, забитые вареньями, соленьями, компотами, картошкой и, конечно же, украинским салом. В одном из таких погребов я и обосновался с бойцами, державшими ближайшую позицию.